Танец призраков

      Я продолжал свой путь на юг, святой отец, удаляясь все дальше и дальше от Парижа, оставляя позади все больше и больше городов и замков. Ничего необычного в пути я не замечал. Никто не преследовал меня. На руке моей по-прежнему мерцал огромный рубин, хранивший свою тайну.       Но у меня не было сомнений, что новая встреча с посланцами тайного и могущественного братства должна состояться, причем очень скоро. И предчувствия меня не обманули.       Вскоре после того, как далеко слева остались скалы, среди которых, как мне сказали, затерялись развалины загадочного Монсегюра, некогда бывшего последним оплотом катар, дорога пошла через узкое ущелье и мою карету окружили несколько всадников.       Поначалу я решил, что это обычные грабители и схватился за пистолет, но неожиданно услышал знакомый голос Вителли.       - Ах это вы, сударь, - произнес я, высовываясь из окна кареты, - а я всё ждал, когда же вы снова появитесь.       - И я появился, граф.       - Что вам угодно?       - Вы сами это хорошо знаете. Ваш перстень.       - Кажется, я уже сказал, что вы его не получите.       - Граф, вам придется его отдать!       - Что с ним разговаривать! – крикнул один из головорезов, окруживших карету. – Убить его и взять перстень.       - Замолчи! – крикнул Вителли, обращаясь к головорезу.       И добавил, обращаясь ко мне:       - Мы не грабители, граф, и вы в этом убедитесь.       - О да, разумеется, - заметил я, не скрывая сарказма. – Слова вашего друга служат тому веским подтверждением.       Вителли ничего не ответил. Он о чем-то посовещался со своими сообщниками, после чего те приказали моему кучеру следовать за ними. Карета тронулась с места. По обе дверцы от нее скакал странный эскорт этих не то грабителей, не то фанатиков таинственного братства, которое, как я прежде думал, давно уже исчезло с лица земли, развеялось пеплом на кострах, зажженных триста лет назад святой инквизицией.       Я не испытывал ни малейшего страха, святой отец. Скорее, мне было больно при мысли о том, что я могу больше не увидеть своего возлюбленного, своего Уолтера! Где он сейчас? В Кале? Или уже вернулся в Париж? Ах, как много я дал бы тогда, чтобы ещё хоть раз взглянуть в любимые глаза, поцеловать нежные губы, услышать: «Люблю тебя!»       Мы долго скакали по большой дороге, извивавшейся по узкому ущелью, а затем оказались в живописной долине, усаженной виноградниками. Солнце клонилось к закату, и мир вот-вот должен был наполниться багровым сиянием, которое сменят тихие лиловые сумерки – время странного ожидания - чего? Право, я и сам не знал.       С большой дороги, где нам изредка попадались путники, мы свернули на безлюдный проселок, извивавшийся среди виноградников. Здесь, в южных краях было уже тепло, и не верилось в то, что еще совсем недавно, на темных и сырых улицах Парижа меня до костей пробирал холод. Виноградники вовсю зеленели, и мне казалось, что они должны зеленеть здесь круглый год, что никогда не прекращается в этих веселых и радостных краях жизнь, с которой мне, вполне возможно, суждено было расстаться уже этим вечером. Может быть, через час-другой.       Наконец я увидел впереди, на невысокой скале, небольшой замок. Он вовсе не походил на древние мрачные твердыни, которых немало сохранилось в этих краях еще со времен легендарных графов Тулузских и их лютого врага Симона де Монфора. Замок, к которому направлялась моя карета, был, судя по всему, древним, однако не было сомнений, что его совсем недавно перестроили и отделали: стены его были совсем светлыми, красная черепичная крыша была совсем новой, а вместо узких бойниц в лучах заходящего солнца сверкали огромные окна.       Мы остановились перед решеткой, она с глухим скрипом отворилась, и вот карета въехала во двор замка.       - Добро пожаловать в замок Эриньян, граф, - сказал Вителли.       Я вышел из кареты и с любопытством огляделся. Владелец замка был явно богат и обладал хорошим вкусом: изысканная лепнина, мраморные статуи, фонтан – все говорило о том, что замком владеет не какой-то мрачный провинциальный барон, просиживающий вечерами у старого камина и слушающий заунывный вой ветра в печных трубах. Однако название замка – Эриньян – ни о чем мне не говорило.       Вителли, вдруг ставший необычайно любезным, словно придворный кавалер, ввел меня во внутренние помещения. Мы шли по роскошно обставленным комнатам, причем некоторые из них по богатству и изысканности обстановки сделали бы честь королевским апартаментам.       