Танец призраков

      Ах, святой отец, я вышел из королевских покоев совершенно подавленным. Ведь в какой-то миг мне казалось, что всё решено, и я уже представлял себе огромные испанские корабли с грозными орудиями, рассекающие бурные волны Бискайского залива к окутанным туманами берегам Англии. И что же? Король не сказал ни да, ни нет. Проклятье!       - Граф, - проговорил шедший рядом со мной Эболи, - я понимаю, что творится в вашей душе. Вы рассчитывали, что его величество даcт положительный ответ уже сегодня. Но, поверьте, я хорошо знаю короля. Он никогда не дает определенного ответа сразу, тем более, когда речь идет о столь серьезных вещах!       Я с трудом улыбнулся, пытаясь перебороть охватившее меня уныние. Эти проклятые короли – все они разные, но все они так похожи друг на друга! Не правда ли, святой отец? Каждый из них боится сделать лишний шаг, каждый из них страшится хоть сколько-нибудь решительных действий, а у меня не хватает сил заставить их решиться.       Годы, годы я бился головой о стену, и, кажется, уже сошел от этого с ума. Безнадежность, тоскливая безнадежность! Она застилает глаза тьмой, она не дает мне насладиться безмятежным солнечным светом! Да, святой отец, я знаю, уныние – тяжкий грех. Отпустите мне его, ибо этот грех все чаще меня одолевает.       Но, разумеется, ничего этого я не сказал герцогу Эболи. С трудом я выдавил из себя: нет сомнений, его католическое величество, конечно же, одобрит мой план, надо только подождать… После этого я, сославшись на усталость, попросил герцога указать дорогу в любезно отведенные мне комнаты. Я не лгал. Мне действительно надо было отдохнуть. У меня было предчувствие новых испытаний.       Комнаты, которые отвел мне герцог Эболи, оказались великолепными. Мебель черного и красного дерева, итальянские гобелены, фламандский фарфор, французский шелк, персидские ковры… Я не мог не улыбнуться при мысли о пропасти, которая отделяла сибарита Эболи от аскета Альбы. Окна апартаментов выходили прямо в сад, который, по моим предположениям, примыкал к райским садам вокруг Альгамбры. В просторные, светлые помещения, не имевшие ничего общего с мрачными покоями Филиппа Второго, вливались ароматы весеннего сада, слышалось беззаботное щебетание птиц и томное жужжание пчел.       Я смотрел в окно, надеясь увидеть в садах стройную, грациозную фигуру Рафаэля, его прекрасные, полные огня глаза. Но его там не было.       Несколько часов я неподвижно сидел в огромном мягком кресле у окна. Мне хотелось не думать ни о прошлом, ни о будущем, а без остатка раствориться в настоящем, полном сияния солнца и благоухания садов. Но я знал, что за разноцветными яркими цветами, за зелеными деревьями, кончался солнечный свет и начиналась бесконечная серая мгла. В этой мгле по-прежнему блуждали серые призраки, которые хотели снова увлечь меня в монотонный танец тоски и смерти. Но сейчас призраки были бессильны против света, и я знал, что у меня еще есть время насладиться жизнью, чтобы затем сгинуть в беспросветной серой мгле, сгинуть, быть может, навеки. Пение птиц. Как давно не слышал я пения птиц! Или просто разучился его слышать, святой отец? А ведь мир, полный света и радости, не оставлял меня ни на миг, он всегда был со мной, даже тогда, когда я захлебывался в волнах холодного Ла-Манша, когда томился, раздавленный страхом и бессилием, в темных парижских катакомбах. Этот мир всегда был со мной, он жил в моей душе, являлся ко мне видениями свинцовых скал Шотландии, он шел мимо меня веселой лондонской толпой, он смотрел на меня из глаз Уолтера, он таился даже в мрачных кабинетах герцога Альбы и короля Филиппа! Мне нужно было только открыть глаза, только сделать шаг, чтобы окунуться в этот мир, и тогда бесконечная мгла с ее серыми призраками отступила бы навсегда, в небытие, откуда она некогда явилась. Почему у меня не было сил открыть глаза, почему не было сил сделать шаг, всего лишь шаг? Какой цепью я был прикован к миру призраков, что заставляло меня танцевать вместе с ними бесконечный танец? Я боялся произнести ответ, святой отец, потому что страшнее душевных мук есть только осознание их напрасности. Глаза мои некогда ослепило зарево, кровью залившее черное небо над шотландской столицей, и мне было страшно избавиться от этого наваждения. Пусть дым, который заволок тогда мои глаза, никогда не рассеивается! Я сам приговорил себя к этому наваждению, я сам приговорил себя к бесконечному танцу призраков. Этот танец будет длиться, пока я жив. А что будет потом?.. Мне страшно было думать об этом, святой отец.       