Танец призраков

      А дальше… дальше произошло нечто странное, Роберт. Шарль Байи исчез. Было известно, что ночь он провел в доме испанского посла. Наутро за ним явились Кобгемы.       Втроем они сели в лодку и… всё. Когда Кобгемы возвратились в Дувр, этого фламандца вместе с ними не было.       Что ты говоришь, Роберт? Да, мальчик мой, мне снова оставалось только ждать. Ждать. Я был уверен, что Кобгем-старший явится ко мне сам: он-то хорошо знал, что у меня много соглядатаев в Дувре и что мне уже известно и о прибытии фламандца, и об изъятии у него каких-то бумаг и о странной поездке к испанскому послу.       И Кобгем хорошо понимал, что всё это ему придется объяснить, и я с нетерпением ждал его объяснений…             ***       Как темно и сыро в этой проклятой камере, святой отец! Свет еле-еле проникает через маленькое решетчатое окошко под потолком. Мне не дотянуться до окна, но я хорошо знаю, что за ним: Лондон, серый Лондон, полный дождя и тумана. Мне его больше не увидеть. Или встреча ещё состоится? Не знаю, святой отец, право, не знаю.       Сейчас мне кажется, что силы мои на исходе. Я в лапах у Сесила, а Сесил никогда не выпускает свою добычу. Всё слишком очевидно. Танец призраков закончился. Или всё-таки продолжается?       Помню, в то утро, когда я впервые переступил порог своей камеры, то без сил рухнул на жесткую кровать, которая жалобно заскрипела. На меня навалилась тяжелая усталость. Как будто вселенная придавила меня своей тяжестью, выжимая из меня силы, веру и надежду… Впрочем, теперь мне некуда было спешить: не нужно было опасаться убийц или ареста… Всё уже свершилось, все было кончено. Всё ли? Или, наоборот, как раз сейчас всё только начиналось, причем начиналось самое тяжёлое и ужасное? Господи, шептал я, не оставь меня, дай мне сил пережить все, что выпадет на долю мою!       Я сполз с кровати, упал на колени и молился, молился, молился, святой отец. Молился долго и истово, как никогда прежде. Мечты о власти, о торжестве над врагами, о славе, все это казалось пустым и никчемным теперь, когда я оказался в каменном мешке, в гнетущей тишине, глухой и враждебной неизвестности. Я молился о себе. И об Уолтере, который тоже оказался на грани гибели. Я молил Господа, чтобы Он смилостивился если не надо мной, то хотя бы над Уолтером, чтобы Он даровал моему возлюбленному жизнь, свободу… и счастье. Пусть даже без меня. Я стонал и даже плакал, святой отец. Увы.       Молитва придала мне сил. Я подумал о том, как много людей до меня оказывались заточенными в темницах, и как много их ещё будет заточено. Но ведь люди вырывались из темниц! Вырывались и побеждали! Нет, ещё рано было торжествовать серым призракам! Я был полон решимости бороться, бороться и даже одержать победу в этой битве.       А затем меня поглотил полусон-полубред, и мне казалось, что стены каменного мешка раздвигаются, и передо мной опять полыхает проклятое зарево в темном небе над Эдинбургом, я вижу обезображенное лицо моего брата, а затем лица, лица: грустное лицо Уолтера, искаженное яростью и ненавистью лицо Елизаветы, ангельское лицо королевы Марии, в темных глазах которой мерцали искорки лжи, темное, словно вышедшее из преисподней лицо Босуэла, черный паук Альба, сидящий в темном кабинете, и его бледная тень – испанский король Филипп… Лица, лица, лица. Теперь это были призраки, просто призраки, святой отец, а в моей жизни больше не было ничего кроме каменного мешка и убогого ложа с соломенным тюфяком.       В этот полусон-полубред неожиданно ворвался громкий лязг, и призрачный мир стал рассеиваться. Я вздрогнул и пришел в себя. Это лязгали и скрежетали дверные засовы.       Что это значило? Сейчас меня поведут на допрос? В комнату пыток?       Меня охватил страх, и, сев на своей кровати, я прижался спиной к холодной стене камеры. Тяжелая дверь с ужасающим скрипом отворилась, и в камеру вошел тюремщик.       Я впился в него глазами, желая немедленно получить ответ на вопрос, что меня ожидает. Но, оказалось, что он всего лишь принес миску похлебки и кружку воды, а затем молча вышел.       Я так и не притронулся к похлебке, запах которой был отвратительным. Вода оказалась теплой и невкусной, и я с трудом заставил себя сделать пару глотков. Неужели я теперь всё время буду вынужден питаться подобной гадостью? Эта мысль ввергла меня в уныние, святой отец. Каюсь в этом грехе. Я пытался себя утешить тем, что человек ко всему привыкает. Но нет, я, граф Леннокс, не желал привыкать к подобному унижению.       Бессильная ярость жгучей волной подступила к горлу, если бы тюремщик оставался в камере, то я бросился бы на него с кулаками. Но здесь были лишь холодные равнодушные стены, которым не было дела до моей ярости.       Я снова лег на убогое ложе и отвернулся к стене. Даже это стоило мне невероятных усилий, потому что меня так и подмывало вскочить и начать метаться по комнате. Но я понимал, что это лишь отнимет у меня душевные и физические силы, а они мне наверняка потребуются и в немалом количестве.       