Мысли о тайном братстве, которое свило гнездо в этом роскошном замке, не покидали меня ни на мгновенье. Кроме того, в моей памяти были еще слишком свежи воспоминания о тайных тоннелях брюссельской «Преисподней» и зловещих катакомбах под Лувром. Так что я все время ожидал, что вот-вот откроется какая-нибудь потайная дверь или люк в полу, и я окажусь в темных и мрачных лабиринтах, где меня ждет встреча с какой-нибудь очаровательной личностью вроде старого паука - Альбы или ядовитой змеи – Екатерины Медичи или же какого-нибудь озлобленного, кусачего зверька вроде Уолсингема. ***       Нет, Роберт, сын мой, не проси меня об этом. Я понимаю твое юношеское любопытство, твою жажду узнать великие тайны… Достаточно того, что эти тайны знаю я.       Далеко не все, совсем не все. Но даже то, что я знаю, вызывает во мне ужас. Однажды может наступить день, когда рухнут все королевства. Тогда погибнут все: не только паписты, но и мы, истинные христиане. Придет время, и ты всё узнаешь. Когда я умру, сын мой, тебе вручат небольшую шкатулку. Она хранится в надежном тайнике, его секрет знаю лишь я и один мой доверенный слуга. Не буду называть его имени. В этой шкатулке лежат бумаги. Очень древние бумаги. Поверь, сын мой, когда ты прочтешь эти бумаги, ты навсегда потеряешь покой. И моли Бога о том, чтобы этот день не наступал как можно дольше! ***       Я оказался в небольшой, изысканно обставленной гостиной, обтянутой зеленоватыми итальянскими гобеленами. Посреди гостиной стоял молодой человек, по виду мой ровесник. У него были темные волосы и темные глаза, в каждом движении, в каждом его жесте сквозили благородство и достоинство. С первого взгляда я понял, что имею дело не с каким-нибудь провинциальным дворянчиком, это был, несомненно, светский человек, манеры и речь которого ясно говорили о том, что ему хорошо знакома столичная жизнь.       Ах, он был очень привлекателен! Нет, он не обладал ослепительной красотой, но нем было так много благородного изящества и неизъяснимого очарования, что я… Каюсь, святой отец, с первого взгляда на этого человека я стал испытывать греховное желание!       Он с учтивым поклоном представился, назвавшись графом де Мерленом. Это имя мне ровным счетом ни о чем не говорило.       По предложению хозяина я расположился в большом и удобном кресле возле окна, из которого открывался великолепный вид на долину, залитую сиянием заката и далекие свинцовые скалы на севере. Несколько минут мы, словно старые знакомые, как ни в чем не бывало, говорили о погоде и о красоте местной природы. Де Мерлен обращал мое внимание на те или иные достопримечательности, которые можно было разглядеть из окна его замка. Вителли скромно устроился в дальнем углу комнаты и не принимал никакого участия в нашем разговоре.       Наконец, хозяин принес мне извинения за, как он выразился, «странный способ», которым меня доставили в его жилище. Я лишь улыбнулся. Да и что я должен был говорить? Какие-нибудь пустые слова, не нужные ни мне, ни моему собеседнику? Право, слишком много таких слов я произнес в своей жизни, и лучше мне было бы не произносить их никогда, святой отец.       Де Мерлен предложил мне отужинать. Я отказался, сказав, что не голоден. Тогда он угостил меня великолепным вином, которое, как он сказал, делают из местного винограда. Признаться, у меня мелькнула мысль, что в вино может быть что-то подмешано. Но не все ли равно? В конце концов, головорезы, которые доставили меня в замок, имели возможность меня убить и забрать перстень, но не сделали этого. Я попробовал вино и не пожалел: оно оказалось великолепным, о чем я прямо сказал де Мерлену. Было видно, что моя похвала приятна хозяину замка.       Мне, однако, больше не хотелось тратить время на пустопорожние разговоры. Я прямо спросил де Мерлена, с какой целью меня привезли в этот замок.       - Нам нужен перстень, который вы носите на левой руке, - отвечал он со спокойной улыбкой.       - Да, я имел беседу с присутствующим здесь господином Вителли. Но, думаю, господин Вителли уже сообщил вам, что я отказываюсь отдать этот перстень. Равно как и продать его.       - О, да, - с той же спокойной улыбкой произнес де Мерлен, - мой друг Вителли во всех подробностях передал мне ваш разговор.       Вителли продолжал сидеть в своем углу с безучастным видом, как будто наша беседа с де Мерленом нисколько его не касалась.       - Граф, - продолжал мой собеседник, наливая мне еще вина, которое я с большим удовольствием выпил, - я буду говорить с вами начистоту. Нам необходимо получить этот перстень во что бы то ни стало.       - Право, сударь, следует отдать вам должное. Вы избрали довольно необычный, даже изысканный, способ грабежа.       - Я понимаю, граф. Понимаю, что это можно назвать и грабежом. Хотя не скрою, всё во мне восстает против того, чтобы меня называли грабителем, - де Мерлен произнес эти слова настолько искренне, что я почти был готов ему поверить.       Он смотрел на меня с мягкой, чуть грустной улыбкой, в его темных глазах были покой и безмятежность.       - Буду говорить с вами откровенно: у меня нет выбора, - сказал он со вздохом. - Мои братья считают, что перстень должен быть возвращен, и настаивают на том, чтобы это произошло немедленно. Противиться их желанию – не в моей власти.       - Ваши братья? – я и не пытался скрыть своего презрения. – Кого вы называете своими братьями? Головорезов, которые остановили меня на большой дороге? Неизвестных мне сумасшедших, вообразивших себя наследниками древней ереси, которая давно уничтожена на кострах святой инквизиции? Право, сударь, вы не производите впечатления сумасшедшего. Но может быть, я ошибаюсь, и вы все-таки сумасшедший?       - Может быть, - чуть грустно произнес де Мерлен, - всё может быть, граф. Вам известно о существовании братства. Но вы не знаете, кто в это братство входит. Как и в стародавние времена, в нем состоят самые разные люди, начиная от знатнейших вельмож Франции и заканчивая обычными крестьянами. Прошу вас, не надо называть этих людей головорезами. Они не заслужили вашего гнева.       - А как я могу называть людей, один из которых призывал убить меня?       - Это правда? – обратился де Мерлен к молчавшему Вителли.       - Правда, - спокойно произнес тот. – Чистая правда. Один из наших людей крикнул, что графа надо убить. Но я тут же осадил его.       Де Мерлен нахмурился.       - Провинившийся будет наказан, - произнес он.       - Каким же образом? – ядовито осведомился я.       - Пока не знаю, - пожал плечами де Мерлен. – Пока не знаю. Но он будет наказан, это я вам обещаю.       - Признаться, судьба этого мерзавца, - я сделал ударение на последнем слове, - судьба этого мерзавца меня мало интересует. Делайте с ним, что хотите. К тому же, пока у меня нет никаких оснований верить вашим словам, сударь.       - Увы, - с сожалением, которое снова показалось мне искренним, произнес де Мерлен, - увы, этого, граф, я не могу отрицать. И даже не пытаюсь.       Меня стал раздражать этот странный смиренный тон.       - Что ж, - произнес я, пожимая плечами, - что ж, тогда для чего вам устраивать это изысканное, но совершенно бесполезное представление? Может быть, было бы проще и честнее просто меня убить?       - Я этого не сделаю, граф, - твердо отвечал де Мерлен.       - А если у вас не будет иного выбора? В конце концов, моя шпага при мне. Да и пистолеты, как вы видите.       - Я это вижу, граф.       - И что же?       Де Мерлен промолчал.       - И потом, - продолжал я, чувствуя, всё большую злость, - и потом, если я покину ваш замок живым, вы думаете, я буду молчать о том, что здесь произошло? Ваше имя будет опозорено.       - Возможно, - коротко отвечал де Мерлен.       - Вы не дорожите своим именем, сударь?       - Я дорожу им, граф.       - Проклятье! – воскликнул я, не в силах больше сдерживаться. – Проклятье! Мне надоели эти игры в таинственность и благородство, которым здесь и не пахнет! Говорите начистоту, сударь! И как можно короче! Чем скорее наступит развязка, тем будет лучше для нас обоих!       - Вы правы, граф. Но что я могу сказать кроме уже сказанного? Нам нужен перстень, который вы носите на левой руке.       - И вы хотите, чтобы я отдал его вам добровольно? Этому не бывать!       - Вы уже говорили это, граф.       - Теперь я хочу услышать от вас: для чего вам нужен этот перстень?       - Не буду скрывать. Этот перстень некогда принадлежал Бертрану де Марти.       - Я слышал об этом человеке. Этот еретик был триста лет назад сожжен в Монсегюре. Ну и что?       Де Мерлен улыбнулся.       - Право, граф, если бы я мог ответить на ваш вопрос!       - Вы темните, сударь. Господин Вителли, который долго со мной разговаривал и теперь отмалчивается, тоже темнил. Но мне кажется, я знаю ответ на свой же вопрос.       - Вот как? Наверное, тем лучше. И для вас, и для нас.       - Да, - повторил я, - возможно, ответ на ваш вопрос мне известен. О братстве катар все давно бы позабыли. В конце концов, сколько всяких ересей было на свете! И о катарах давно бы никто не вспомнил, если бы…       - Если бы?..       - Если бы не знаменитая легенда о сокровищах, которые якобы находились в Монсегюре и которые накануне падения крепости были так надежно спрятаны, что до сих пор их никто не может найти.       - Сокровища эти давно найдены, граф, - с улыбкой отвечал де Мерлен.       - А! – произнес я. – Кажется, я понимаю, на какие средства вам удалось восстановить свой замок и так великолепно его отделать.       - Благодарю вас, граф. Поверьте, мне очень приятно, что вам понравился мой замок.       - И, видимо, - продолжал я. – видимо, господин Вителли не лгал, когда говорил, что я могу получить огромные деньги за этот перстень.       - Он не лгал, граф.       - Итак, ваше братство вернуло себе сокровища, прятавшиеся в Монсегюре.       - Эти сокровища и не уходили от нашего братства, - заметил де Мерлен.       - Но все же перстня у вас до сих пор нет. Чем же он для вас дорог? Мне кажется, я могу догадаться и об этом. Легенда гласит, что помимо сокровищ в обычном смысле этого слова у катаров было еще что-то, что они также именовали сокровищем.        - Да, есть такая легенда, - спокойно подтвердил де Мерлен.       - Это сокровище унесли из Монсегюра четверо учеников Бертрана де Марти в ночь накануне падения крепости.       - Это правда.       - И никто не знает, что это было за сокровище. Некоторые говорят о чаше Грааля. Некоторые говорят о некоей книге, в которой содержалось сокровенное знание, которое эти еретики по непонятным причинам хотели сохранить в тайне.       - Так говорят, - по-прежнему невозмутимо сказал де Мерлен.       - И я пришел к выводу, что этот перстень может быть ключом к этому второму сокровищу.       - Возможно и так, граф, - произнес де Мерлен. - Возможно и так.       - А, вы этого не отрицаете! – воскликнул я.       - Не отрицаю. Более того, не буду от вас скрывать, что многие из членов братства, во главе которого теперь стою я, считают, что этот перстень не только является ключом к утраченному сокровищу, но и обладает магической силой. А эта сила может приносить как счастье, так и несчастье его обладателю. Впрочем, насколько я знаю, мой друг Вителли уже говорил вам об этом.       - А вы сами? – спросил я.       - Что вы имеете в виду, граф?       - Вы сами верите в магическую силу перстня?       Де Мерлен помолчал и, пожав, плечами сказал:       - Я не знаю.       - Вот как? Вы, называющий себя главой братства, не знаете этого?       - Не знаю.       - Но зачем же вам этот перстень? На всякий случай?       - Прежде всего, для того чтобы сохранить братство. Слишком многие из его членов хотят, чтобы этот перстень вернулся к нам.       - Сохранить братство? Но что за цели преследует ваше братство?       - Вы хотите, чтобы я прочитал вам проповедь, граф? – с улыбкой произнес де Мерлен.       - О нет, благодарю вас. Слишком много проповедей я слышал в своей жизни, чтобы выслушивать еще одну. Хотя я и считаю себя добрым католиком и верю, что умру таковым. Но ваши слова, господин де Мерлен, убеждают меня лишь в одном. Вы стоите во главе шайки бандитов и сумасшедших, которая, по всей видимости, занимается грабежами, возможно, какими-то интригами и еще бог весть чем. Вам нужен этот перстень, чтобы поддержать собственный авторитет в глазах вашей шайки безумцев. И вы решили его получить. Но поскольку вам трудно смириться с тем, что вы - всего лишь обыкновенный бандит, вы решили устроить это нелепое представление. Захотели самому себе показаться благородным, не так ли, господин де Мерлен?       Я намеренно провоцировал Мерлена, я хотел понять, что скрывается в темноте его очаровательных глаз, о чём молчат его так красиво очерченные губы, что заставляет вздрагивать его тонкие, длинные пальцы.       Но он молчал. Тогда я продолжил атаку.       - Вы завлекли меня в свой замок, хотя вам куда проще было приказать убить меня на большой дороге и похитить перстень. Но я не стану актером в вашей комедии. Пусть паясничают ваши головорезы, и вы можете паясничать вместе с ними на потеху самому себе!       - Граф, - проговорил де Мерлен странным звенящим голосом, который заставил меня вздрогнуть, - граф, все, что вы говорите, наверное, справедливо. Я и сам не знаю ответов на вопросы, которые вы мне задаете. Мне по большому счету нечего возразить на тяжкие обвинения, которые вы бросаете мне в лицо. Впрочем, я и не скрывал от вас это.       Он снова замолчал. А я, держа в руке бокал великолепного душистого вина, от которого приятно кружилась голова, смотрел на его четко очерченный профиль на фоне заката, багровое сияние которого вливалось в окна.       Ах, святой отец, этот изысканный замок с его странными обитателями, вдруг показался мне наваждением, которое должно было исчезнуть, бесследно растаять с последними лучами закатного солнца, в лиловой бесконечности наползавших с востока сумерек. Де Мерлен и его люди были призраками, но призраками заката. Здесь, в этой тихой долине, хранившей тайны древней ереси, теперь был только закат. Он блуждал по холмам, стекал с небес по скалам, отражался в сверкающей серебряной реке, катившей воды среди зеленеющих виноградников. Закат, за которым таились бесконечные сумерки. Есть ли люди на этой земле? – думал я. Когда же, наконец, мне посчастливится встретить людей, а не призраков? А впрочем… Впрочем, святой отец, может быть и к лучшему, что мои странные пути ведут меня от призрака к призраку. Если сам я давно превратился в призрака, то к чему мне было общаться с людьми? Один Уолтер не был призраком, но он был для меня счастьем, которого я не заслуживал.       - Граф, - тем же странным звенящим голосом произнес де Мерлен, - граф, о том, что наше братство существует, знают очень немногие. Уже давно во Франции – смутные времена, одна война следует за другой, католики и гугеноты сражаются между собой все яростнее. Никто не знает, наступит ли когда-нибудь примирение или же истребление будет продолжаться до бесконечности. Поэтому о нас никто и не вспоминает. А если кто-то утверждает, что последователи нашей древней веры еще существуют, то это считают лишь небылицами. Даже королева-мать не верит в наше существование.       - Вам это на руку, - заметил я, слушая де Мерлена довольно рассеянно, не в силах оторваться от волшебного зрелища заката, казавшегося вечным.       - Вы совершенно правы, граф, нам это на руку. И, отчасти поэтому, я и не счел нужным скрывать от вас, что мы все же существуем.       - Да… Но я-то вам верю, сударь. В отличие от королевы-матери.       - Есть еще одна причина, по которой я открыл вам эту тайну, граф. Мне довольно хорошо известна ваша история, ибо члены нашего братства присутствуют не только во Франции. Они есть и в Лондоне, в том числе при дворе королевы Елизаветы.       - Например, Реффилд. Хотя вы будете это отрицать.       - Реффилд был членом нашего братства. Но он был изгнан из него, поскольку слишком любит власть и деньги. Правда, это изгнание не слишком его расстроило, скорее наоборот. Пребывание в нашем братстве тяготило его, и он не особенно это скрывал.        - К чему вы ведёте эти речи? – просил я. – Уж не хотите ли вы, чтобы я стал членом вашего братства?       - Это было бы выходом, граф. И для вас, и для нас. Тогда перстень мог бы вернуться в наше братство, не покидая вашего пальца.       - Вы можете не надеяться на это, сударь. Я почти ничего не знаю о вашей вере, да и не хочу о ней знать. Я был рожден католиком, католиком и умру. А вступать в ваше братство лишь для того, чтобы сохранить перстень на своей руке, я считаю унизительным. Даже если речь пойдет о моей жизни.       - Я знаю, граф. И вы сами назвали вторую причину, по которой я счел возможным открыть вам тайну нашего братства. Буду говорить с вами откровенно, даже если речь моя покажется вам оскорбительной. У вас репутация интригана и заговорщика, вы отчаянно стремитесь разжечь повсюду смуту. Вы создаете союзы и сами предаете своих союзников, вы потворствуете самым страшным преступлениям (да-да, граф, я имею в виду то, что некогда произошло в маленьком домике близ Эдинбурга). Ваши поступки сродни поступкам иезуитов, которых вы так не любите, поскольку вы исповедуете тот же принцип, что и они: «Цель оправдывает средства». Но, в отличие от иезуитов, вы никогда не изменяли своей цели. Ваша цель - освободить из плена свою королеву, вернуть ей шотландский трон, объединить английскую и шотландскую короны. И этой цели вы оставались верны, чего бы вам это ни стоило. Вы напоминаете человека, укушенного ядовитой змеей, человека, кровь которого отравлена, но хочет излечиться и потому мечется, мечется по разным королевствам, повсюду сея семена раздора. Яд отравил ваше зрение, вы не видите, что не приближаетесь, а удаляетесь от своей цели. Вы живете в мире призраков, и ваш мир не имеет никакого отношения к реальности.       Де Мерлен замолчал. Я тоже молчал. Речь моего собеседника и впрямь была более чем дерзкой, ее даже можно было счесть оскорбительной. Но я не хотел считать ее таковой. Ибо она слишком походила на правду, а может быть, и была самой правдой.       - А вы, - вымолвил я, снова пригубив вина, - а вы, сударь, вы и члены вашего братства разве не такие же призраки? На что вы надеетесь, чего вы хотите? На торжество своей веры? Ее огонь погас еще триста лет назад вместе с кострами Монсегюра. Ваше нынешнее существование – это даже не тление углей под пеплом, это лишь легкий дымок, витающий в воздухе. Но скоро исчезнет и он.       - Вот видите, мы с вами хорошо понимаем друг друга, граф. И вы, и мы живем в призрачном мире, но не хотим этому миру изменять, дабы не впасть в отчаяние. А отчаяние - это погибель. Хотя, как знать, может быть, мы с вами погибли, погибли давно и бесповоротно.       - Что с того, что мы погибли? – сказал я, подаваясь вперед и глядя в тёмные глаза де Мерлена. – Что с того, что мы погибли? Жить вопреки погибели, стремиться к цели, которой не существует, разве это не прекрасно?       - Боюсь, граф, мало кто сможет вас понять, - с улыбкой произнес де Мерлен. – Мало кто, даже среди членов нашего братства. Этот злополучный перстень, граф, который стал причиной нашей встречи, может быть не более чем реликвия. Вы спрашивали меня, обладает ли он действительно магической силой, которую ему приписывают. Я снова отвечаю вам: не знаю. Но так ли уж это важно? Видите ли, у нашего братства есть несколько священных реликвий, которые волею судьбы и времени, оказались в разных руках, более того, в разных королевствах. Где находятся некоторые из них, мы знаем, а следов других найти не можем. И неизвестно, удастся ли отыскать их нам или нашим потомкам, если, конечно, нашим потомкам будет какое-то дело до этих реликвий. Известно, что тот, кто соберет эти сокровища воедино, сможет проникнуть в тайну, которую по повелению великого Бертрана Марти унесли четверо посвященных в ночь перед падением Монсегюра.       - Вы, разумеется, не откроете мне эту тайну, - заметил я с улыбкой.       - Увы, граф, эта тайна мне неизвестна. Хотя я и мечтаю ее узнать. Но даже если бы она и была мне известна, я не открыл бы её вам, потому что она принадлежит не мне.       - И потому что я – интриган и заговорщик, повсюду сеющий смуту, - не смог удержаться я от сарказма.       - Благодарю вас, граф, за понимание, - с безмятежной улыбкой сказал де Мерлен. - Надеюсь, вы поймете и следующее: в нашем братстве очень много людей, которые, во что бы то ни стало хотят проникнуть в эту тайну. Для них эта тайна стала смыслом всей их жизни. Признаюсь, это меня не только восхищает, но и пугает. Я страшусь того момента, когда эта будет раскрыта.       - Страшитесь?       - Да, граф. Я не знаю этой тайны, и в то же время боюсь ее узнать, а еще более боюсь, что ее узнают другие. Видите ли, я убежден, что есть тайны, которые необходимо беречь как зеницу ока, но в то же время ни в коем случае не пытаться их разгадать.       - Как можно хранить тайну, если не знаешь, в чем она состоит?       - Можно, граф! И, порой, не только можно, но и нужно!       - И вы хотите сказать, что тайна Монсегюра принадлежит именно к таким тайнам?       - Совершенно верно, граф.       Я пожал плечами.       - Право, господин де Мерлен, мне кажется, что я говорю с безумцем. Но это нисколько не смущает меня. Некоторые безумцы способны гораздо более точно видеть то, что происходит в мире, нежели обычные люди. Может быть, именно в этом страшном даре и заключается причина их сумасшествия. Но куда хуже те, кто для кого обладание тайной, которую вы не знаете, но боитесь раскрыть, является единственной целью в жизни. Они хотят проникнуть в эту тайну, потому что надеются, что она даст им богатство или власть, или еще что-то подобное. Именно эти люди хотят, чтобы я отдал вам перстень. Именно эти люди следили за мной и заставили вас привезти в этот замок. Не так ли?       - Совершенно верно, граф.       - А какую роль играет в этом присутствующий здесь господин Вителли? - я посмотрел на Вителли, который продолжал неподвижно сидеть в своем углу, даже не шелохнувшись при упоминании его имени.       - Вителли - мой друг, - просто отвечал де Мерлен. – И он разделяет мои взгляды.       - Вот как? Это правда, господин Вителли?       Тот по-прежнему хранил молчание.       Де Мерлен улыбнулся.       - И я, и мой друг понимаем, что древняя тайна, которой владели посвященные из Монсегюра, никогда не должна быть раскрыта. Ибо она никому не принесет счастья. И мы сделаем все, чтобы эта тайна осталась тайной.       - Но тем не менее вы намерены получить от меня этот перстень?       - Да, граф. Именно для того, чтобы тайна Монсегюра осталась тайной навсегда. До Страшного Суда.       - Уж не опасаетесь ли вы, что я могу проникнуть в эту тайну?       - Нет, граф. Но меня тревожит судьба реликвий. Однажды может явиться кто-то, у кого хватит знаний, возможностей, а главное, желания собрать все реликвии и открыть тайну. Это может случиться в любой момент: через минуту, через год, через век или тысячелетие. Но этого случиться не должно. Тайна должна остаться тайной. Поэтому реликвии должны быть собраны и надежно спрятаны.       - Но тогда не проще ли эти реликвии уничтожить? – спросил я. – Почему бы, например, не бросить этот перстень в море? Или хотя бы в реку, которая видна из этого окна? Тогда в тайну никто уже не сможет проникнуть.       - Я не раз думал об этом, - отвечал де Мерлен, - я не раз об этом думал, и временами мне казалось, что именно так и следует поступить. Но…       - Но что? – спросил я, видя, что мой собеседник замолчал.       - Но ведь древние приверженцы нашей веры для чего-то хранили эту тайну, не уничтожая ее. Хоть и не пользовались ею. Согласитесь, граф, Бертрану де Марти было гораздо проще уничтожить эту тайну накануне падения Монсегюра, нежели посылать в неизвестность четырех посвященных. Ведь они могли быть в любой момент схвачены, а тайна была бы открыта. Разве не так? И тем не менее он не уничтожил тайну. Значит…       - Значит?       - Значит, эта тайна должна существовать, при этом оставаясь тайной. Значит, у обитателей этого мира всегда должна оставаться возможность проникнуть в эту тайну, но этой возможностью никто и никогда не должен воспользоваться. Никто и никогда! – задумчиво повторил де Мерлен, и на его губах была мягкая, чуть грустная улыбка.       - Вы говорите очень странные вещи, сударь, - сказал я, смущенный словами этого человека. – Вы говорите очень странные вещи, которые основаны по большей части лишь на ваших собственных догадках, нежели на знании.       - Нет знания, граф. Нет знания, а есть лишь вера. Ведь в раю было древо познания.       - Это схоластика, сударь. Схоластика, в которой я не силен и которую я не имею ни малейшего желания изучать. Но наш разговор слишком затянулся. Закат уже почти догорел, наступают сумерки, - сказал я и замолчал.       