А небо на западе уже наливалось кровью, как будто предвещая недоброе. Что-то должно было произойти. Словно какая-то темная сила примчалась сюда, в тихую, солнечную Гранаду в облаке пыли за моей каретой. Проклятая судьба! И мне ничего не оставалось, как идти навстречу судьбе, святой отец.       Между тем несколько часов отдыха сделали свое дело, силы возвратились ко мне. Я готов был встретить наступающий вечер и крадущуюся следом за ним ночь, какие бы напасти они мне ни несли.             ***       Ах, Роберт, помню, какую я испытал радость, когда получил донесение из Испании! Леннокс объявился. Объявился в Гранаде. Там он встретился с этим чертовым иезуитом Сиагой. Моему агенту удалось узнать, что именно Сиага устроил ему встречу с испанским королем. И еще с герцогом Эболи. Впрочем, о последнем все в один голос говорили, что это просто глупец, на которого не стоит обращать внимания. Леннокс делал вид, что флиртует со смазливым сынком герцога Эболи, маркизом… как же его звали? Ах, неважно! На самом-то деле он о чем-то всё время совещался с Сиагой. И с какими-то подозрительными личностями, прибывшими прямо из Рима – посланцами генерала иезуитского ордена.       Все это означало только одно, сын мой: едва успели мы отвести один удар, как нам готовились нанести новый. Гроза не миновала, и если первая молния ударила мимо, это не означало, что новая молния не поразит нас в самое сердце.             ***       Я вышел из своей комнаты, святой отец, и побрел через сады к древней Альгамбре, темневшей на высоком холме. Мне почти ничего не было известно об этой крепости, кроме того, что некогда ее построили мавры, завоевавшие Испанию. Альгамбра, святой отец, была для меня осколком таинственного мира, о котором я ничего не знал, мира, полного сверкающего солнца, ароматов благовоний, таинственных чар и безбрежного белого песка. Иногда я жалел о том, что времена крестовых походов давно прошли. Мне очень хотелось уехать далеко на Восток, вычеркнуть из памяти свинцовую тоску шотландских скал, холод и сырость Лондона, изнуряющего веселья Парижа, вычеркнуть из памяти всех, кого любил и ненавидел, вычеркнуть из памяти самого себя. Я хотел остаться наедине с миром, полным горячего ветра, звездного мерцания и неизбывного ожидания. Я тосковал об этом мире, и теперь его осколок возник передо мной темным силуэтом покинутой мавританской цитадели. Там, впереди, на ее стенах сохранились загадочные арабские узоры, о которых я так много слышал, и у меня было странное желание заблудиться в их вязи, как будто в ней таилось нечто, что могло раз и навсегда изменить мою жизнь.       Что-то должно было вот-вот произойти. Я это чувствовал. И замер, увидев Рафаэля.       Он склонился над розовым кустом и вдыхал его аромат. А затем обернулся, увидел меня, и на его лице появилась радость. Ах, он сам был похож на розу: нежный и упоительно прекрасный! Мы бросились – да-да, святой отец, именно бросились навстречу друг другу, словно знали и любили друг друга много лет, а не встретились впервые всего несколько часов назад. Как будто эти несколько часов вместили в себя годы или даже столетия.       Наши губы встретились, святой отец. И я, позабыв обо всём, пил поцелуй Рафаэля, я обнимал его тонкий, стройный стан, я покрывал поцелуями его нежные шелковистые щёки… А он отвечал мне, и глаза его полыхали огнем страсти!       Боже, что со мной происходило? Мне казалось, что вот она, истинная любовь, по сравнению с которой моя любовь к Уолтеру – лишь бледный призрак, растаявший во тьме волшебной ночи!       Я забывал обо всём в объятиях Рафаэля среди молчащих райских садов под крупными звездами Гранады, я упивался поцелуями его нежных и алчных губ, я весь отдался внезапной любви, которую подарила мне Альгамбра, дни и ночи слились для меня в ослепительное сверкание солнца и звезд, не было для меня ничего кроме этой внезапной, безумной любви!       