Снова раздался лязг засовов и замков. Я был уверен, что это тюремщик пришел за посудой, и потому остался лежать лицом к стене. Тюремщик молча ушел, и я вновь остался один. Теперь мною овладели отрешенность и полное равнодушие к собственной судьбе. Мне казалось, что я могу так пролежать целую вечность. Это было небытие. И оно длилось до тех пор, пока сквозь маленькое, зарешеченное оконце под потолком перестал проникать свет. Сгустились сумерки, а затем наступил мрак. Неужели сюда не принесут даже свечи? Мне стало страшно. Этот мрак, сгустившийся вокруг меня, не должен был существовать вечно. Этого не должно, не должно быть!       Но мрак наваливался на меня, и снова перед моими глазами пробежали горькие и грозные видения минувшего, и затанцевали призраки. Я хватал губами воздух, руки мои сводила судорога. Ничего больше не было, ничего и никого. Не было ни прошлого, ни будущего, ни борьбы, ни поражений. Я был заточен во мраке, в бесконечной мгле, а вокруг беззвучно танцевали призраки, обступившие меня зловещим хороводом. Нет, это был не ад, это была просто мгла, из которой невозможно было найти выход. Призраки кружились всё быстрее и быстрее, и, наконец, я провалился в черную яму беспамятства.             ***       Хуже всего, Роберт, было то, что мои люди снова упустили Реффилда. Они видели, как он входил в дом Норфолка, но не видели, как он оттуда вышел. Что? Ты думаешь, что он оставался в доме герцога и прятался там? Маловероятно, сын мой, маловероятно. Норфолк слишком труслив, чтобы держать в своем доме столь опасную, хищную птицу.       Нет, Реффилд явно ушел из его дома через какой-нибудь потайной ход, о котором моим людям не было известно.       А Кобгем медлил, медлил… Я ждал, что он вот-вот появится с докладом о происшедшем в Дувре. И сам он прекрасно понимал, что я жду его доклада, что каждая минута промедления сгущает над ними тучи подозрений в причастности к опасному заговору. И тем не менее Кобгем все не являлся. Что всё это значило?             ***       А утром, святой отец, я снова увидел темницу. Это не было наваждением, это было явью, проклятой явью! В камере было темно, сырость пробирала меня до костей. Я чувствовал, что если проведу в этой камере еще несколько дней, то непременно заболею.       Находиться в этом ужасном каменном мешке было решительно невозможно. Снова тюремщик принес отвратительную баланду, к которой я не притронулся. Я то начинал горячо молиться, то, преисполнившись бешенства, хулил небеса, то впадал в забытье, в котором меня обступали проклятые призраки. Почему, спрашивал я себя, почему меня держат взаперти, почему не ведут на допрос? Что угодно, лучше что угодно, даже эшафот лучше, нежели эта проклятая неизвестность! Но остатки разума подсказали мне, что это – уловка тюремщиков. Ничто не изматывает нервы сильнее неизвестности, поэтому они и держали меня в камере, чтобы сломить мой дух. Ах, святой отец, тюрьма ломала людей, которые были гораздо сильнее меня и телом, и духом. Но ураган ломает и валит мощные столетние дубы, однако он не в силах сломать гибкие деревца, разве что может сорвать с них листву, которая через некоторое время зазеленеет вновь. И я снова молился, молился истово, как никогда в жизни, моля небеса о том, чтобы выстоять перед всеми испытаниями, которые обрушит на меня судьба. Так прошел еще один день.       А на третий день я услышал лязг засовов в неурочное время. В дверях был не один, а два тюремщика. Один из них угрюмо буркнул, чтобы я следовал за ними. Я хотел было спросить, куда они намереваются меня вести, но побоялся, что голос выдаст мое волнение. Меня повели по длинным запутанным коридорам, переходам и лестницам, освещенным факелами. В зарешеченное окно на одной из лестниц на мгновение сверкнула залитая солнцем Темза. Сердце мое сжалось. Я стиснул зубы, едва не застонав. Только теперь я, кажется, по-настоящему понял, что такое свобода, которую я потерял.       Наконец, меня ввели в помещение, почти ничем не отличавшееся от моей камеры: то же маленькое зарешеченное оконце под потолком, серые сырые стены. Вот только вместо кровати тут стояли стол и два стула. За столом сидел бледный человек в темном камзоле. Когда я вошел, он даже не посмотрел на меня, просматривая какие-то бумаги.             ***       И вот, Роберт, на третий день, только на третий день после происшествия в Дувре Кобгем соизволил явиться ко мне! И начал он свой доклад с какой-то чепухи, говорил о всяких пустяках, вроде мелкой контрабанды или очередной поножовщины в портовой таверне, и только спустя четверть часа заговорил о задержании Шарля Байи!       А ведь он знал, Роберт, не мог не знать, что именно этого доклада я от него жду в первую очередь. Но делал вид, что не знает этого. А я делал вид, что не знаю, будто он знает.       - А еще мы задержали одного фламандца, секретаря испанского посольства. Его зовут, - Кобгем с самым небрежным видом сверился с бумагами, как будто запамятовал фамилию, - да, точно, его зовут Шарль Байи.       - Вот как? – я сделал все, чтобы сохранить равнодушный вид. – Но отдаете ли вы себе отчет, сударь, что испанский посол может поднять громкий скандал? Это может грозить большими осложнениями нам… и большими неприятностями вам лично, сударь.       - Я подумал об этом, барон, - на губах Кобгема была самоуверенная улыбка. – Посол не станет поднимать скандала, будьте покойны. Его секретарь пытался ввезти в королевство запрещенную книжонку, написанную другим послом – шотландским.       - Ах, этим тупицей Лесли?       - Совершенно верно, барон. Должен сказать, книжонка написана в совершенно наглом тоне.       - О чем она?       - Гм… В ней утверждается, что Мария Стюарт – единственная, кто имеет право на английский трон.       - А наша государыня Елизавета, стало быть, такого права не имеет?       - В книжонке напрямую этого не говорится. Но тон этой книжки наводит на мысль…       - Я понимаю, Кобгем. Но почему вы медлили три дня, прежде чем сообщить мне об этом?       - Дело в том барон, - Кобгем смотрел куда-то в сторону, - дело в том, что у фламандца нашли еще и зашифрованные письма.       - Вот как? Это уже серьезнее. Что же вы с ними сделали?       - А что я должен был с ними сделать? Отдал их адресату, разумеется.       - Адресату? – вскричал я, уже не в силах сдерживать ярость. – Адресату, вы сказали??       - Ну да. Испанскому послу.       - Вы сумасшедший! Или…       - Или? – должен признать, Кобгем умел сохранять невозмутимость.       - Или вы изменник! – глядя ему прямо в глаза, произнес я, чеканя каждое слово.       - Ничуть, - немедля парировал он. - Дипломатическая почта не подлежит изъятию, и вы хорошо это знаете, барон.       - К черту! Вы нашли зашифрованные письма у человека, провозившего запрещенную литературу.       - Именно поэтому я передал письма испанскому послу с условием, что он предоставит мне их расшифрованные тексты.       - Ах, вот оно что! Вы, сударь, право, глупец… Или же зашли в своей измене неслыханно далеко! Неслыханно далеко! Где гарантия, что посол отдаст вам подлинники расшифровки, а не наспех сочиненную чушь?       - Никакой гарантии, барон, кроме честного слова посла.       - Какое может быть честное слово у испанца!       - Согласен. Но выбора не было. В любом случае у нас нет шифра к этим письмам.       - Вам прекрасно известно, Кобгем, что мои люди способны расшифровать почти любую корреспонденцию!       - Разумеется, барон, - Кобгем расплылся в наилюбезнейшей улыбке, от которой несло фальшью. – Посему-то я и приказал снять копии с шифрованных писем и теперь вручаю их вам!       - А! – воскликнул я, не в силах сдержать радости.       - А к ним прилагаю расшифровку, сделанную испанским послом.       Я отложил зашифрованные тексты и пробежал глазами расшифровку. Ах, Роберт, то были выпады против нашей королевы, против нашей политики… Инструкции послу. Ничего особенного, о чем бы мы не знали или не догадывались. Никаких намеков на заговор. У меня не было сомнений, Роберт: в особняке испанского посла хорошо поработали над текстами, прежде чем вернуть Кобгему так называемую расшифровку.       Я повертел в руках зашифрованные письма. Вверху одного текста стояла цифра 30, вверху другого - 40.       - Что значат эти цифры? – спросил я Кобгема.       - Посол уверяет, что и 30, и 40 означает, что письма адресованы ему.       - Один и тот же адресат скрывается под двумя разными числами? Сами-то вы это верите, сэр?       - Ни капельки, - с наглым видом ответил Кобгем.       - И какие ваши предположения?       - Никаких, барон. Я – начальник портов, а не дешифровщик корреспонденции.       - Да, пока что вы начальник портов, - повторил я.       А затем, глядя на него в упор, спросил:       - Где этот фламандец? Где Шарль Байи?             ***       На минуту я замер в нерешительности, святой отец. Где бы мне ни доводилось оказываться прежде, я всегда с первого взгляда понимал, как следует себя вести. Но здесь… Как должен здесь повести себя я, граф Леннокс, выдающий себя за фламандца Шарля Байи? Наверное, следовало стоять, смиренно ожидая, когда на тебя обратят внимание и, может быть, разрешат присесть. Но нет, подобное было выше моих сил! Я пододвинул к себе стул и уселся, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Правда, стул был настолько ветхим, что я опасался, как бы он не развалился подо мной. Однако продолжал сидеть, глядя в стенку и краем глаза наблюдая за человеком в черном.       Он оторвался от бумаг и посмотрел на меня с некоторым удивлением, словно не понимая, как я осмелился усесться без его разрешения.       - Доброе утро, сударь, - проговорил он ровным спокойным голосом.       Я промолчал.       - Ваше имя, сударь, - тем же ровным голосом произнес человек в черном.       - Сначала представьтесь вы, - процедил я, стараясь говорить как можно презрительнее.       - Не забывайте, сударь, что вы - в крепости Маршалси, и вопросы здесь задаю я, - произнес мой собеседник. – Впрочем, у меня нет никаких оснований скрывать от вас, что моя фамилия – Берлоу. Мне поручено вас допросить.       - От кого же поступило это поручение?       - Сударь, повторяю, вопросы здесь задаю я. Мне кажется, вы ещё не в должной мере осознали, где находитесь и насколько серьезно ваше положение…       Я пожал плечами.       - Итак, сударь, - Берлоу по-прежнему говорил спокойно и даже монотонно, - итак, я в третий раз прошу вас назвать свое имя.       - Шарль Байи.       - Вы фламандец?       - Да.       - И приписаны к штату испанского посольства?       - Совершенно верно.       - Прекрасно, прекрасно, господин Байи… Если вас, конечно, и в самом деле так зовут.       - Что это значит, сударь? – я напрягся, но постарался ничем не выдать волнения.       - Ничего, ровным счетом ничего, - невозмутимо отвечал Берлоу. – Ровным счетом ничего… Кроме того, что лучше бы вам было не называться этим именем.       - Вот как? А почему я не могу называться собственным именем?       - К господину Байи есть большие претензии у ее величества, королевы английской.       Тут я не на шутку разволновался. Что значит это упоминание о королеве английской?       Неужели эти ищейки всё-таки сумели выведать моё подлинное имя?       - Вот как? – произнес я со смехом. – К моему великому сожалению, я не был представлен её величеству и ни разу не был удостоен беседы с нею.       - Возможно. Но у её величества есть претензии ко многим из тех, кого она ни разу в жизни не видела… и не увидит.       - Чем же я имел несчастье прогневать её величество?       - Обстоятельствами, при которых вы покинули Англию несколько месяцев назад.       Признаться, у меня отлегло от сердца.       - Что вы имеете в виду? – осведомился я, постаравшись принять непонимающий вид.       - Я имею в виду стычки в Лондоне, на дороге в Дувр, а также в самом дуврском порту.       - Не понимаю, о чем вы говорите, сударь, - сказал я, пожимая плечами. – Совершенно не понимаю. Возможно, вас ввели в заблуждение.       - О да, вполне возможно. Сами понимаете, сударь, наш долг – проверить эти сведения. И если они не подтвердятся, то, разумеется, никто не станет вменять эти происшествия вам в вину. Однако если они подтвердятся… - тут мой собеседник сделал многозначительную паузу и впился в меня холодным взглядом, - если они подтвердятся, то, боюсь, этого будет достаточно, чтобы отправить вас на каторгу.       - Что? - воскликнул я. – Что вы сказали?       - На каторгу, сударь, на ка-тор-гу, - четко, по слогам произнес этот мерзавец. – Конечно, если бы вы были знатным человеком, вам за подобные поступки угрожала бы тюрьма, но поскольку вы – человек незнатного происхождения, вам полагается каторга.       Признаться, святой отец, я был обескуражен. О, внутренне я был готов к долгому заточению в темнице, даже готов был, если потребуется, с честью взойти на эшафот, как взошло немало моих предков, но отправиться на каторгу, словно последний вор и убийца… Я, граф Леннокс, могу оказаться каторжником! Это было выше моих сил, святой отец, это было выше моих сил!       А этот мерзавец с холодными серыми глазами видел мое замешательство и, кажется, упивался им. И тут меня пронзила мысль: а что, если это была проверка? Что, если они подозревают, кто я на самом деле и таким образом пытаются поймать меня на неосторожном слове или даже жесте? Если так, то я почти выдал себя. Почти, но не совсем.       Я постарался снова обрести внешнее спокойствие.       - Не понимаю, сударь, к чему эти угрозы, - повторил я. – Совершенно не понимаю.       - Кстати, господин Байи, - произнес Берлоу, - вы знаете человека по имени Уолтер Вуд?       Новый удар! Уолтер! Ведь он же арестован, и он, как раз должен находиться здесь, в Маршалси. Неужели Уолтер не выдержал и рассказал все, что знал обо мне? Это было бы катастрофой.       - Уолтер Вуд, вы сказали? Право, не уверен, что мне известно это имя… Видите ли, милейший господин Берлоу, в жизни мне пришлось повстречать слишком много людей, а у меня ужасная память на имена и лица.       - Если вы действительно знаете этого человека, то у вас будет прекрасная возможность вспомнить его, - с насмешливой улыбкой заметил Берлоу. – Поскольку он находится здесь, в Маршалси, вам будет устроена очная ставка.       Проклятье! Только этого не хватало!       - А у вас прекрасные манеры, - ни с того ни с сего прибавил этот мерзавец. – Глядя на вас, я никогда не подумал бы, что имею дело со скромным фламандским торговцем.       Еще один удар. Похоже, они уже знают, кто попал к ним в руки, и теперь забавляются, играя со мной в кошки-мышки. Или все-таки не знают, а просто хотят запугать и запутать меня, в надежде, что я сам назову свое имя. Но нет, этого они от меня не дождутся! Во всяком случае, не так быстро, как им хотелось бы.       - Вы задаете мне весьма странные вопросы, сударь, - сказал я. – Слишком много чести для скромного фламандского торговца, как вы сами изволили меня назвать.       - И тем не менее, господин Байи, эти вопросы необходимы. В отношении вас есть серьезные подозрения. Они касаются и вашего предыдущего пребывания в нашем королевстве, и нынешнего приезда. У вас найдены запрещенные книги.       - Что с того? Эти книги не предназначались для распространения. Они были предназначены для передачи их автору, коим является хорошо известный вам епископ Росский, посол его величества королевы шотландской. Как иностранный посол, он обладает неприкосновенностью.       - О да, - заметил Берлоу. – Но учтите, господин Байи, если королева английская смогла засадить в крепость королеву шотландскую, то ей ничего не стоит и засадить в крепость ее посла.       - Какое мне до этого дело? – холодно произнес я.       - Вам? Как сказать, господин Байи. Кое-кому кажется, что шотландский посол может рассказать немало интересного и о вас, и о ваших делах.       - Кажется, вы уделяете слишком много внимания моей скромной персоне, господин Берлоу.       - Да, ваша скромная персона вызывает у нас немалый интерес, и мне поручено сделать все, чтобы этот интерес был удовлетворен. Не скрою, господин Байи, что нас мало интересуют сочинения шотландского посла. Изымать подобные возмутительные пасквили – дело таможенников, и они справились с этой задачей.       - Я очень рад за вас и за таможенников ее величества.       - Благодарю вас за добрые слова, господин Байи. Но, не скрою, главный интерес для нас представляют два зашифрованных письма, которые были обнаружены при вас и их адресаты. Эти таинственные адресаты скрываются под цифрами 30 и 40. Кто эти люди?       - Это мне не известно, - быстро ответил я.       - Разумеется, иного ответа я от вас и не ожидал, господин Байи. И все же я повторю свой вопрос: кто эти люди? И о чем говорится в этих письмах?       - А я повторяю, что мне это неизвестно. Я был простым гонцом, не более.       - Хорошо. Тогда откуда у вас эти письма?       - Мне вручил их господин де Гурдан.       - Господин де Гурдан? Комендант Кале?       - Совершенно верно, комендант Кале.       - Приверженец Гизов, родственников королевы шотландской! Это очень интересно. Он вам сообщил, кем написаны письма?       - Нет.       - А вы не поинтересовались?       - Нет.       - Почему?       - Но, сударь, почему я должен был этим интересоваться?       - А почему, позвольте тогда спросить, господин де Гурдан вообще вручил вам эти письма? Вы были с ним знакомы и прежде?       - Да, сударь, я не раз доставлял корреспонденцию от него послу его величества королевы шотландской епископу Росскому и послу его католического величества короля испанского дону Герау. Так было и на сей раз.       - Это очень интересно, сударь, - заметил Берлоу. - Кстати, когда не так давно в Дувре был задержан небезызвестный вам Уолтер Вуд, о котором мы с вами уже говорили, у него также были обнаружены два зашифрованных письма. И адресаты скрывались под теми же цифрами: 30 и 40.       Я пожал плечами и промолчал. Мысль об Уолтере лишала меня покоя. Несчастный мальчик! Он мог не выдержать пытки и рассказать все…       - Это вам не кажется необычным? – спросил Берлоу.       - Сударь, - я старался говорить как можно более равнодушно. – Сударь, как вам известно, я причислен к штату испанского посольства…       - Да, сударь, нам это известно. Но неприкосновенностью пользуется только посол, - поспешно произнес Берлоу. – И, умоляю, сударь, не надо пугать меня тем, что из-за вашего ареста король Испании объявит войну Англии.       Из его поспешного тона я сделал вывод, что дон Герау уже устроил скандал по поводу моего ареста. Наверное, он сейчас вовсю строчит депеши и мечет громы и молнии в кабинетах Уайт-Холла, добиваясь моего освобождения.       - Сударь, я ничем не собираюсь вас пугать, - отвечал я, постаравшись принять самый скромный вид. – Я всего лишь хотел сказать, что будучи секретарем испанского посольства доставлял дипломатическую корреспонденцию, только и всего. Я доставлял письма, адресованные послам королевы шотландской и короля испанского. Очевидно, послы и есть те самые 30 и 40, имена которых не дают вам покоя.       - Но для чего, скажите на милость, зашифровывать имена послов, господин Байи? – с иронией заметил Берлоу.       - Обычная конфиденциальность, - отвечал я, пожимая плечами. – Обычная конфиденциальность, не более того.       - Ответ неубедительный, господин Байи, - сухо заметил Берлоу. – Весьма неубедительный.       - Другого ответа у меня нет. В конце концов, я лишь скромный курьер.       - Вот как? – Берлоу ухмыльнулся. – Гм… У нас сложилось иное мнение.       - У вас? У кого у вас? – довольно грубо спросил я.       - А об этом вам знать не следует. Во всяком случае пока. Но учтите, господин Байи… если вы, конечно, предпочитаете, чтобы пока вас называли именно этим именем… учтите, господин Байи, дела ваши плохи, очень плохи. Того, что вы натворили в прошлый приезд в Англию, уже достаточно, чтобы отправить вас на каторгу. А если вы не раскроете нам шифр, которым написаны письма, и не скажете, кому они адресованы, мы отправим вас на виселицу.       На виселицу! Меня, графа Леннокса, брата короля шотландского, повесят, словно последнего простолюдина! О, святой отец, только небо могло знать, каких усилий стоило мне сохранить самообладание при этих словах. Я до боли сжал кулаки, только чтобы на моем лице ни дрогнул ни единый мускул.       А Берлоу продолжал и продолжал задавать мне вопросы, пытаясь поймать меня на каком-нибудь противоречии. Но я твердил одно и то же: я всего лишь простой курьер, понятия не имевший ни о содержании врученных мне в Кале писем, ни об их авторе, ни об адресатах.       