Танец призраков

      Когда я, наконец, прибыл в Мадрид, святой отец, то узнал, что король Филипп Второй всего за несколько дней до моего приезда отбыл со своим двором из Эскуриала в Гранаду. Я был утомлен долгим путешествием, однако известие о том, что теперь мне придется ехать дальше на юг, в Андалузию, меня ничуть не огорчило. Мне совсем не хотелось увидеть Эскуриал, ибо от многих я слышал, что это не дворец, а скорее монастырь, огромный каменный мешок. А я слишком устал от каменных мешков, святой отец. Еще свежи были в моей памяти брюссельская «Преисподняя» и луврские катакомбы. Поэтому, переночевав в скромной мадридской гостинице, я, не теряя времени, отправился дальше.       Ах, весна в Испании – чудесное время! Селения и городки на пути в Гранаду утопали в зелени и цветах, в садах зрели фрукты. Словно кошмарный сон вспоминал я лондонские туманы, сырые ветры Антверпена, пронизывающий холод улиц Парижа. Я жадно пил солнце и тепло, и мне казалось, что на этой счастливой земле не может быть никакого горя, не может быть угрюмых тайн, которыми полны северные столицы. Казалось, что все здесь ясно, просто и прозрачно.       У меня даже возникла идея прибыть в Гранаду инкогнито, поселиться в какой-нибудь неприметной гостинице и неделю пожить, никому о себе не сообщая, чтобы просто насладиться покоем. Увы, я понимал, что подобная затея не принесла бы мне ничего кроме неприятностей. О прибытии в Гранаду иностранца сразу донесли бы в королевскую полицию… Нет, об этом не приходилось и думать.       Поэтому, прибыв в Гранаду, я первым делом отправился в королевский дворец, построенный отцом нынешнего короля, императором Карлом Пятым. Там я добился встречи с герцогом Эболи, который сопровождал короля в его поездке в Гранаду. Это оказалось несложно. Герцог Эболи был главным врагом Альбы при испанском дворе и жадно ловил все новости, приходившие из Фландрии, не упуская возможности донести до сведения короля о том или ином промахе грозного наместника.       Герцог Эболи, невысокий стареющий толстяк, сразу понял, что я не расположен к его врагу, поэтому оказал мне самый радушный приём. Эболи потащил меня в свой дом в Гранаде, где накормил отменным обедом. Признаться, мне до смерти надоело питаться на убогих постоялых дворах, поэтому я дал волю аппетиту, вовсю нахваливая подававшиеся к столу яства. Своими похвалами я окончательно расположил к себе герцога. Он заявил, что не допустит, чтобы я прозябал в гостинице, потому отведет мне покои в своем доме.       После обеда герцог повел меня прогуляться по великолепным садам, лежавшим между королевским дворцом и древней крепостью Альгамбра, построенной еще маврами.       Мы бродили по садовым аллеям, а Эболи без устали расспрашивал меня о положении дел во Фландрии и о том, что поделывает ненавидимый им Альба. Я старался отвечать как можно подробнее, однако говорил далеко не всё, что знал. Кое-что меня тревожило.       Я был уверен, что Альба давно уже сообщил в Мадрид о моих сношениях с Вильгельмом Оранским и о моем участии в нападении на «Преисподнюю». Разумеется, так и оказалось. Эболи не стал скрывать, что испанский двор уже располагает этими сведениями.       - Очень хорошо, что прежде всего вы явились ко мне, дорогой граф, - глядя на меня чуть ли не с любовью, говорил толстяк. – Не буду скрывать, его величество гневается на вас. Может быть, к вашим сношениям с принцем Оранским он отнесся бы равнодушно. Ведь, в конце концов, кто же не состоит в сношениях с принцем Оранским! Разве только ленивый. Открою вам маленькую тайну, сам его величество отправил несколько писем этому мятежнику. Впрочем, надеюсь, что вы не передадите эти мои слова его величеству, поскольку у меня могут возникнуть серьезные неприятности. Вы видите, как я вам доверяю!       - Я польщен вашим доверием, герцог, - ответствовал я, рассеянно слушая словесные излияния Эболи и наслаждаясь теплым ветерком, сиянием солнца и чудесными ароматами деревьев и цветов, наполнявших райские сады. – Поверьте, вам не о чем беспокоиться. За долгие годы скитаний я научился ценить доверие.       - Вот и отлично! – чуть не прыгая от радости, воскликнул толстяк. – Вот и отлично. Право, герцог Эболи совершенно не походил на надменного и чопорного испанского вельможу. Скорее, он напоминал разжиревшего фламандского бюргера, а своим бурным и жизнерадостным темпераментом – итальянца.       - Граф, - продолжал тараторить Эболи, - его величество знает, что вы вместе с принцем Оранским участвовали в нападении на брюссельскую подземную тюрьму. Вот это известие разгневало его величество по-настоящему. Он даже подумывал арестовать вас, если вы пересечете границу Испании.       - Вот как? – признаться, святой отец, мне стало не по себе от этого известия.       - Представьте себе! – беззаботно заявил Эболи. - Но не беспокойтесь, эта угроза уже миновала. Я был уверен, что вина за нападение на брюссельскую тюрьму лежит на самом Альбе.       - Это очень мудро, герцог! Вы зрите в самую суть вещей.       - Еще бы! – расплываясь в довольной улыбке, воскликнул толстяк. – Еще бы! Судите сами: вместо того, чтобы помочь вам – нашему союзнику, Альба с вами поссорился. Вдобавок, он пытается завязать тайные сношения с английскими еретиками! Это он-то, который так любит кичиться своей преданностью делу Святой церкви!       - Увы, - состроив постную мину, сказал я, - увы, всё так и есть, герцог!       - Это неслыханно! – все более воодушевляясь, продолжал Эболи. – Неслыханно! Это можно расценивать как измену королю и предательство дела Церкви! Мне кажется, если бы Альба не занимал столь высокое положение, он давно попал бы под суд святой инквизиции!       - Ах, герцог, как бы мне этого хотелось! – воскликнул я совершенно искренне.       - Поверьте, - сочувственно отвечал Эболи, - поверьте, мой друг, это и моя давняя мечта. Альба заслуживает самой жестокой кары за свои измены, и мне кажется, что именно суд инквизиции стал бы для него достойной расплатой за все злодеяния.       - Будем надеяться, что когда-нибудь это случится.       - Но Альба не только изменил своему королю, не только предал дело Святой Церкви, - раздуваясь от негодования, продолжал толстяк, - он довел положение дел во вверенных ему провинциях до того, что оказалось возможным нападение на подземную тюрьму, считавшуюся неприступной! О, граф, я даже благодарен вам за то, что вы устроили это нападение. Оно было подобно вспышке молнии в ночи, которая высветила весь хаос, в который вверг Альба вверенные ему земли. Это нападение было подобно раскату грома, который заставил, наконец, пробудиться всех, кого убаюкали успокоительные реляции, коими этот недостойный наместник засыпал испанский королевский двор!       - Всякая ложь рано или поздно открывается, и правда выходит на свет Божий, - торжественно произнес я. - Для Альбы пришло время расплаты!       - Граф! – взволнованно воскликнул Эболи. – Граф! Вы - благородный человек!       Казалось, он готов был броситься на меня с поцелуями и объясниться в любви. И эта перспектива привела меня в ужас.       Но в эту минуту впереди на дорожке появился какой-то человек, который шагал нам навстречу. ***       Что? Ты спрашиваешь, Роберт, что всё это время поделывала проклятая папистка? В ту пору ее содержали в замке Шрусбери. И там за ней следили самые надежные мои люди, они глаз с неё не спускали! Но, увы, эта блудница, убийца, клятвопреступница дьявольски хитра. Ох, Роберт, все паписты – дети дьявола! Лицемерны, изворотливы, коварны… Никогда не верь, папистам, сын мой, не верь ни единому их слову! Проверяй и перепроверяй, иначе угодишь в западню.       Так вот, эта проклятая блудница, едва не погубившая свое королевство, теперь вела жизнь с виду тихую и благопристойную. Почти ежедневно она прослушивала мессу, по многу часов проводила в молельне. В остальное время она занималась рукоделием, принимала гостей – тех, которых ей дозволено было принимать. По большей части это были окрестные мелкопоместные дворяне. Конечно, им льстило, что их принимала та, которую прежде называли королевой шотландской! Эта блудница была для них сродни диковинному зверьку, которого показывают бродячие комедианты.       Что? Да, сын мой, конечно, будь моя воля, я запретил бы этой папистке принимать гостей. Я посадил бы ее в клетку в глубоком подземелье, я заковал бы ее в цепи и перестал бы кормить! Ибо такие как она, сеют одно только зло!       Увы, наша государыня слишком добра. Это она распорядилась, чтобы заточение шотландской блудницы было не слишком суровым. Ах, Роберт, Роберт, великодушие монарха – это прекрасно, но порой оно бывает не только излишним, но и вредным.       Разумеется, папистка бессовестно пользовалась добротой нашей государыни. Она строила из себя святошу, но что скрывалось за её показной святостью? Ты думаешь, в молельне она и впрямь возносила покаянные молитвы Господу, сокрушаясь о своих грехах? Как бы не так, сын мой, как бы не так! Мне хорошо было известно, что она ведёт тайную переписку со своими сторонниками, и молельня была для нее всего лишь кабинетом, где составлялись зашифрованные послания.       