Мне вдруг показалось, что именно сейчас, когда закат, казавшийся вечным, угас, этот замок с его странным владельцем и таинственными обитателями должен растаять, превратиться в тень, одну из множества теней в лиловом океане сумерек. И, может быть, это произошло? Может быть, уже не было никакого замка с его великолепными статуями, фонтанами, лепниной на стенах, может быть, не было больше загадочного де Мерлена, молчаливого Вителли и членов безвестного братства, не было меня, а были лишь тени, витавшие в сумерках над засыпающей землей, тени, еще способные любить и страдать, но неспособные изменить ход вещей.       Я видел, что де Мерлен смотрит на меня. На его бледных щеках появился легкий румянец (он, как и я, на протяжении всей нашей беседы потягивал душистое вино), в темных глазах заплясали искорки, словно отблески догоревшего заката поселились в его зрачках.       - Граф, - тихо проговорил он. – Граф, вы ведь отдадите этот перстень?       Я молча кивнул.       Де Мерлен налил вина себе и мне. Вителли по-прежнему неподвижно сидел в своем углу, почти слившись с темнотой, заполнившей комнату.       Мы с де Мерленом чокнулись и выпили вино. Я снял с пальца перстень с огромным рубином и, не говоря ни слова, отдал его своему собеседнику. ***       Скажу лишь об одном, сын мой. На юге Франции был замок Эриньян… Был. До недавнего времени. Больше его нет. Избегай, Роберт, всех, кто имел хоть какое-то отношение к этому замку. Тех, кто хоть раз в своей жизни был в этом замке. Что? Ты спрашиваешь, был ли я там когда-нибудь? Никогда не задавай мне этого вопроса, Роберт. Никогда не задавай мне этого вопроса! ***       Де Мерлен принял перстень, кивнув в знак признательности. Странно, но почему-то этот кивок значил для меня куда больше, нежели самый нижайший поклон или длинная и пышная вереница благодарственных речей. Де Мерлен также ничего не предложил мне в обмен на перстень. И я знал, что так и должно быть, и что иначе быть не может.       - Граф, - произнес этот человек, - граф, я знаю, что вам нет никакого дела до нашей веры…       - Сударь, - прервал я его, - мне действительно нет дела до вашей веры. Этот перстень дорог мне потому, что его носила на своем пальце королева шотландская – моя королева! Но вы сумеете сохранить его лучше, нежели я. Пусть же этот перстень останется у вас.       - И пусть тайна навеки останется тайной, - с горечью добавил де Мерлен.       И тут неожиданно с места поднялся Вителли. Во мраке он показался мне зловещей тенью, выползающей из преисподней.       - А! – спокойно произнес де Мерлен. – Друг Вителли! Неужели я все-таки ошибся в тебе? Неужели ты все-таки принадлежишь к тем, кто хочет проникнуть в эту тайну?       - Мне хочется узнать эту тайну, - произнес Вителли глухим, чуть дрожащим голосом.       Я насторожился. Неужели этот человек сейчас нападет на нас? Все было возможно. Правда, нас было двое, а он один, но как знать! В любой момент могла отвориться какая-нибудь потайная дверь, и в эту изысканную гостиную ворвется десяток головорезов, мечтающих получить в свои руки заветный талисман…       Но ничего подобного не случилось.       - Я хотел проникнуть в тайну и хочу проникнуть в нее, - продолжал Вителли. – Но у меня хватит сил этого не делать.       Де Мерлен молча кивнул.        - Граф, - продолжал Вителли, - граф, вы не должны более оставаться в этом замке.       - Вы получили перстень и теперь выгоняете меня? – с улыбкой спросил я.       - Граф! – воскликнул де Мерлен, и в его темных глазах был упрёк.       - О, ни слова больше, сударь, ни слова больше! Я прекрасно понимаю, что мне лучше покинуть ваш замок как можно скорее. Я делаю это с сожалением, слишком прекрасно ваше родовое гнездо, но, признаюсь, ночью я чувствовал бы себя здесь слишком неуютно.       - И вы совершенно правы, - спокойно произнес Вителли, - вы совершенно правы. В замке есть немало людей, которые считают, что вас необходимо убить, дабы вы не разгласили тайн, в которые невольно оказались посвящены.       - Вителли говорит правду, граф, - произнес де Мерлен. – Вам необходимо покинуть замок. Хотя я и его хозяин, но, увы, не могу ручаться за вашу жизнь. А теперь, - добавил он после небольшой паузы, - теперь, когда этот перстень оказался в моих руках, я не могу ручаться и за собственную жизнь.       - Право, сударь, - сказал я, - вы говорите слишком печальные вещи. Но, как бы там ни было, я благодарен судьбе за то, что она нас свела. Берегите же вашу тайну, сударь, и ни в коем случае не пытайтесь в нее проникнуть!       Странно, святой отец, я до сих пор не понимаю, чем мог меня очаровать этот человек, этот еретик, исповедующий ужасное учение, осужденное святой церковью? О да, вы правы, конечно, правы – дьявол хитер, льстив и многолик… Но… Впрочем, продолжу. Вителли провел меня по запутанным потайным ходам к задней калитке замка, где нас никто не мог заметить. Там меня ожидала карета, возле которой стояли мои встревоженные слуги. Я сел в карету и приказал кучеру гнать, что есть силы. Он обрушил на лошадей шквал ударов кнута, и те понесли.       