Тогда Берлоу стал допытываться, что происходило в доме испанского посла, где я провел ночь перед тем, как оказаться в Маршалси. Я лишь рассмеялся ему в лицо. После этого он попытался пойти окольным путем и стал допытываться, почему вообще губернатор Дувра не арестовал меня немедленно, а дозволил прибыть в дом испанского посла. При этом он всячески намекал на то, что Сесилу известны некие неблаговидные дела достопочтенных братьев Кобгемов. Также он ему было известно о драке, которая возникла в лодке между мной и Кобгемом-младшим, и он не скрывал, что вовсе не считает эту драку следствием моей попытки бежать.       - У нас нет сомнений, господин Байи, вы знаете о сэре Уильяме нечто такое, отчего он вас очень опасается и хочет убить, - прямо заявил мне Берлоу.       Глупец! Он думал, что я поддамся на эту уловку!       А впрочем, Берлоу был не таким уж глупцом. Вернее, он совсем не был таковым. Я чувствовал, что он словно опытный фехтовальщик кружит и кружит вокруг, заходя то с одной стороны, то с другой, то делая внезапные выпады, а затем вновь отступая, и при этом не сводит с меня глаз, ожидая, что рано или поздно я сделаю ошибку, откроюсь, и тогда можно будет нанести сокрушительный удар. Но я тоже не так уж глуп, святой отец.       Ах, жизнь, странная жизнь, где всё давно так перепуталось, где всё тысячи раз теряло свое значение! Чему ты только ни научила меня! И вот теперь я сидел в мрачной сводчатой зале Маршалси и играл в кошки-мышки с подручным Сесила! Неужели путь мой закончится в этих темных, сырых лабиринтах? Силы опять оставляли меня, мне хотелось закрыть глаза и больше никогда, никогда не открывать их!       А Берлоу почувствовал, что я слабею духом и удвоил натиск. От его сухой любезности не осталось и следа. Он угрожал мне, он кричал на меня, его узкое, бледное лицо пошло малиновыми пятнами, исказилось злобой, из его глотки вылетали оскорбления и ругательства. Поначалу это даже обрадовало меня. Мне показалось, что мой противник вышел из себя, чувствуя свою слабость. Но очень скоро я понял, что это тоже уловка. Он постоянно менял тактику, чтобы не дать мне ни мгновения покоя, он пытался лишить меня всякой уверенности в чем бы то ни было и прежде всего в себе самом. Но тут он просчитался, крупно просчитался, святой отец, ибо уверенности и у меня не было уже давно. Я потерял всякую уверенность в чем бы то ни было еще в ту проклятую ночь, когда услышал далекий взрыв и увидел кровавое зарево в черном небе над Эдинбургом.       И я просто перестал отвечать на вопросы Берлоу. Мне казалось, что темная сводчатая зала с горящими факелами на стенах наполнилась мраком, и из этого мрака доносился тихий, мерный звон, а темных углах зашевелились грозные призраки.             ***       Кобгем смотрел прямо мне в глаза, Роберт, и взгляд его был пуст и холоден.       - Где Шарль Байи? – повторил я свой вопрос. – Где человек, задержанный вами в Дувре?       - Но, милорд, вы должны знать это лучше, чем я.       - Я?? –ах, Роберт, я потерял всякое хладнокровие. – Сударь, что вы такое несете? Вновь повторяю свой вопрос: где Шарль Байи? Уж не хотите ли вы сказать, что отпустили этого проходимца на все четыре стороны?       - Как вы могли подумать такое, милорд! Если бы даже Шарль Байи вдруг оказался отпущен на свободу, то это сделал бы не я, а ваши люди.       - Мои люди? – повторил я, не веря своим ушам. – Мои люди?       - Ну да, ваши люди явились ко мне с предписанием немедленно передать им Шарля Байи. Как раз в тот момент, когда я увозил его из дома испанского посла.       - Сударь, вы или разыгрываете меня или…       - Милорд, разве я осмелился бы разыграть вас?       - Что это были за люди?       - Откуда я знаю? Какой-то капитан… И еще несколько солдат.       - И вы хотите уверить меня, что просто так передали им фламандца?? Или того, кто скрывался под его личиной?       - Почему просто так? Мне вручили бумагу.       - Бумагу?       - Приказ.       - Кем был подписан приказ?       - Вами, милорд.       - Мною?? Вы шутите???       - Ничуть.       Кобгем был серьезен, Роберт, совершенно серьезен. Он протянул мне лист бумаги. О, сын мой, я не верил своим глазам! Это был приказ, передать человека Шарля Байи в руки подателя сей бумаги! И этот приказ был скреплен моей личной печатью и под ним стояла моя подпись. Точнее, это была не моя подпись. Не моя печать. Подделка, Роберт, подделка. Но как она была выполнена! Даже я, сын мой, готов был поверить в то, что вижу бумагу, подписанную мной собственноручно!             ***       Берлоу позвонил в колокольчик, вошел тюремщик и меня повели обратно, в камеру по запутанным лабиринтам Маршалси. В камере я без сил упал на убогое ложе. Всё было погружено во мрак. За окном бушевала непогода, святой отец. Я слышал, как воет ветер, проклятый полночный ветер, и в комнату мою залетали призраки, хохотавшие и твердившие, что жизнь моя прошла впустую. Я и сам это понимал. Я всё время гонялся за призраками, то за призраками любви, то за призраками власти, но в руках моих всегда таяла пустота и губы мои целовали лишь пустоту. О, одиночество, нескончаемое одиночество! Это единственное, что я знал по-настоящему, святой отец.       