О, как много я дал бы, чтобы проникнуть в эту молельню! Увы, ее величество строго-настрого запретила мне обыскивать помещения этой блудницы! Что? О, конечно, Роберт, несмотря на распоряжение государыни… посмотри-ка снова, сын мой, нас никто не подслушивает? …так вот, несмотря на распоряжение государыни я для её же собственного блага приказывал обыскивать покои блудницы. Увы-увы, почти ничего нам не удавалось обнаружить. Нам также не удавалось выяснить, через кого именно и каким образом она обменивается посланиями со своими сторонниками. А ведь эта переписка существовала, в этом не было ни малейших сомнений.       Но вот однажды… ***       Да, святой отец, нам навстречу шагал прелестный юноша - моложе меня, изящный, стройный, с черными, густыми, вьющимися волосами, чудесной кожей оливкового оттенка и огромными, полными огня карими глазами.       - Позвольте вам представить, граф, моего младшего сына Рафаэля, маркиза Эверроса де Алькантара, - произнес Эболи, гордо надувая и без того круглые щеки.       Юноша грациозно поклонился.       Ах, святой отец, красота юного Рафаэля не могла оставить меня равнодушным! Я постарался ничем не выдать своего восхищения, постаравшись как можно сдержаннее поприветствовать прекрасного маркиза. Но я не мог не заметить его взгляда, в котором вспыхнуло нечто вроде восхищения. Это было странно. И это пугало. Потому что я подумал о моем Уолтере, и мне стало гадко от того, что мысленно я уже изменил своему возлюбленному, отделенному от меня сотнями, если не тысячами миль… Ах, святой отец, человек слаб и грешен. А я всего лишь человек!       Герцог оставил меня в обществе Рафаэля, а сам вприпрыжку помчался в королевский дворец, чтобы подготовить мою аудиенцию у испанского короля.       - Мой отец, возможно, дает слишком много свободы своим чувствам, граф, - произнес по-английски Рафаэль с милой, чуть застенчивой улыбкой, и голос его звучал мягко и мелодично, а испанский акцент придавал ему еще больше очарования. – Вы должны простить его.       - Право, не знаю, за что я должен прощать вашего отца, маркиз, - я старался сохранить безмятежный вид, но голос мой предательски задрожал. – Быть может, пылкость герцога не вполне вписывается в общепринятые представления об испанских вельможах. Но с ним куда приятнее общаться, чем с каким-нибудь надменным и чопорным грандом! Надеюсь, что и в вас, маркиз, нет излишней чопорности и надменности, ибо вы слишком прелестны.       Ах, святой отец, этот комплимент, совершенно неприличный, вырвался у меня сам собой, и я прикусил губу от досады, ожидая, что благовоспитанный юноша, коим, несомненно, был маркиз Эверрос де Алькантар, сейчас холодно со мной распрощается и зашагает прочь. Но ничего подобного не случилось. Да, нежные щеки Рафаэля покрылись легким румянцем, но на его прелестных губах заиграла очаровательная, чуть застенчивая улыбка.       - О нет, граф, в чопорности и надменности меня вряд ли можно упрекнуть, - непринужденно рассмеялся он, беря меня за руку. – Пойдемте, я покажу вам сады Хенералифе. Говорят, о них идет слава по всему свету…       - Особенно если в них расцвел такой прекрасный цветок, - вырвалось у меня. Боже, святой отец, я не понимал, что со мной творилось! Казалось, язык мой отказывался повиноваться разуму, а сам разум окончательно помутился. Ничем другим нельзя было объяснить эти комплименты, которые были бы вполне уместными, если бы были обращены к женщине, но будучи обращенными к мужчине…       Каюсь, святой отец, голова моя шла кругом, сердце готово было выпрыгнуть из груди.       Я, всё время тосковавший об Уолтере, в мгновение ока забыл о нём. Рафаэль был подобен наваждению: прекрасному, пленительному наваждению, напрочь лишившему меня рассудка!       Я прижал руку к сердцу, чтобы хоть чуть-чуть унять сердцебиение и понять, как быть…       - Что с вами, граф? – как сквозь туман донесся до меня нежный, мелодичный голос. – Вам дурно?       - Мне? Нет… напротив, мне слишком хорошо, - пробормотал я, пытаясь собраться с мыслями.       - О да, сады Хенералифе поистине прекрасны! – рассмеялся Рафаэль. – Идемте же, не стоит слишком долго задерживаться на солнце, это вредно для кожи.       