Я увлек Рафаэля в свою спальню. Даже не помню, как мы сбросили с себя одежду, как я закрыл дверь спальни на засов, потушил свечи, и мы снова заключили друг друга в объятия. Тело Рафаэля было горячим, трепещущим, я тоже трепетал, святой отец, меня била сладостная дрожь предвкушения.       Он увлек меня в постель, и меня накрыла мощная, теплая волна безумного вожделения. Я целовал его прекрасное лицо, я наполнил руками его нежную грудь, я сжимал его упругую талию, стискивал кругленькие ягодицы. Ах, он был весь такой мягкий, томный, он плавился как воск, святой отец! А я рычал, рычал… Помнится, я рассказывал вам как в Лувре, испробовав дурманящего зелья, почувствовал себя животным. Так вот, в постели с Рафаэлем это происходило безо всякого дурмана. Он сам был дурманом, зельем, лишившим меня рассудка и превратившим в воплощенную страсть.       Я брал, брал его – то жестко, то нежно, то снова жестко. А он поддавался, святой отец, он был таким удивительно узким и столь же удивительно горячим, что я даже подумал было, что он девственник… Но вел он себя как опытный любовник. О, это совершенно точно: я был далеко не первым мужчиной у этого прелестного соблазнителя!       И эта мысль наполняла меня ревностью: мне хотелось, чтобы этот чернокудрый демон, с виду невинный, но на деле развратный как сто шлюх, мне хотелось, чтобы этот демон был моим и только моим!       В ту ночь я брал его несколько раз, в самых разных позах, и оба мы всё никак не могли насытиться…       В ту ночь… На самом деле та ночь растянулась на несколько дней и ночей! Мы проводили вместе ночи, да и днем при любом удобном случае убегали ко мне в спальню. Благо, в нее был отдельный вход, и это позволяло нам сохранять всё в тайне.       Отец Рафаэля - герцог Эболи ничего не замечал, ибо был занят только одной мыслью: как извести Альбу. Но что мне было до Альбы, что мне было до всех владык земных! В древнем сердце Гранады – Альгамбре, в укромных уголках цитадели и зарослях райских садов я все глубже проникал в тайну любовного упоения. Я уже не вспоминал об Уолтере, для меня существовал только Рафаэль.       Это может показаться странным, святой отец, но мы с ним почти не разговаривали.       Мы или занимались любовью, или молчали. И мне казалось, что так и надо: любви не нужны слова. Слова… мастером слова был мой поэт, мой Уолтер. А Рафаэль был мастером любви – опьяняющей, безумной плотской любви, заставляющей позабыть обо всём.       И потому, когда в один из этих волшебных дней герцог Эболи с сияющим видом сообщил мне, что король Филипп назначил нам аудиенцию, я поначалу даже не понял, что он имеет в виду.       Но делать было нечего. Я отправился во дворец, дабы выслушать решение испанского владыки, державшего в своих худых, бледных руках судьбы доброй половины мира земного.       Дворец Карла Пятого по-прежнему казался безлюдным, а в королевском кабинете царил мрак. Но я этого почти не замечал. Мысли мои были в Альгамбре, там, где меня дожидался Рафаэль.       Король начал что-то говорить, а я почти не понимал, что он говорит.       - … и тогда, тщательно всё взвесив, мы приняли решение принять предложенный вами план, граф…       Я машинально отвесил поклон, а герцог Эболи стал рассыпаться в похвалах мудрости его католического величества. Я с огромным трудом заставил себя пробормотать несколько приличествующих случаю благодарственных слов.       Как странно! Я так долго ждал этого момента! Днями, месяцами, годами, я готовил этот миг, скитаясь по большим дорогам, переплывая моря, обивая пороги домов властителей Европы. Я мечтал о том, чтобы, наконец, были произнесены слова, после которых непобедимая армада грозных кораблей поднимет паруса и обрушится всей своей мощью на Альбион, огненным ливнем смоет власть Елизаветы, и настанет миг моего торжества!       Как странно! Я почти не испытывал радости. Мне теперь не было дела до того, что цель, которой я посвятил столько лет, ради которой я подвергался тысячам опасностей, эта цель, наконец, почти достигнута. Почти – потому что армада кораблей ещё не вышла в море, Елизавета прочно сидела на троне, а я по-прежнему оставался изгнанником. Но каким сладким для меня стало это изгнание! Я желал, чтобы оно продолжалось вечно.       