Танец призраков

      Странная встреча произошла в Орлеане, святой отец. Там, на постоялом дворе, где я остановился переночевать, ко мне подошел некий человек. Черты его лица показались мне знакомыми, но я никак не мог вспомнить, где его видел. Может быть, это был один из вездесущих иезуитов? Одно время, сразу после своего бегства из Шотландии, я очень близко сошелся с иезуитами… Да, святой отец, я не рассказывал вам этого, но к чему об этом было рассказывать? Не считаете же вы грехом мое общение с воинами Христовыми?       Да-да, мне очень помогли связи моего доброго падре Сиаги, который не раз появлялся в моей жизни в трудные минуты…       Я думал, святой отец, что иезуиты станут той могущественной тайной силой, которая заставит сильных мира сего прийти на помощь королеве Шотландской. Увы, я довольно быстро в них разочаровался. Иезуиты ничем не отличались от прочих: они много обещали, но мало делали. О, если бы все они были такими, как мой добрый падре Сиага!       Что? Да, быть может, вы правы, святой отец – должно быть, я напрасно упрекнул достойных отцов иезуитов в бездействии. Но они стали плести непонятные мне интриги, которые лишь ухудшали и без того отчаянное положение нашей несчастной королевы… У меня есть основания подозревать, святой отец, что именно иезуиты сыграли свою зловещую роль в гибели несчастного Нортумберленда. Я знал, что они вели беседы с Норфолком, и именно после этих бесед он принял роковое решение не оказывать помощь восставшим. И я не мог понять, почему иезуиты столь упорно и скрытно противились нашим планам? Ведь они прекрасно знали, что власть английской королевы в тот момент висела на волоске. Чуть-чуть больше решительности и власть еретиков над Англией сейчас была бы не более чем воспоминанием! Поведение иезуитов было для меня загадкой. Орден Иисуса преследовал какие-то свои, известные только ему цели, и эти цели никак не совпадали с нашими. Поэтому-то святой отец, я и решил сторониться иезуитов и с некоторых пор делал все, чтобы они не проникли в наши новые замыслы. Даже в общении с падре Сиагой я стал более сдержан, хотя этого достойнейшего человека мне упрекнуть было не в чем.       Теперь вам понятно, святой отец, что человек, которого я поначалу принял за иезуита, вызвал у меня подозрения.       - Что вам угодно, сударь? – нелюбезно осведомился я, когда он явился в жалкую комнату, которую я занял на постоялом дворе в Орлеане.       - Я пришёл поговорить с вами, о некоторых вещах, граф.       - Я вижу, вам известно, кто я. Но я не знаю, кто вы, сударь.       - Мое имя Вителли. Я нахожусь на службе у его величества короля испанского.       - Вителли? Черт возьми! Я дрался некогда с одним Вителли в Брюсселе пару лет назад. Он имел дерзость оскорбить меня и мою королеву.       - О, мне хорошо известна эта дуэль! Ведь вы дрались с моим братом, - невозмутимо произнес этот человек.       Я вздрогнул.       - Вот как! Теперь понятно, почему ваше лицо показалось мне знакомым: вы очень похожи на своего брата.       - Очень похож, граф.       - Но что вам от меня угодно? Ваш брат пытался убить меня, и это была не простая ссора. Вашему брату приказали убить меня.       - Это была всего лишь дуэль, граф.       - Но мне известно, кто стоял за спиной вашего брата.       - Что вы имеете в виду, граф? – с недоуменным видом сказал этот человек, и я не знал, притворяется он или говорит правду       - Иезуиты! Это они натравили вашего брата на меня! Не так ли?       - Не стану этого подтверждать, граф, - спокойно отвечал Вителли. – Однако и отрицать не стану. Достоверно мне об этом ничего неизвестно.       - Ну, вот видите, - сказал я, даже не пытаясь скрыть иронии, - я был прав в своих догадках. Кстати, как поживает ваш брат?       - Понятия не имею, граф. Я давно его не видел. Мне даже не известно, жив ли он.       - Впрочем, судьба вашего брата меня не интересует, - сказал я, пожимая плечами. – Пусть он пребывает, где ему заблагорассудится, на земле или в аду.       - Признаюсь вам, граф, я тоже нисколько не интересуюсь, что сталось с моим братом. Надеюсь, он пребывает в добром здравии. Если же нет… То, значит, нет.       - И всё?       - И всё.       - Что ж, это, по крайней мере, откровенно. Но всё-таки, что вам от меня нужно?       - Один человек просил меня напомнить вам о некоем уговоре, который был некогда заключен между ним и вами.       - Право, сударь, за свою жизнь я встречался со столькими людьми и заключил столько уговоров и договоров, что…       - Этот уговор был заключен в марте нынешнего года, в одном доме близ Лондона. Я снова вздрогнул.       Реффилд! Это был посланец Реффилда, святой отец.       - Я рад, граф, что у вас такая чудесная память, - сказал Вителли с улыбкой. Он явно умел читать по лицам.       - Что ж, можете передать этому человеку мою признательность за то, что он проявляет такую заботу обо мне, и… я думаю, на этом мы можем расстаться?       - Простите, граф, но у меня есть к вам письмо от этого человека.       - Вот как!       И Вителли подал мне письмо, запечатанное обычным красным сургучом безо всякого герба.       Я торопливо распечатал конверт. В письме было следующее:       «Граф, ваше приключение в Антверпене наделало много шума в Лондоне. У сэра Уильяма Сесила из-за этого были большие неприятности, и он едва не лишился высокого доверия, однако смог выкрутиться из сложной ситуации благодаря свойственной ему ловкости. Но если ему опасность не угрожает, по крайней мере, в тот момент, когда я пишу эти строки, то опасность для вас увеличивается не по дням, а по часам. Учтите, кое-кто в Лондоне получил известия о том, что вы намерены отправиться в Испанию. Судя по всему, этот кто-то больше не хочет устраивать вам сюрпризы подобные тому, что был приготовлен для вас близ Кале, однако другие сюрпризы могут не заставить себя ждать. Будьте же осторожны. Ни в коем случае не пытайтесь добраться до Испании морем. Во всех французских портах есть соглядатаи. Если вы сядете на корабль, эти люди сразу дадут сигнал английским судам, которых сейчас немало близ берегов Франции. Тогда за вами бросятся в погоню, и это приключение может не закончиться для вас столь же благополучно, как приключение в антверпенском порту, и вы вполне можете увидеться с достопочтенным доктором Стори, который получил квартиру в очаровательном местечке под хорошо известным вам названием Маршалси. Кроме того, учтите, за вами охотится некое могущественное братство, о котором вам может кое-что рассказать податель этого письма. Членов этого братства вам следует опасаться больше всего. Они вас будут подстерегать не только на море, но и на суше. Впрочем, советую вам не особенно доверять и человеку, который вручит вам это письмо. Меня он никогда не выдаст (ибо на это есть веские причины, о которых я умолчу), а насчет вас – не знаю. Постарайтесь расстаться с ним как можно скорее. Наконец, граф, хочу заверить вас, что у меня нет ни малейшего сомнения в твердости и неизменности вашего намерения оставаться верным заключенному нами договору. Более того, я прошу вас действовать как можно решительнее, ибо положение мое осложняется с каждым днем и время не терпит.»       Подписи не было, но можно было не сомневаться в том, что письмо это действительно написал Реффилд. Видно, он и впрямь попал в отчаянную ситуацию, раз при всей своей осторожности написал это письмо и отправил мне, да еще в роли курьера выбрал столь подозрительную личность.       Я сжег это письмо в пламени свечи. Вителли с равнодушным видом следил за тем, как бумага превращается в пепел.       - Интересно, - не в силах удержаться от улыбки, осведомился я, - давали ли вы, сударь, кому-нибудь это письмо, прежде чем вручить его мне?       - Не понимаю вас, граф, - спокойно отвечал этот человек. – Кому я мог давать это письмо?       - Право, не знаю сам. Может быть, слугам милорда Сесила или духовнику герцога Альбы, к примеру… Какая разница!       - Граф, я получил это письмо из рук известного вам человека. Кроме него и вас содержание этого письма никому не известно. Даже я не знаю, что в нем было написано. Впрочем, думаю, что вряд ли мне удастся вас в этом убедить.       - Не удастся, сударь. Но это не имеет значения. Во всяком случае для вас. Однако в письме говорилось о некоем братстве, которое за мной охотится.       - Да, мне это известно.       - Это иезуиты?       - Нет, граф. Насколько я знаю, отцы иезуиты не питают к вам особой любви, но в данный момент интересуете их не вы.       - Кто же интересует иезуитов?       - Его светлость герцог Норфолк.       - Норфолк? – удивленно переспросил я. – Он имел несчастье чем-то не угодить почтенным отцам иезуитам?       - Наоборот, отцы-иезуиты очень его любят. Любят настолько, что готовы отправить его на эшафот. Они почему-то уверены, что лишь казнь Норфолка может пробудить в английских католиках гнев против королевы Елизаветы. Поэтому иезуиты только и ждут, когда герцог бросится в какой-нибудь заговор, чтобы выдать его Сесилу.       - Гм, история с Нортумберлендом могла бы кое-чему научить святых отцов, - заметил я.       - Святые отцы предпочитают не замечать собственных глупостей.       - Очень мудро с их стороны. Впрочем, иезуиты не слишком меня интересуют. Что это за таинственное братство, о котором меня предупредили в этом письме?       - Ах, граф, это очень странное братство! Вы когда-нибудь слышали о катарах?       - Еще бы! Но их всех сожгли на кострах еще три века назад.       - Не всех, граф.       - И что же? Не хотите ли вы сказать, что кто-то еще следует этой ереси, которая была уничтожена триста лет назад?       - Не только хочу сказать, но и говорю это!       - Гм! Что ж, пусть будет так. В конце концов, в южной Франции, через которую мне предстоит проехать, осталось немало тайных обществ и братств, которые поклоняются кому угодно кроме Господа Бога. Конечно, все они заслуживают того, чтобы их сожгли заживо, как в старые добрые времена. Но что мне за дело до них?       - Вам, граф, действительно нет до них никакого дела. Зато им есть дело до вас.       - Им? – я не в силах был скрыть изумления. – Им есть дело до меня?? О чем вы, сударь?       - Граф, - спокойно произнес Вителли, - вы, должно быть, знаете, что о катарах ходит много легенд и небылиц.       - Мне достаточно знать, что они были колдунами и поклонниками дьявола, - холодно сказал я.       - Неправда, граф. Всё было совсем не так.       - Вот как, сударь? Уж не принадлежите ли и вы к этому учению? Берегитесь, ибо я не испытываю к нему ни малейшей симпатии!       Вителли лишь улыбнулся в ответ.       - Граф, - произнес он, - катары не поклонялись дьяволу. Но не будем вести теологические споры. Думаю, это не интересно ни вам, ни мне.       - Однако что от меня нужно этим сумасшедшим?       - Перстень, который украшает вашу левую руку.       - Перстень? – удивленно переспросил я, взглянув на огромный перстень, который некогда принадлежал королеве Марии, затем Норфолку, затем Альбе, а теперь сверкал на безымянном пальце моей левой руки.       - Да, именно этот перстень. Я вижу его впервые и должен признаться, что он великолепен! Ведь королева Мария получила его в наследство от своего покойного супруга, Франциска Второго, короля французского, не так ли?       - Совершенно верно, сударь, но что с того?       - А известно ли вам, как этот перстень попал в руки французского короля?       - Не имею ни малейшего понятия. Да и какое это имеет значение?       - Для вас - действительно никакого, граф. Но кое для кого – огромное.       - Что вы хотите сказать?       - Я не буду вам рассказывать всю историю этого перстня, граф. Она слишком запутана и таинственна. Скажу лишь, что некогда этот перстень принадлежал епископу катар Бертрану Марти.       - А! Тому, что был сожжен в Монсегюре?       - Совершенно верно.       - И?       - И последователи Бертрана хотят получить этот перстень.       - Зачем?       - Видите ли, граф, среди катар есть разные люди. Есть просто разбойники с большой дороги, которые не прочь получить добычу. Есть фанатики, которые считают, что вещь, принадлежавшая человеку, которого они почитают как святого, должна вернуться к его последователям. Наконец, есть люди, для которых этот перстень имеет совершенно особое значение. Но какое именно значение – они говорить не хотят.       - Вот как? – с любопытством сказал я. – А вам самому известно о значении этого перстня?       - Ничего определенного, – Вителли, который прежде смотрел мне прямо в глаза, теперь отвел взгляд. – Ничего определенного. Я, правда, слышал, что этот перстень приносит несчастье тому, кто им обладает, если этот кто-то не знает истинного назначения этой вещи, то есть не является посвященным.       - Ах, вот оно что!       - Да. И, согласитесь, граф, что история этого перстня наводит на определенные размышления.       - А именно?       - Например, им владел французский король Генрих Второй. Он погиб.       - По чистой случайности, на турнире.       - И всё-таки он погиб. Потом этот перстень перешел к его сыну Франциску Второму. Франциск Второй умер совсем молодым.       - Да. Но, насколько мне известно, он с рождения был хилым и много болел. Никто и не надеялся, что он проживет долго.       - Итак, Франциск Второй умер молодым. Этот факт нельзя опровергнуть.       - Действительно, нельзя.       - Затем обладательницей перстня стала вдова короля Мария Стюарт. Вам лучше меня известны горести, обрушившиеся на шотландскую королеву. Она и сейчас находится на краю гибели.       - Но она больше не обладает этим перстнем.       - Может быть, это и спасло ее от смерти? – равнодушно заметил Вителли.       Признаться, святой отец, по спине у меня пробежал холодок.       - Зато, - продолжал мой собеседник, - от смерти не спасся ваш брат, король шотландский. А ведь он тоже был обладателем этого перстня, который ему подарила супруга.       - Не будем об этом, - произнес я.       - Простите, граф.       - Дальше, сударь.       - Дальше – на короткое время обладателем перстня стал Норфолк. Он едва избегнул эшафота.       - Это правда.       - Затем перстень оказался в руках герцога Альбы.       - Насколько мне известно, герцогу ничто не угрожало.       - Просто вы не располагаете достаточными сведениями, граф. Впрочем, это неудивительно. Альба предпочитал держать в строжайшей тайне несчастья, которые обрушились на него с появлением этого перстня.       - Мне остается лишь поверить вам на слово, сударь. Или не поверить.       - Как вам будет угодно, граф. Наконец, перстень оказался у вас.       - У меня, - я говорил спокойно, но перед моим мысленным взором пронеслись все несчастья, все опасности, которые мне довелось пережить с тех пор, как я надел этот перстень на свой палец.       - Простите, граф, что вызвал у вас неприятные раздумья. Но вы сами попросили меня рассказать об этом перстне.       - Однако я так и не услышал ничего определенного. Ваш рассказ мог бы иметь успех в провинциальных замках, но смею вас уверить, в парижских гостиных вас подняли бы на смех.       - У меня есть извинение, граф, - с улыбкой, в которой, как мне показалось, сквозила ирония, отвечал Вителли, - мы ведь с вами находимся не в парижской великосветской гостиной и даже не в провинциальном замке, а на постоялом дворе близ Орлеана. Разве не так?       Ах, святой отец, я не мог удержаться от смеха, горького смеха!       - Вы правы, сударь. Черт возьми, вы тысячу раз правы. И все-таки, слишком многое мне кажется непонятным.       - Тогда спрашивайте, граф, спрашивайте! Я постараюсь ответить на ваши вопросы, хотя и предчувствую, что некоторые вопросы буду вынужден оставить без ответа.       - Посмотрим, сударь. Во-первых, какое отношение вы имеете к катарам или как там именуют этих еретиков? Вы ведь имеете к ним какое-то отношение, не так ли?       - Не скрою, граф, я имею к ним определенное отношение. Однако это все, что я могу вам сказать.       - Пусть так. Но какое отношение имеет к ним человек, который написал доставленное вами письмо?       - Реффилд? Никакого. Он знал, что это тайное братство существует и пытался сблизиться с ним во имя каких-то своих целей. Но у него ничего не получилось.       - Однако же ему было известно, что эти люди следят за мной.       - Это я ему сказал, - спокойно отвечал Вителли.       - А зачем?       - Чтобы иметь повод познакомиться с вами.       - Разве со мной так сложно свести знакомство?       - Вы известны своей недоверчивостью, граф. Нужен был человек, которому вы бы доверяли.       - Но зачем вам со мной знакомиться?       - Граф, я не вижу смысла скрывать, что явился к вам от имени тайного братства, о котором мы с вами говорили.       - Я уже догадался, сударь. Что же вы хотите?       - Мне кажется, что вы догадались уже и об этом.       - Вам нужен перстень?       - Совершенно верно.       - Вы шутите! Этот перстень принадлежал моему покойному брату! Этот перстень принадлежал моей королеве!       Вителли лишь улыбнулся и промолчал, глядя мне прямо в глаза.       - Сударь, - взгляд этого человека начинал меня раздражать, - сударь, я вас не понимаю.       - Граф, - тихо произнес Вителли, - я говорю вам откровенно: вам придется расстаться с этим перстнем.       - Вот как? Не хотите ли вы отнять его силой?       - Я? Нет. Во всяком случае не сейчас. Потому что не имею на этот счет приказа.       - Ах, вот как? То есть вы можете получить такой приказ?       -Я ничего не исключаю, граф. Но сейчас у меня есть другой приказ.       - Какой же?       - Предложить вам продать мне этот перстень.       - Продать? – удивленно воскликнул я.       - Да, граф, продать. Разве вам не нужны деньги?       - Гм…       - Кажется, именно о деньгах вы вели безуспешные переговоры с герцогом Альбой, герцогом де Гизом, наконец, с французским королем…       - Вы неплохо осведомлены, сударь, но все же недостаточно.       - Возможно, сударь. Впрочем, мне известно, что ваши беседы с герцогом Анжуйским увенчались успехом.       Я не смог удержаться от возгласа досады. И впрямь, в проклятом Париже ничто нельзя было сохранить в тайне.       - Принц пообещал вам деньги, но этих денег все-таки не вполне достаточно, и вы это знаете, - спокойно сказал Вителли. – К тому же…       - К тому же?       - К тому же, граф, некоторые тайные и очень влиятельные силы могут вынудить банкиров принца отказаться выдать вам деньги.       - Уж не свое ли тайное братство ли вы имеете в виду?       - Я не говорю ни «да», ни «нет».       - Учтите, сударь, меня бесполезно запугивать. Это пытались делать слишком многие, но ни у кого это не получилось.       Вителли пожал плечами. Это видимое равнодушие выводило меня из себя. Я едва удержался от того, чтобы не выставить за дверь этого болвана.       - Граф, нам известно, что герцог Анжуйский согласился пожертвовать вам десять тысяч экю на ваше предприятие.       - И что же?       - Мы предлагаем вам двадцать тысяч экю в обмен на этот перстень.       - Двадцать тысяч экю? – я едва не задохнулся. – Двадцать тысяч экю, говорите вы?       Эта сумма была неслыханной!       - Именно двадцать тысяч экю, - спокойно повторил Вителли.       - Вы шутите, сударь!       - Нисколько, граф.       Я молчал, напряженно глядя на Вителли. А он продолжал спокойно смотреть на меня, и, кажется, ему не было никакого дела до моего замешательства.       - Вы шутите, сударь, - повторил я, не в силах больше ничего сказать.       Вителли молчал. За окном темнело, и было слышно, как на ветру за окном поскрипывал ставень.       И тут… Не знаю, почему я поступил именно так. Но неожиданно для себя самого я спокойно и уверенно произнес:       - Сударь, я отказываюсь от вашего предложения.       На этот раз на лице Вителли появилось изумление.       - Вы отказываетесь! – воскликнул он. – Вы отказываетесь, я не ослышался?       Признаться, мне доставило удовольствие, что удалось, наконец, вывести из равновесия этого человека.       - Да, отказываюсь, - спокойно отвечал я.       - Но почему, позвольте спросить?       - Сударь, я о вас ничего не знаю. Может быть, вы – не более чем проходимец, решивший завладеть моим перстнем. Письмо барона Реффилда, которое вы мне доставили, ничего не доказывает. Барон не принадлежит к числу людей, которые пользуются моим полным доверием, скорее наоборот.       - Граф!       - Сударь, я понимаю, что вы можете воспринять мои слова как оскорбление. Что ж, вы вправе скрестить со мной шпагу хоть сию минуту. Кажется, я уже вполне оправился от раны, которую мне нанес достопочтенный барон Уолсингем.       - Нет, сударь, дуэль с вами не входит в мои планы, - холодно отвечал Вителли.       - Как вам будет угодно, - пожал я плечами.       - Но, граф, мне совершенно непонятен ваш ответ!       - Право, сударь, в жизни так много непонятного, что удивляться скорее приходится понятному. Вы не находите?       - Граф, это все пустые слова!       - И что же?       - Скажите прямо, что вы хотите в обмен на этот перстень? Точнее, сколько вы хотите? Тридцать тысяч экю? Это вполне возможно.       - Благодарю, нет.       - Сорок тысяч?       - Нет.       - Граф!       - Сударь, теперь я не отдам этот перстень и за миллион!       - Вы сошли с ума!       - Пусть так.       - Подумайте! В обмен на перстень, который приносит одни несчастья, вы получите сорок тысяч экю, которые вам необходимы, чтобы освободить королеву шотландскую и вернуть ей трон! Неужели этот перстень для вас дороже судьбы вашей королевы?       Я улыбнулся.       - Боюсь, сударь, нам с вами не найти общий язык.       - Граф, вы можете объяснить причины своего отказа?       - Вряд ли, сударь, вряд ли. Впрочем, может быть, вас устроит следующий ответ. Почему-то мне кажется, что, отдав вам этот перстень в обмен на деньги, я заключу сделку с дьяволом, а это принесет еще большие несчастья и мне, и моей королеве.       Вителли как-то странно посмотрел на меня. Быть может, он действительно решил, что я сумасшедший. Во всяком случае, он больше ничего не сказал, и, отвесив поклон, исчез за дверью.       А я, оставшись один, еще долго смотрел на мерцающий при свете свечи огромный рубин и мне все хотелось прочитать в этом мерцании тайну, за которую неведомое братство готово заплатить огромные деньги. Я был уверен, что этот перстень нельзя продавать. О да, я понимал, что таинственное братство не оставит меня в покое, что мне еще предстоят странные и, быть может, смертельно опасные встречи. Но я пережил уже столько опасностей, столько раз находился на краю гибели, что меня уже ничто не пугало. И, как знать, может быть, этот перстень, который некогда носила на пальце моя королева, на самом деле хранил и ее и меня, не давал погибнуть в самые страшные минуты, когда смерть казалась уже неизбежной… Как знать, как знать!       А за окном тревожно завывал ночной ветер, как будто на дворе была не весна, а поздняя осень или холодная, мрачная зима.       Ложась спать, я приказал слугам на всякий случай лечь поперек двери, чтобы никто не мог войти в комнату, не разбудив их. Кроме того, я сунул под подушку пистолеты, а в изголовье кровати положил шпагу. Но ночь прошла без всяких происшествий. Никто не пытался проникнуть ко мне в комнату, никто не пытался похитить мой перстень*. *** Я разослал гонцов во все концы Европы, Роберт. В Брюссель, Рим, Мадрид, Вену, Эдинбург… Леннокс исчез, и я понятия не имел, куда он направился из Парижа. Где он объявится, какое преступление он готовит. А здесь, в Лондоне, я бросил все силы на поиски Реффилда. У меня не было сомнений: Реффилд где-то рядом. Либо в самом городе, либо где-то в его окрестностях. И замышляет новый удар. Реффилд должен был вывести меня на Леннокса. Увы, оба этих изменника и заговорщика были дьявольски хитры. Иногда мне казалось, что все демоны преисподней помогают им. Дважды мои люди нападали на след Реффилда, но всякий раз ему удавалось уйти. И еще я получил сведения из Франции. Как будто Леннокса видели в Орлеане. В Орлеане! Но куда он направлялся? В Мадрид? Или в Рим? Или еще куда-то? И вроде бы, но эти сведения, Роберт, невозможно было проверить, вроде бы он беседовал в Орлеане с неким испанцем… Звали этого человека Вителли. Он был наемным убийцей, и после всего, происшедшего на Темзе, встреча его с проклятым Ленноксом меня более чем встревожила, сын мой. К тому же, этот Вителли был связан с некими тайными силами, о которых я не решаюсь говорить даже тебе, сын мой. Лучше тебе ничего не знать о них, Роберт, лучше тебе ничего не знать. Я и сам жалею, что проник в некоторые их тайны. --------------- * Автор считает своим долгом пояснить, что роман сей был написан далёкие времена, когда автору мало что было известно о катарах. Разве что о знаменитой осаде Монсегюра и сокровищах, которые якобы унесли двое катар в ночь перед падением крепости. Побывать в самом Монсегюре и подробнее узнать о катарской вере автору довелось гораздо позже. Если кратко, то катары не придавали никакого значения материальным ценностям. Все материальное для них было творением дьявола. Имели значения лишь духовные ценности. Это была очень светлая и очень чистая религия, устремленная прочь от грешной земли… Посему все легенды о сокровищах Монсегюра, которые кто только ни искал, даже сам Гитлер, всё это лишь легенды. И перстень, фигурирующий в нашем непритязательном романе – тоже лишь плод фантазии.