И я послушно пошёл за ним. Мы гуляли по великолепным садам и говорили о том, о сем - то по-английски, то по-испански (я неплохо знал испанский - уроки моего наставника падре Сиаги не прошли даром). Рафаэль слушал мои рассказы о шотландских горах, английских туманах, фламандских равнинах и веселом Париже, и прекрасные глаза юноши широко распахивались, а прелестный рот чуть приоткрывался, обнажая ряд белоснежных жемчужин. Рука Рафаэля почти все время была в моей руке, и я чувствовал, как время от времени она начинает трепетать…       Ах, святой отец, никогда не мог я подумать, что можно так стремительно потерять голову, позабыть того, кого так сильно любил и о ком тосковал! Это было настоящее наваждение! Словно туман обступил меня, и в этом тумане передо мной было только лицо прекрасного Рафаэля…       Но память всё-таки не оставляла меня в покое: то и дело она напоминала мне об Уолтере. А я гнал это воспоминание от себя. Так человек, которого упорно и настойчиво будят, прячет голову под подушку, не желая расставаться с прекрасным сновидением…       А вокруг журчали ручьи, в которых плескались красные, золотые, фиолетовые рыбки, воздух был напоён благоуханием ярких цветов, а на стенах древней мавританской цитадели красовались загадочные узоры. Солнце ослепляло, теплый ветер пьянил, а еще больше пьянило меня присутствие прекрасного Рафаэля, и мне казалось, что всё в моей жизни отныне будет по-другому. Уолтер вдруг стал для меня поблекшим воспоминанием, а рядом со мной был уже другой, в которого я… влюбился. О, святой отец! В который раз я вынужден произнести слово «каюсь»!       Не знаю, сколько времени прошло, пока мы гуляли по райским садам. Может быть, час, а может быть, вечность. И когда из-за деревьев показался запыхавшийся герцог Эболи, который, чуть ли не прыгая, прокричал, что его величество король Испании ожидает меня, я поначалу даже не понял, о чем идет речь. ***       Да, Роберт, нам опять помогла Мэри Шилтон, эта потаскушка, через постель которую прошло немало папистов… Блуд, блуд! Папизм – религия блудников и развратников, запомни это, сын мой! Каждый папист обязательно одержим каким-нибудь бесом, и наибольшую власть над ними обрёл бес блуда! Да-да, сын мой… Ах, Роберт, меня передергивает при мысли о том, что для получения нужных сведений приходится временами прибегать к услугам этой блудницы из лондонского предместья, этой Мэри Шилтон! О, сын мой, она - блудница из блудниц! Да, сын мой, ты молчишь, но я вижу в твоих глазах немой вопрос… Я знаю, что говорят обо мне досужие сплетники и клеветники – будто бесовские чары этой потаскухи не миновали и меня. Да, сын мой, я бывал у нее дома, но только и исключительно для того, чтобы получить нужные мне сведения о кознях, которые строили паписты. Ибо эта Мэри за определенную мзду охотно снабжала меня ценными сведениями… А если… а если, сын мой, твой отец чем и согрешил, то небо простит мне мои грехи, ибо бывают грехи, совершенные против своей воли, когда жертвуешь своей чистотой и непорочностью во имя блага государства и государыни! Запомни это, сын мой, и не верь злоязычным бездельникам, слоняющимся по Уайт-Холлу!       Итак, к Мэри прибыл отец, который был лакеем папистки. Ей он вручил письмо, которое Мэри должна была передать капитану корабля, отправлявшегося во Францию. Мои люди немедленно сняли копию с этого письма. Адресовано оно было коменданту Кале де Гурдану – да-да, тому самому. Но ясно было, что де Гурдан – не более чем звено в длинной цепочке. Письмо должно было следовать дальше, вглубь континента… ***       Герцог потащил меня во дворец, и всё время что-то говорил, говорил, размахивая руками, а я почти не понимал, о чем он ведет речь. Перед моими глазами стояли райские сады и прекрасный Рафаэль.       - Его величество очень ждёт вас, - доносилось до меня откуда-то издалека. – Его величество желает услышать обо всём из ваших уст, граф. Не буду скрывать, его величество все ещё питает к вам определенное недоверие. Постарайтесь же рассеять это недоверие. Так будет лучше для вас же, граф.       Я что-то отвечал, пытаясь собраться с мыслями, но рассудок мой был полон золотистого тумана, сквозь который мне улыбалось прелестное, нежное лицо с глазами, полными огня.       