Как странно! Неужели, неужели все мои великие замыслы не стоили ни гроша? Но даже если и так, это мало что меняло. Я покинул мир призраков.       А Филипп Второй продолжал говорить. Он заявил, что не располагает достаточными средствами для снаряжения армады к берегам Англии. Доходы от заморских колоний в нынешнем году упали из-за бесчинств пиратов в Карибском море. Только за три последних месяца флибустьеры разграбили и пустили ко дну пять испанских галеонов. В ответ я повторил королю то, что уже говорил: у меня были значительные средства, которые мне предоставил герцог Анжуйский. Король поморщился. Было известно, что он недолюбливает французского принца, считая, что тот втайне покровительствует гугенотам. Тем не менее, это не помешало его католическому величеству согласиться на то, чтобы деньги Генриха Анжуйского участвовали в этом предприятии, тем более что сам французский принц не просил ничего взамен.       Кроме того, Филипп Второй заявил, что отправит свои корабли к берегам Англии, как только получит от герцога Норфолка письменные заверения в том, что тот поднимет восстание против Елизаветы. В противном случае король испанский не желал рисковать своими войсками. Что ж, возразить мне было нечего. Но сердце мое наполнилось печалью при мысли о том, что я должен буду покинуть Рафаэля и райские сады солнечной Альгамбры, чтобы снова отправиться в сырой и мрачный Лондон и там добиваться от трусливого Норфолка согласия на план испанского короля.       О, мне заранее было тошно при мысли о том, как будет изворачиваться Норфолк, как будет он юлить и отнекиваться, только чтобы не связывать себя никакими письменными обязательствами! И там, в проклятом Лондоне, где за каждым углом таится опасность, в этом городе, полном лжи и предательства, со мной не будет Рафаэля!       Эта мысль сводила меня с ума, святой отец, и лишь нечеловеческим усилием я заставлял себя сохранять внешнее спокойствие и обсуждать с Филиппом Вторым и герцогом Эболи планы вторжения в Англию.       Наконец, этот кошмар закончился. Мы вышли из королевского кабинета, и мне под каким-то благовидным предлогом удалось отделаться от Эболи. Это было не так уж сложно, поскольку милейший герцог был весьма раздосадован тем, что его величество, хоть и дал согласие на вторжение в Англию, но ничего не сказал о судьбе своего наместника во Фландрии. Поэтому герцог побежал писать какие-то письма, чтобы еще туже затянуть сеть своих интриг вокруг Альбы.       А я отправился в райские сады, где меня должен был ждать Рафаэль. Мне было невыносимо горько при мысли о скорой разлуке, но я утешал себя, думая о том, какое блестящее будущее может ожидать меня и Рафаэля в случае успеха нашего предприятия!       А Уолтера для меня как будто не существовало. Нет, он существовал. Но для меня он теперь был там же, где и мои вечные спутники – призраки. Он сам стал призраком, танцующим монотонный танец где-то в серой мгле, на краю моего сознания. Увы. Увы!       В небе уже полыхал закат, я спешил к потемневшим стенам Альгамбры, чтобы снова увидеть того, кого полюбил столь внезапно и стремительно. И тут из-за кустов выступила фигура в монашеском одеянии. Я был так занят своими мыслями, что даже не успел толком понять, что произошло. Когда я пришел в себя, то монаха уже не было: он растворился, исчез словно призрак. Но это была вовсе не галлюцинация: доказательством служил клочок бумаги, который сунул мне в руку монах.       Я развернул этот клочок. На нем неизвестным мне почерком было написано следующее:       «Граф, вы напрасно так увлеклись маркизом Эверросом. Он вас не любит, а просто обманывает, ибо так ему приказал английский посол, любовником которого прекрасный маркиз состоит уже полтора года. Берегитесь, граф, вашей жизни угрожает опасность. Ни в коем случае не пейте вина, которое могут вам поднести в доме герцога Эболи»       Я читал и перечитывал эти строки. Кто мог их написать? С какой целью? Неужели это правда? Мне показалось, что у ног моих разверзлась пропасть. Я не мог поверить, что Рафаэль, которого я полюбил так сильно, просто-напросто обманывал меня. Это было невозможно. Не может быть, чтобы в этом проклятом мире не осталось ничего святого! Нет, думал я, кто-то плетет против нас интригу, кто-то хочет опорочить Рафаэля в моих глазах и погубить нас обоих. Может быть, как раз английский посол. Но холодный червячок сомнения, святой отец, уже заполз в мое сердце, и воздух райских садов был отравлен гнилым запахом предательства.       