Я мчался прочь от этого странного замка, и мне было очень грустно при мысли о том, что, скорее всего, никогда больше не увижу его таинственного владельца – хранителя тайны, которая была неведома ему самому. Может быть, от переизбытка впечатлений, а может быть, под действием великолепного вина, которым меня угостил де Мерлен, я задремал, и мне снились наполненные красноватым мерцанием подземелья, где лежали груды огромных рубинов, которые шевелились словно живые и складывались в странные знаки, а знаки эти образовывали слово, слово на непонятном языке, смысл которого тем не менее был мне как будто понятен… Странный сон, святой отец!       Я проснулся от резкого толчка. Очевидно, моя карета, которая уже неслась по большой дороге, через переехала через что-то вроде бревна на дороге. Я выглянул из окна. И справа, далеко в темноте, на вершине скалы я увидел замок Эриньян, который мне пришлось так скоро покинуть. Зрелище, открывшееся моим глазам, потрясло меня: замок был охвачен огнем. Это было невероятно. Ведь всего полчаса назад я там был, и не было ни малейших признаков пожара. Как могло случиться, что замок загорелся? Как могло случиться, что огонь распространился так быстро?       Что случилось с Мерленом и другими обитателями замка? О, святой отец, мне вдруг показалось, что никакого замка и не существовало, что это все это было лишь наваждение, и там, в этом таинственном Ариньяне, я разговаривал вовсе не с людьми, а с призраками. И теперь эта обитель призраков исчезала, отлетала на крыльях багрового пламени в ночную тьму.       Что? Вы говорите, этот замок пожрала преисподняя? Быть может, святой отец, быть может. Но…       Помню, мне стало страшно, очень страшно. Я подумал тогда, что перстень, который я отдал де Мерлену, и впрямь приносил несчастья всем своим обладателям. Крикнув кучеру, чтобы гнал быстрее, я словно завороженный смотрел, как погибает в огне прекрасный замок. Мне подумалось, что это пламя заката, не желающее затухать, пытается разогнать сгустившуюся тьму, что призраки заката ведут отчаянную и безнадежную битву с опустившейся на землю ночью.       Но я-то не был призраком заката, святой отец. Я был просто призраком, и карета моя летела сквозь ночь, пока не начал бледнеть восток, а кучер мой не объявил, что не в силах дальше двигаться. Тогда я приказал остановиться на ближайшем постоялом дворе, где дал своим слугам отдохнуть несколько часов и сам забылся тревожным сном, а уже в полдень снова тронулся в путь и мчался дальше, дальше на юг, в Испанию. Спустя несколько дней после этой бешеной скачки, в ходе которой мне дважды приходилось менять сломавшиеся кареты, я прибыл в Мадрид. ***       Проходил день за днем, неделя за неделей, Роберт, а о Ленноксе не было ни слуху ни духу. Последний раз его видели в Орлеане, где он беседовал с наемным убийцей. А затем мои люди потеряли его след. Как будто этот демон провалился в преисподнюю. Может быть, так и было, сын мой, может быть, так оно и было…       А здесь, в Лондоне, снова объявился Реффилд. Он тайно прибыл в особняк испанского посла и долго о чем-то с ними совещался. Увы, мои агенты-растяпы слишком поздно об этом узнали. Да, сын мой, я тогда пришел в ярость. Снова упустить Реффилда!       Помнится, тогда я приказал высечь, жестоко высечь одного растяпу. Ты знаешь, сын мой, я крайне редко прибегаю к такой мере в отношении своих людей, но этот случай был совершенно нетерпим. Не узнать Реффилда, упустить его в тот самый момент, когда он был прямо в центре Лондона всего-то в одном квартале от королевского дворца!       Что? Я тоже подозревал измену… Но нет, это была не измена, это была просто глупость одного из моих людей. За что он и был наказан, примерно и жестоко.       А посол сразу после этой встречи отправил депешу в Мадрид. Что? Ну, разумеется, мы перехватили ее, хоть это была и дипломатическая депеша. Увы, Роберт! Эта депеша никак не проливала свет на то, о чем именно беседовали этот проклятый испанец дон Герау с изменником Реффилдом. Увы.       Но в конце депеши была фраза, которая привлекла мое внимание: «Об остальном вам сообщит человек, который должен прибыть или уже прибыл из Парижа»       Прочитав эту фразу, сын мой, я сразу подумал: не о Ленноксе ли речь? Ведь именно он выехал из Парижа. Так, значит, может быть, он направлялся в Мадрид? Это тревожило, сын мой. Испанский король, с его мощным флотом, был самым опасным врагом Англии. И если Ленноксу удастся вовлечь испанского короля в свой заговор, на наше королевство обрушится такая буря, по сравнению с которой мятеж Нортумберленда покажется легким весенним ветерком…