Впрочем, этот туман стремительно рассеялся, как только мы ступили под мрачные своды королевского дворца. По правде сказать, дворец был довольно красив, но после райских садов он казался унылым и мрачным. Эболи долго вел меня по коридорам и залам, изредка нам попадались навстречу надутые придворные сановники, чопорные и унылые. О, святой отец, это был не Лувр…       Наконец, меня ввели в королевский кабинет. Казалось, в нем стоит мрак, хотя в огромные окна и вливался яркий солнечный свет. Помнится, подобное ощущение посещало меня в кабинете Альбы в Брюсселе. Когда же навстречу мне из глубины кабинета выступил испанский король, я невольно вздрогнул. Мне показалось, что я вижу Альбу. О нет, нет, в облике этих двух людей было мало общего: Филипп Второй был гораздо моложе своего наместника, и лицо у него было совсем другое, но все же мне показалось, что Филипп Второй и Альба – один и тот же человек. Точнее, что испанский король – как будто копия своего наместника, только более бледная и менее грозная. Увидев короля, я вообще засомневался, был ли он человеком или всего лишь призраком, скрывающимся от солнечного света во мраке кабинета. Впрочем, мне было не привыкать к призракам.       Как и предупреждал меня Эболи, Филипп Второй поначалу принял меня холодно. Было видно, что испанский король совершенно не доверяет мне. При этом Филипп всячески подчеркивал, как он доверяет своему наместнику во Фландрии. Но как раз это убедило меня в том, что Филипп ненавидит Альбу подобно тому, как более слабый ненавидит более сильного. По ненависти, которая вспыхивала в водянистых глазах короля, по вырывавшимся у него время от времени фразам, по едва уловимым интонациям я понял, что Филипп втайне мечтает избавиться от Альбы, но не решается этого сделать, потому что не знает, кем можно заменить герцога в провинциях, полных смут, которые угрожали распадом великому испанскому королевству и крушением всему католическому миру.       И я понял, святой отец, что пришел мой час отомстить Альбе за его презрение к нам, шотландским изгнанникам, за его равнодушие к нашим бедам, за его нежелание помочь нашей королеве, наконец, за унижения, которым он подвергал меня!       О, я говорил долго, очень долго! Я ничего особенно не скрывал, в частности, подтвердил, что вступал в сношения с принцем Оранским, что участвовал в нападении на «Преисподнюю», а также подробно рассказал о своем антверпенском приключении. Но я также рассказал и о том, как Альба последовательно отвергал все планы, касавшиеся свержения королевы-еретички и освобождения из плена королевы шотландской. Я рассказал, как Альба отказался помочь несчастному Нортумберленду и допустил его казнь, я рассказал, как наместник испанского короля вступил в заговор с Сесилом, то есть ступил на путь прямой государственной измены.       Присутствовавший при разговоре Эболи чуть не лопался от восторга. Наверное, если бы король объявил, что принял решение сместить Альбу со своего поста, заточить в крепость или отправить в изгнание, то толстяк-герцог просто умер бы от счастья. Но король молчал.       - Вы возводите тяжкие обвинения против моего наместника, граф, - произнес он после долгой паузы. – Слишком тяжкие обвинения.       - Я прекрасно отдаю себе в этом отчет, ваше величество. И я никогда не решился бы выступить с подобными обвинениями в адрес одного из знатнейших вельмож испанского королевства, если бы не был уверен в правдивости и точности каждого своего слова.       - У меня нет оснований не доверять вашим словам, граф, - холодно проговорил король. – Но я не могу забывать, что вы сами вступали в сношения с моим врагом именно в то время, когда пользовались моим гостеприимством, находясь в испанских владениях.       - Вы имеете в виду мои сношения с принцем Оранским, ваше величество?       - Совершенно верно.       - Но, ваше величество, я и не думал скрывать от вас все подробности этого дела. У меня нет сомнений, что ваше величество прекрасно поймет причины, которые вынудили меня решиться на подобные поступки.       - У меня уже есть определенное мнение на этот счет, - многозначительно произнес король.       Видимо, этими словами он рассчитывал меня напугать. Но я-то видел, как король слушал мой рассказ об Альбе.       - Ваше величество, - произнес я с улыбкой, - ваше величество, я уверен, что герцог Альба - ваш преданный слуга, что все его поступки продиктованы вовсе не злым умыслом, а являются следствием глубочайшего заблуждения…       При этих моих словах стоявший рядом Эболи недовольно засопел. Это было так комично, что на губах Филиппа Второго появилось бледное подобие улыбки.       - Заблуждения, говорите вы? – бесцветным голосом повторил король.       - Да, государь, заблуждения. Герцог искренне считает, что действует ради блага вашего величества. Но, как известно, благими помыслами устлана дорога в ад. Ваш наместник сосредоточился на борьбе с принцем Оранским, но не желает видеть, что главная опасность исходит с Альбиона. Именно Англия питает всех еретиков в ваших владениях, именно из Англии исходят все интриги и козни, которые не дают вашему величеству установить добрые отношения с вашим соседом – Францией, именно Англия подстрекает турецкого султана, который является для вашего величества главной угрозой с востока. Вот где корень зла! Пока Англия будет к вам враждебна, над Испанией будет нависать смертельная опасность. Вырвите этот корень, избавьте весь христианский мир от этой угрозы, и вы прославите свое имя в веках, государь!       - А от этой опасности не удастся избавиться, пока наместником в нидерландских провинциях будет Альба, - тут же ввернул Эболи. – Ваше величество, пока герцог находится в Брюсселе, вы не можете спать спокойно!       - Ваша нелюбовь к герцогу мне хорошо известна, - сухо произнес король.       - Ваше величество! – побагровев, воскликнул толстяк. – Я не могу быть спокоен, пока моему королю угрожает смертельная опасность, я не могу быть спокоен, когда враги моего короля толкают королевство к пропасти! Ваше величество! Если герцог пробудет в должности наместника еще хотя бы год, вы потеряете Фландрию, и это будет катастрофой, самой настоящей катастрофой!       - Я не допущу этого, - тихо произнес Филипп Второй тем же невыразительным голосом, - я не допущу этого ни при каких обстоятельствах.       - О, я уверен в этом! – воскликнул герцог Эболи. – Я уверен в этом, ваше величество, потому что всем известна ваша прозорливость, ваша мудрость, ваша способность предвидеть все опасности, которые подстерегают королевство, и умело обходить их! Ваше величество! Вы спасете свои провинции, вы спасете королевство, вы спасете весь христианский мир! Вы отрубите голову чудовищу, превратившему Англию в свое логово!        - У меня есть план, - произнес Филипп Второй, и в его водянистых глазах не отражалось никаких чувств, было даже непонятно, обращается ли он к нам или разговаривает сам с собой. – Я полон решимости избавить мир от угрозы, которая над ним нависла. И, если понадобится, отправлю свою непобедимую армаду к берегам Англии, дабы сокрушить еретиков.       - О ваше величество! – воскликнул Эболи. – О ваше, величество, это грандиозный план, это величайший план, который прославит ваше имя в веках!       Король молчал. Но в глазах его мелькнуло нечто, сказавшее мне: цель близка.       - Я осуществлю свой план, - произнёс Филипп. – Но не сейчас. Мне нужно время. Может быть, год. Или два. Быть может, три.       - О ваше величество! – воскликнул я, не в силах сдержаться при этих словах, которые означали крушение всех моих замыслов. – О ваше величество! Промедление погубит всё. Угроза нарастает! Если вы не примете решительных мер сейчас, вы лишитесь своих провинций уже через полгода. С востока во Фландрию вторгнутся силы принца Оранского, а с запада – высадятся англичане. И тогда, как знать, с юга во Фландрию войдут французы, а потом, увидев, что ваши силы ослабели, они вторгнутся и в саму Испанию! Это будет гибелью для вашего королевства, ваше величество, это будет гибелью для всех нас!       - Мне нужно время, - бесстрастно повторил король. – Я ещё не готов нанести удар.       - Но, ваше величество! – произнес я, пытаясь прочитать мысли этого призрака. – Но ваше величество, осмелюсь задать вопрос: разве есть причины, которые мешают вам, могущественному монарху, действовать незамедлительно?       - Есть, граф.       - О, ваше величество! Если бы только я мог поинтересоваться, что может быть этими причинами?       - Граф, это не является секретом. У меня нет денег.       - Нет денег! У вашего величества, повелителя богатейшей державы мира, нет денег!       - Да, граф. Богатейшая держава требует огромных расходов, поэтому-то у ее короля и нет денег.       - Нет денег! - повторил я. – Нет денег! Но… в таком случае, ваше величество, можно найти выход из этого затруднительного положения.       - Граф, пока я не вижу такого выхода.       - У меня есть деньги, ваше величество.       - У вас есть деньги? – воскликнул король, и я убедился, что на его невыразительном лице тоже могут отражаться человеческие чувства: сейчас это лицо стало изумленным. – У вас есть деньги, граф?       - Есть, ваше величество… Но почему это вас так удивило?       - Гм… Ко мне обычно приходят за деньгами, но я не припомню, чтобы мне их когда-нибудь предлагали.       - Не скрою, ваше величество, мне очень приятно быть исключением.       - Итак, граф, у вас есть деньги… - взгляд водянистых глаз впился в меня.       - Есть, ваше величество. Правда, не так много, чтобы снарядить вашу армаду в поход к берегам Англии. Однако этого хватит на две тысячи хорошо вооруженных бойцов, которые смогут высадиться в Англии и поддержать восстание, которое, как я надеюсь, поднимет герцог Норфолк.       - Вот как, – Филипп Второй по-прежнему пребывал в задумчивости. – Но почему, граф, вы явились с этой просьбой ко мне?       - Простите, ваше величество?       - Что мешает вам самому набрать людей, если вы располагаете средствами?       - Ваше величество! Когда пускаешься в столь серьезное и опасное предприятие, необходимо располагать хорошо обученными, дисциплинированными бойцами, а не сбродом бандитов, собранных в портовых кабаках. Кто может дать мне таких бойцов? Герцог Альба? Я уверен, что нет. Французский король? Но его королевство погрязло в междоусобицах. Шотландия? Увы, ваше величество, на моей родине уже десять лет как не прекращается война. Остаетесь только вы, ваше величество. Вы и ваше королевство.       - Но хватит ли двух тысяч человек? – задумчиво произнес король. – Ведь это действительно очень опасное и рискованное предприятие.       - Две тысячи человек – не так уж много. Но если ваше величество отрядит самых лучших своих воинов, этого будет достаточно.       - И все же, - проговорил король, - все же ваше предложение - безумие.       - Безумие, ваше величество?       - Сущее безумие, граф.       - Государь! – вмешался в разговор герцог Эболи. – План графа, безусловно, дерзок, но, может быть, именно поэтому он и осуществится!       - И всё же, - упрямо повторил Филипп Второй, - и всё же я нахожу этот план слишком рискованным.       - Но чем вы рискуете, ваше величество? Ведь вам не придется вкладывать деньги в это предприятие.       - Я рискую потерять две тысячи своих воинов.       - Ваше величество! – воскликнул Эболи. – Риск оправдан. Лучше потерять две тысячи воинов, нежели потерять королевство!       - И все же. Этим воинам придется отправиться в чужую страну и встретиться с хорошо обученным английским войском, намного превосходящим их по численности.       - Ваше величество, - заговорил я, - ваши войска высадятся на восточном побережье Англии. В этот момент герцог Норфолк должен поднять там восстание. Под его знаменами соберется не менее десяти тысяч воинов. Таким образом, армия королевы-еретички вынуждена будет противостоять не двум, а двенадцати тысячам солдат. Не забывайте, что значительные силы еретики вынуждены держать в Ирландии, где восстание не утихает уже долгие годы. Кроме того, неспокойно на севере, где находится моя Шотландия. И я вам обещаю, ваше величество, что спокойнее там не станет. Более того, когда восток Англии будет охвачен огнем восстания, отряды шотландских лордов, хорошо обученные и вооруженные, перейдут границу, чтобы поспешить на помощь вашему величеству и своей королеве. Атака на Лондон будет стремительной, город падет. Гнездо еретиков будет разорено и сожжено очистительным огнем. Христианский мир будет торжествовать победу, а имя Филиппа Второго, короля испанского, будет прославлено в веках!       - А королева шотландская? – осведомился Филипп Второй.       - Я уже думал об этом, ваше величество. От основных сил восставших отделятся два небольших отряда. Один выдвинется со стороны Дувра, другой – со стороны Портсмута. Они направятся в Шрусбери по проселочным дорогам, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Их нападение на Шрусбери будет внезапным и стремительным. Ее величество будет освобождена из заточения.       - Это еще более рискованно, - заметил испанский король.       Эта фраза звучала весьма двусмысленно. Чего опасался Филипп Второй? Гибели королевы шотландской или ее освобождения? Я сделал вид, что не заметил двусмысленности.       - Ваше величество, - произнес я, - действительно, у меня есть опасения, что тюремщикам отдано распоряжение убить королеву шотландскую в случае попытки освободить ее. Это не исключено, совсем не исключено. Поэтому действовать нужно как можно более решительно, чтобы эти мерзавцы не успели поднять руку на королеву.       - Не буду скрывать, граф, эта часть вашего плана, касающаяся освобождения королевы шотландской, кажется мне наименее продуманной и самой опасной. Опасной для вашей королевы.       - Боюсь, ваше величество, вы правы. Но нынешняя ситуация выглядит еще более опасной. И для королевы шотландской, и для всего христианского мира.       - Христианский мир! – мрачно повторил Филипп Второй. – Христианский мир! Ваш план ставит на карту его судьбу. Ставки слишком высоки. Мне кажется, я начинаю понимать Альбу…       - Ваше величество! – при этих словах короля герцог Эболи подскочил, словно ужаленный змеей. – Ваше величество! Подумайте, что произойдет, если вы отвергнете план графа Леннокса! Это развяжет руки еретикам. Англия будет потеряна навсегда, Шотландия окончательно подпадет под ее власть, Нидерланды будут растерзаны, французские войска перейдут Пиренеи, а с востока над ослабевшей Испанией занесет свой ятаган турецкий султан. Ваше величество! Святой долг католического короля – предотвратить крушение христианского мира, иначе Бог вам не простит!       - Я готов держать ответ перед Богом за каждый свой поступок, - сурово отвечал король. – Но никто кроме него не может требовать отчета у меня.       - О, ваше величество! – испуганно воскликнул толстяк, поняв, что перегнул палку.       Он настолько испугался суровой отповеди короля, что не в силах был вымолвить ни слова, а лишь растерянно хлопал глазами и тряс челюстью.       - Господа, - надменно произнес король, - я выслушал ваши предложения. Через несколько дней я позову вас, чтобы объявить свое окончательное решение.       И король посмотрел в окно, всем видом давая понять, что аудиенция окончена. Нам с Эболи ничего не оставалось делать, как откланяться. ***       Что? Ах, Роберт, конечно, конечно, эти негодяи снова сменили шифр. Они меняли шифры постоянно! Но мои люди знали толк в подобных делах. Этот шифр оказался легким. Прошло всего три дня, и у меня на столе уже лежал расшифрованный текст. Это письмо, Роберт, я до сих пор храню в шкатулке. Подай-ка мне ее. Да, ту, с голубой инкрустацией. Ах, сколько пыли, сколько писем! Сколько могут они рассказать, скольких людей они могут заставить вздрогнуть! Храни письма, сын мой, всегда храни письма! Кроме тех, что однажды могут заставить вздрогнуть тебя самого. Да, вот это письмо:       «Граф, известия о вас получены. От вашей миссии за южными горами зависит очень многое. Падре Сиага будет держать нас в курсе всех ваших переговоров. Продолжайте обмениваться с ним посланиями, у него есть надежный способ информировать нас обо всем. Мы со своей стороны не сидим сложа руки. У нас уже многое готово, и после того, как будут сделаны некоторые вам известные дела, наступит час, о котором мы не перестаем молить Господа уже много лет, и верим, что и вы молите Господа о том же».       Подписи не было. Ах, Роберт, эта проклятая папистка составила письмо так, что уличить ее было решительно ни в чем невозможно. Одно только имя упоминалось в письме – имя проклятого иезуита Сиаги, этого старого интригана-заговорщика. Но что с того? Это не давало ни малейшей возможности выдвинуть против папистки никакого обвинения. В конце концов, она имела полное право переписываться и с самим Сиагой.       И, как следовало из этого письма, она действительно состояла в переписке с ним.       Да, письмо было составлено в осторожных выражениях. Но и оно говорило о многом.       Во-первых, обращение «граф». Речь шла об этом подлеце, о Ленноксе, о ком же еще! «За южными горами» - означало вне всяких сомнений «за Пиренеями» – то есть в Испании. Переговоры – с кем же как не с Филиппом Вторым? О чем именно переговоры?       А вот на этот вопрос и не было ответа. Что-то опять затевалось в Испании. И что-то готовилось здесь в Англии: «Мы со своей стороны не сидим сложа руки. У нас уже многое готово». Что готовилось? Кем? Что должно было произойти на этот раз?       Возможно, следовало арестовать кого-то из окружения папистки и заставить говорить. Но кого? Уж не этого старого болвана Шилтона, который годился разве что на роль почтальона!       Нужно было во что бы то ни стало напасть на след Реффилда. У меня не было сомнений, что этот мерзавец держит в руках множество нитей. И заставить верных мне людей в Испании – искать, искать и искать Леннокса. Он должен был объявиться, должен был объявиться там, в этом у меня уже не было ни малейших сомнений!