О нет, я даже не показал вида! Всё было как прежде: страстные поцелуи и клятвы, волшебство уединения в отдаленной беседке, наконец, жаркая любовь в постели... Я почти позабыл о проклятой записке, полученной неизвестно от кого. А может быть, я научился слишком хорошо притворяться, а ведь обмануть себя проще, чем кого бы то ни было.       Я рассказал Рафаэлю, что мне в скором времени придётся уехать. Он принялся допытываться, куда именно, но я отделывался шутками и ничего не значащими фразами.       Это вызвало у Рафаэля обиду и слезы. Он осыпал меня тысячами упреков, говорил, что я его не люблю, что я его обманываю. Сердце мое разрывалось. Но я молчал, а когда стало совсем невмоготу, я солгал. Солгал, что отправляюсь в Рим, на секретные переговоры с папой римским.             ***       Моим людям удалось узнать, Роберт, что генерал иезуитского ордена через падре Сиагу настойчиво приглашал змееныша в Рим. Там должны были состояться его переговоры с приспешником сатаны, которого католики именуют папой римским. Но почему-то я не верил в это. Не верил. И ещё, сын мой. Я отправил в Гранаду тайную депешу нашему послу с приказом любой ценой не допустить отъезда Леннокса из Испании. Куда бы он ни направился – в Рим, в Париж или в Лондон – все равно. Положение становилось угрожающим, и Леннокс должен был умереть. Увы, я был не уверен, что моя депеша поспеет вовремя. Слишком долог путь от Лондона до Гранады, Роберт.             ***       - Ты обманываешь меня, - со слезами говорил Рафаэль. – Я чувствую, что ты меня обманываешь!       О, святой отец, каких сил стоило мне не открыть ему правды, не рассказать про таинственного монаха, которого я встретил под стенами Альгамбры, не показать ему записку, которую вручил мне монах! Но я сдержался.       А потом… Потом мы отправились на ужин в дом герцога Эболи. Разумеется, разговор шел о происках Альбы (о чем же ещё мог вести речь милейший герцог!). На сей раз толстяк был уверен, что звезда его врага вот-вот закатится. Герцог делал большие глаза, напускал на себя таинственный вид и говорил, что получил из Фландрии некие известия, которые поставят точку в карьере надменного королевского наместника. Из его слов следовало, что смещение Альбы – вопрос нескольких недель, а может быть даже и дней.       Я довольно рассеянно слушал добрейшего хозяина, и мне стоило огромных усилий поддерживать разговор. Мысли мои все время возвращались к проклятой записке, которая жгла мне душу, лишая покоя.       И вот Рафаэль пожелал угостить меня вином, которое было изготовлено под личным его наблюдением в андалузском поместье. С многозначительным видом он сказал, что это вино предлагают только особо почетным гостям.       Сердце мое учащенно забилось: сейчас должен был наступить момент истины.       На серебряных подносах нам поднесли бокалы с вином благородного рубинового цвета.       - Ах, посмотрите, посмотрите! – воскликнул я, указывая в окно. – Какая великолепная луна!       Воспользовавшись тем, что все на мгновение отвлекись, я быстро подменил бокалы: тот, что предназначался мне, я пододвинул Рафаэлю, а себе взял его бокал. Мне удалось это сделать так незаметно и ловко, что я сам удивился. Проклятье! Чему только меня не научила жизнь за годы лишений!       Рафаэль произнес тост. В другой ситуации я принял бы его за искреннее пожелание мне всяческих успехов, но сейчас он мне показался несколько двусмысленным. Ибо Рафаэль сказал, что я в жизни успел сделать так много, что этого вполне хватило бы на две или даже на три жизни. Я рассеянно что-то ответил. Мы выпили вина. Я не спускал с Рафаэля глаз. Но ничего не произошло.       