И я ворочался на своей кровати, мне было то холодно, то душно, а где-то рядом жалобно и омерзительно пищали не то крысы, не то мыши. Страшная слабость навалилась на меня. Впрочем, это было неудивительно, ведь я ничего не ел уже двое суток, обуреваемый страхами и видениями.       Я почувствовал голод, страшный голод. Мне надо было просто поесть, всё равно что, пусть даже краюху самого черствого хлеба. С этой мыслью я прожил до утра, то проваливаясь в черную пустоту, то выныривая в темно-серую мглу, полную призраков и ужасных воспоминаний. Лишь ненадолго я находил забвение в видениях потемневших стен Альгамбры и маленьких парижских улочек, изредка откуда-то издалека мне улыбалось лицо моего Уолтера … А потом я вдруг увидел королеву шотландскую. Боже мой, это была королева, действительно, королева, но не та, молодая прекрасная, которую я знал когда-то, теперь это была старая, располневшая, озлобленная женщина, и в ее темных глазах металась слепая ярость! Это было ужасное видение, ужасное, ведь именно во имя этой королевы, такой, какой она осталась в моей памяти, я очертя голову бросился в омут заговоров, я ступил на зыбкий путь, который и привел меня сюда, в этот сырой и страшный застенок Маршалси. А еще я вспомнил о своих детях, святой отец. Наших с королевой детях. Они должны были находиться в безопасности, в одном монастыре, но… Кто теперь мог поручиться хоть за что-нибудь?       Наконец, в узкое оконце под потолком проник бледный унылый свет. Наступало утро, и я, измученный кошмарами уходящей ночи, стал ждать, когда мне, наконец, принесут омерзительную тюремную пищу. Но время шло, а проклятый тюремщик никак не являлся.       Мне уже начинало казаться, что я столетия заточен в этой камере, я сходил с ума от голода. Я был близок к тому, чтобы вскочить с кровати, подбежать к проклятой двери и начать колотить в нее, колотить, колотить, требуя, чтобы мне, наконец, принесли еду, и лишь воспоминания, теперь казавшиеся такими смутными и ненадежными, воспоминания, удерживали меня от этого унизительного шага.       Но вот, наконец, я услышал знакомый скрежет замков и лязг засовов. О, наконец-то, наконец-то! Сейчас мне принесут еду! Но… В руках у тюремщика, который вошел ко мне в комнату, не было никакой пищи.       - Пойдемте, сударь, - хмуро буркнул тюремщик.       - Куда? – воскликнул я, не в силах сдержать возмущения. – Куда ещё вы хотите меня вести? Почему вы не принесли мне еды?       - Пойдемте, - угрюмо повторил мой страж.       В темную камеру проник красноватый свет факелов, и я увидел две черные фигуры, стоявшие на пороге. Никогда прежде я не встречал этих людей.       - Что это значит? – прошептал я, чувствуя, как кровь отливает от моего лица. – Что это значит? Куда я должен идти?       - Ступайте, - тюремщик по-прежнему был невозмутим. – Ступайте, или вас поведут силой.       Я пытался что-то возразить, но душевные силы в эту минуту окончательно покинули меня, и я покорно вышел из камеры.             ***       Что? Ох, Роберт, конечно, я отпустил, Кобгема, а что мне ещё оставалось? Да, он, весьма вероятно, знал, что письма поддельные, более того, он мог быть причастен к изготовлению этих писем, но никаких доказательств у меня не было! И если бы я арестовал Кобгема на основании только личных подозрений, я вполне мог лишиться своего поста, ведь в последнее время государыня вела себя по отношению ко мне всё более странно…       Но меня интересовал не Кобгем, меня интересовал Шарль Байи. Что означало его странное исчезновение? Он бежал при пособничестве Кобгема? Это было возможно. Но было возможно и другое. Байи мог быть похищен и спрятан где-то. Но кем? С какой целью? Кто-то в Лондоне вел свою игру, направленную и против испанцев, и против меня. И этот кто-то похитил Байи. Кто же? О, Лондон, проклятый Лондон, паутина интриг!       Нужно было выяснить, кто мой тайный враг. Чего он добивается. Где и с какой целью он прячет Байи. Наконец, кто именно скрывается под именем Шарля Байи – скромный секретарь испанского посольства или же все-таки тот, кого я так долго преследовал в разных странах, то есть граф Леннокс?       Вопросы, вопросы, сын мой, и ответов у меня не было. Но Кобгем что-то знал. И следовало заставить его говорить.             ***       Меня вели по длинному, гулкому коридору, освещенному пляшущим светом факелов.       Помню, святой отец, мы прошли через две зарешеченные двери, а затем стали спускаться по винтовой лестнице в подземелья, откуда несло холодом и могильной сыростью. Неужели они бросят меня в подземный каменный мешок, из которого мне уже никогда не удастся вырваться? Эта мысль холодной стрелой пронзила мое сознание, ноги подкосились, и я едва не упал. Тюремщик железной лапой схватил меня за локоть, иначе я кубарем полетел бы вниз и непременно сломал бы шею.       - Кажется, он уже готов, - услышал я над самым ухом чей-то голос, и по лестнице разнесся каркающий смех тюремщиков.       Проклятье! Я не должен, не должен был подавать никаких признаков слабости. Но ноги мои заплетались, голова кружилась, и я не знал, от чего больше – от голода или от страха!       