Танец призраков

      Разумеется, Кобгем молчал, Роберт. Точнее, не молчал, а как попугай повторял уже знакомую версию: некий капитан, явившийся с фальшивым приказом, увёз фламандца неизвестно куда.       Тогда я позвал его младшего брата, да, этого головореза. Слишком многое я знал про достопочтенного Кобгема-младшего, вполне достаточно, чтобы отправить его на плаху. Я без обиняков потребовал, чтобы он рассказал мне всю правду. И он заговорил. Он говорил долго, рассказывал подробно. Но я видел, что он лжет, Роберт, лжет вдохновенно, самозабвенно. А значит, существовала какая-то сила, которой он боялся больше, чем эшафота.       Что же это была за сила? Ах, Роберт, при мысли об этом мне самому становилось не по себе!..       И все же окольными путями мне удалось выяснить: Шарль Байи не покидал Англии.       Более того, он заточен в одной из королевских тюрем. Но в которой? Под чьим именем? И по чьему приказу?       Я терялся в догадках. Но в каждой тюрьме у меня были свои люди… Даже среди заключенных. И эти люди не теряли времени даром, Роберт.             ***       Очнулся я, святой отец, уже не в своей камере, а в другой. Там не было даже кровати с драным одеялом, а была лишь охапка соломы, на которой я и лежал. Меня привел в чувство холод, ужасный холод, пробиравший до костей. Негодяи! Они бросили меня в каменный мешок еще хуже прежнего! Рядом стояла миска с баландой и кружка воды. Но мысль о еде снова вызывала у меня отвращение, едва я вспомнил запах, который стоял в подземной комнате пыток… И тут я как наяву увидел раскаленный кусок железа и схватился руками за лицо. Хвала небу, они просто попугали меня, на коже не чувствовалось никакого ожога. Эта мысль неожиданно взбодрила меня, взбодрила так, что ко мне пришел аппетит. Я с жадностью набросился на похлебку, и мне показалось, что ничего более вкусного я в жизни не ел, и жалел только об одном: что похлебки оказалось слишком мало. А потом я заснул, причем так крепко, что даже не слышал, как вошел тюремщик за миской. Впрочем, занятый едой, а потом сном, я не заметил самого главного – я был не один в камере, в ней был еще один арестант! Да, несомненно, в дальнем, темном углу комнаты была человеческая фигура! Я поднялся на ноги и подошел к незнакомому товарищу по несчастью.       Это был человек лет сорока-сорока пяти, насколько можно было определить его возраст в темноте, которая царила в этом каменном мешке. Его лицо было изборождено морщинами, но мне показалось, что морщины эти были не морщинами старости, а следами перенесенных страданий. У него были длинные, спутанные волосы и борода. Все это ясно свидетельствовало о том, что несчастный провел в темнице уже немало дней.       Глаза его были закрыты, а когда я приблизился, несчастный жалобно застонал: то ли от снившихся кошмаров, то ли от боли. И тут я увидел, что на ногах и на руках его были кандалы, а сам он прикован к стене длинной тяжелой цепью! Я застыл в ужасе. О, мне многое довелось повидать в жизни, я участвовал во многих битвах, не раз попадал в темницы, и казалось, уже ничто не сможет меня смутить, но это зрелище человека, несчастного, измученного человека, сидящего на цепи… Я никогда не думал, что это может быть столь ужасным!       Несчастный снова застонал, и этот стон проник мне глубоко в душу, словно острый нож. Все мои беды казались мне чем-то ничтожным и жалким по сравнению с той болью, что слышалась в этом стоне.       Я пристально смотрел на незнакомца, а он, словно почувствовал устремленный на него взгляд, открыл глаза, и я увидел в них боль, невыносимую боль, хотя сквозь эту боль сквозило и что-то другое – не отчаяние, нет, напротив, несгибаемая, несокрушимая воля, которую можно обрести лишь в самых суровых испытаниях.       