Мне стало стыдно, святой отец. Как я мог поверить жалкому клочку бумаги, подсунутому мне каким-то проходимцем, и заподозрить Рафаэля в том, что он хочет меня отравить! Я готов был броситься перед Рафаэлем на колени и со слезами на глазах вымолить прощение за свои низкие мысли, но присутствие других людей удержало меня от этого безумного шага.       Ах, какой это был чудесный вечер! Полнолуние, прохлада райских садов, темный силуэт Альгамбры!.. Мы снова были с Рафалем вдвоем, ускользнув через заднюю калитку. Никогда еще в моей жизни не было такого волшебного свидания. Я без остатка растворился в блаженной и счастливой любви. Как мне хотелось попросить прощения у Рафаэля за свои нелепые подозрения! Но я молчал, молчал, потому что мне было стыдно. Я решил рассказать ему об этом нелепом случае когда-нибудь потом, если судьбе будет угодно, чтобы я вернулся из Лондона. Мы расстались только, когда над спящими холмам пронеслись три удара колокола на городской башне.       А утром меня разбудили и сказали, что Рафаэль умер. Умер во сне. Таинственная записка не солгала.             ***       Моя депеша ещё не успела дойти до Испании, Роберт, как наш посол прислал мне новую депешу. За ужином у герцога Эболи произошло нечто странное. Там присутствовали сам герцог, его сын, а также Леннокс, иезуит Сиага и еще два иезуита, прибывшие из Рима. Так вот, мои люди утверждают, что Леннокс украдкой подбросил маленькое желтоватое зернышко в бокал сына герцога, которое тут же растворилось в вине. И в ту же ночь юноша умер.       Не знаю, Роберт, и, сказать по правде, не хочу знать, каким образом наш посол узнал эти ужасающие подробности. Не знаю также, зачем Ленноксу понадобилось совершать это гнусное преступление. Может быть, несчастный юноша узнал то, что не должен был знать? Посол писал также, что юноша якобы время от времени тайно переписывался с генералом иезуитского ордена!       Что же могло значить его убийство? Ах, Роберт, не знаю! Это какая-то темная, чудовищная интрига, в которой со всей очевидностью были замешаны иезуиты. И, разумеется, Леннокс, который и дал юноше яд, добавив еще одно злодеяние к длинному списку своих злодеяний, за которые ему однажды придется ответить перед Всевышним, и я молюсь о том, чтобы случилось это как можно скорее!             ***       У меня почти не осталось воспоминаний о тех днях, что я провел в Гранаде после случившегося, святой отец. Мой разум был холоден. Мое сердце превратилось в пустыню. Мираж рассеялся. Я не испытывал ни сожалений, ни угрызений совести. Как будто Рафаэль был не более чем наваждением. Прекрасным сном с печальным концом.       Больше я не пил ничего кроме воды из ручья, не ел ничего кроме овощей и фруктов, и повсюду появлялся только в сопровождении двух вооруженных до зубов слуг. Впрочем, когда было совсем невмоготу, я ходил в отдаленные харчевни, где и наедался до отвала.       Смерть Рафаэля для всех так и осталась загадкой. Для всех, кроме меня. И, возможно, английского посла, которого мне так и не довелось увидеть. Герцог Эболи горевал, но не слишком. У него оставалось еще два сына.       Я же все время задавался вопросом: кто был тем неизвестным доброжелателем, предупредившим меня о смертельной опасности? Ответа не было. Я почему-то думал о графе де Мерлене и его друге Вителли. Однако живы ли они были? Удалось ли им спастись из охваченного огнем замка? Все это были вопросы без ответов, святой отец.             ***       А следующая депеша из Испании была куда тревожней предыдущей, Роберт. По испанскому двору поползли слухи, что Леннокс якобы предложил Филиппу Второму некий план, и король, после долгих колебаний согласился. Известно было, что план этот был направлен против Англии. Но в чем он заключался? Это было неизвестно.       Сразу при появлении этих слугов Сиага и два других иезуита срочно отбыли в Рим.       Видимо, спешили скорее донести известия в проклятое папское гнездо. Да, Роберт, в Риме у меня тоже были свои люди. Они не раз поставляли очень важные сведения, которые помогали нам расстраивать козни наших врагов. Но на сей раз все было окутано слишком глубокой тайной. Было лишь известно, что иезуиты сели в Малаге на самый быстроходный корабль, который немедленно поднял паруса и взял курс к берегам Италии.       Вместе с ними в Малагу отправился и Леннокс. Но там их пути разошлись.