Наконец, мы оказались в подземном коридоре, где было так сыро и холодно, что у меня зуб на зуб не попадал. Но когда с тяжелым скрипом отворилась дверь, то в лицо мне ударил душный воздух, наполненный омерзительными испарениями. Меня ввели в подземелье с низким сводчатым потолком, освещенное светом факелов на стенах. Посередине комнаты стояла огромная жаровня, где пылал огонь, а за ней на дыбе был подвешен какой-то несчастный. Одного взгляда, брошенного на него, было достаточно, чтобы прийти в ужас: тело его было покрыто кровоподтеками и кровоточащими ранами, жилы на лице и шее вздулись, глаза вылезли из орбит. Было видно, что человек этот долго кричал, но теперь кричать был уже не в силах, и из горла его вырывался ужасный хрип, который был страшнее любого крика.       Рядом с ним стояли двое верзил в окровавленных фартуках. Чуть поодаль за небольшой конторкой сидел Берлоу, который допрашивал меня накануне. На конторке лежала стопка бумаги, рядом стояла старая чернильница и перо: очевидно, Берлоу должен был записывать показания, которые удастся вырвать у несчастного, висевшего на дыбе. Я не знал, дал ли этот человек какие-либо показания, но одного взгляда, брошенного на него, было достаточно, чтобы понять: он уже не в силах вымолвить ни слова - на губах его выступила кровавая пена, из горла вырывался хрип. Однако дознаватель, похоже, придерживался другого мнения.       Бросив на меня равнодушный взгляд, он вяло кивнул палачам. Один из них взял розги, окунул их в стоявшую рядом кадушку, в которой, судя по всему, была солёная вода, и принялся полосовать и без того окровавленную спину несчастного. Тот испустил дикий крик, забыть который невозможно.       - Кто послал тебя в Шрусбери? – кротким голосом осведомился Берлоу.       Шрусбери! Замок, в котором находилась королева шотландская. Боже мой, неужели эти негодяи перехватили одного из наших тайных гонцов? Может быть, именно этот гонец вез в Шрусбери письмо, которое я передал дону Герау?       Тут мне стало по-настоящему страшно. До сих пор заточение, пытки казались мне чем-то далеким и нереальным, но вот, всё это воочию передо мной, я вижу человека, висящего на дыбе, человека, которого пытают. И как знать, может быть, уже через несколько минут на этой дыбе повесят меня?       Я потерял всякое самообладание и поймал на себе удовлетворенный взгляд Берлоу.       Наверное, моё лицо в эту минуту исказилось страхом, и он это заметил.       - Кто тебя послал в Шрусбери? – опять спросил Берлоу, и снова град ударов обрушился на спину несчастного.       - Герцог Норфолк! – в этом голосе уже не оставалось ничего человеческого.       Голова несчастного бессильно повисла, язык вывалился, глаза закрылись.       Дознаватель удовлетворенно кивнул и с невозмутимым видом записал эти роковые для герцога слова на лежавший перед ним лист бумаги.       - На сегодня достаточно, этот негодяй может отдать душу Богу. Или, скорее, дьяволу, - по-прежнему кротким, почти елейным голосом проговорил он. – Унесите его. Хотя нет, - словно спохватившись, обратился Берлоу к палачам. – Вы мне ещё нужны, господа. Пусть этот мерзавец повисит еще немного, ничего с ним не случится. Господин Байи, - обратился он ко мне, - я вижу, что это зрелище произвело на вас довольно сильное впечатление, не так ли?       Я хотел бросить на него презрительный взгляд, но, боюсь, что вид у меня был самый жалкий, потому что Берлоу снова удовлетворенно кивнул.       - Вы видите, господин Байи, как мы умеем добывать нужные ее величеству сведения, - продолжал он. – Человека, который сейчас висит на дыбе, схватили в тот момент, когда он вёз некое письмо. Возможно, то самое письмо, которое вы доставили испанскому послу. Поначалу он запирался, в точности как вы. Но потом, повисев на дыбе, он сознался, что направлялся в Шрусбери, где сейчас содержится королева шотландская. А теперь, и вы тому свидетель, сознался, что вёз это письмо по поручению герцога Норфолка.       - У меня нет никаких дел с герцогом Норфолком, - тихо сказал я.       - Помилуйте, господин Байи, да разве я это утверждал? Сейчас у меня нет для этого никаких оснований, поверьте мне!       Я тут же прикусил язык, кляня себя за то, что сейчас сказал. Не нужно было вообще упоминать имя Норфолка! Если они арестуют герцога, он выдаст всех!       - Впрочем, я не исключаю, что основания могут у нас появиться, - Берлоу теперь откровенно смеялся мне в лицо, а меня мутило от стоявшего в подземелье отвратительного запаха мочи, кала и пота. – Итак, господин Байи, теперь вы видите, что случится с вами, если вы откажетесь говорить правду. Поразмыслите над этим! А чтобы вам, Боже упаси, не пришла в голову мысль, что мы вас просто пугаем… - и тут он кивнул палачам.       Один из этих верзил схватил огромными щипцами кусок железа, а тюремщики крепко схватили меня за локти. Я понял, что сейчас произойдет что-то ужасное. Палач докрасна накалил железо, повернулся и медленно поднес этот кусок к моему лицу. Жар был невыносимым, но еще хуже был страх, страх, что сейчас эти негодяи изуродуют меня. Я закричал, нет, то, что вырвалось из моей груди, нельзя было назвать криком, это был какой-то рёв, рёв ужаса и отчаяния. А потом… потом все провалилось в темноту.