Случилось невероятное: этот человек улыбнулся, и улыбка его была полна мужества и в то же время доброты и грусти. Этот узник магнетизировал меня, святой отец, само его присутствие как будто придавало мне сил, делало чем-то несущественным все невзгоды, которые мне самому довелось пережить.       - Кто вы? – прошептал я, боясь, говорить громко в этих стенах.       Узник ничего не ответил.       Я молчал, продолжая пристально смотреть на него. Нет, никогда прежде мне не доводилось видеть этого человека. Если бы я прежде встретил его, то не забыл бы. Такие лица, полные мужества и внутренней силы, забыть невозможно.       - Наверное, прежде мне самому следует представиться, - сказал я, вдруг почувствовав странную робость в присутствии этого человека. – Мое имя…       - Молчите, - глухим голосом произнес узник. – Молчите, умоляю вас! Чем меньше мы будем знать друг о друге, тем будет лучше для нас обоих.       - Как вам будет угодно, - растерянно пробормотал я.       Незнакомец снова улыбнулся, и улыбка его была полна доброты и понимания.       - Друг мой, - проговорил он тихо. – Я вижу, что вы попали в эту темницу совсем недавно. А я здесь уже давно. Поверьте, я знаю, что говорю. Никому здесь не доверяйте. Слышите? Никому!       Я хотел было сказать, что мне скрывать нечего, ибо я – скромный фламандский торговец, чья вина состоит лишь в перевозке дипломатических писем… Но взгляд этого человека остановил меня: под этим взглядом лгать было нельзя. Я промолчал. А незнакомец снова грустно улыбнулся, святой отец.       - Как вы узнали, что я здесь недавно? – этот вопрос страшно мучил меня.       - Неужели вы думаете, что это так трудно для узника, который уже два года томится в этих застенках? Для узника, которого почти каждую неделю подвергают пыткам? Посмотрите на мои руки…       Он вытянул руки и при этом из груди его вырвался глухой крик боли, крик, в который невозможно было не поверить. Я приблизился к нему и отпрянул: его руки, выше запястий, закованных в кандалы, были покрыты кровоподтеками.       - Вас пытали! – воскликнул я.       - Здесь многих пытают, друг мой, - отвечал он. – Боюсь, что и вам не миновать сей участи. Эти негодяи не знают пощады, и не будут знать ее до того дня, пока гнев Господень не падет на их головы и не испепелит их! Но я все свои страдания принимаю со смирением и с благодарностью Господу, как и подобает доброму католику.       - Вы католик?       - Да, друг мой, истинный католик. Я был католиком, несмотря на все гонения, которым подверглась наша святая Церковь, и если я в чем-то и уверен, то лишь в одном: я умру католиком. Ничто не заставит меня отречься от моей веры! – в мягком голосе узника зазвучал металл.       - Сударь, я тоже католик.       - Тише, тише, друг мой, если они об этом узнают, это вам очень повредит.       - Но ведь вы сами…       - Ах, мне уже нет никакого смысла что-либо скрывать, я слишком хорошо известен. Меня зовут Уильям Герли, это имя вам что-нибудь говорит?       Я не удержался от изумленного восклицания. Было ли мне знакомо имя Уильяма Герли? Да разве нашелся бы в Англии и Шотландии хотя бы один католик, который не знал этого имени? Уильям Герли! Мученик, которого почитали почти святым!       - Да, - с мягкой улыбкой произнес сэр Уильям. – Да, сударь, я вижу вам знакомо мое имя. Я двоюродный брат леди Нортумберленд, супруги несчастного графа Нортумберленда. Я был одним из предводителей восстания, которое поднял граф против еретиков и за которое он поплатился головой. Мне повезло больше, я остался жив. Хотя, - добавил он мрачно, - хотя порой я об этом жалею, ибо никому не пожелал бы участи, которая меня постигла. Впрочем, - встрепенувшись, воскликнул он, - впрочем, что я такое говорю! Господь наказывает меня и наказывает справедливо, потому что я должен претерпеть всё до конца, хоть и не виновен ни в одном из злодеяний, которые мне приписывают. Лишь претерпевший до конца спасется. Но, друг мой, как тяжко бывает в темнице, когда неделями тебе не дают ничего, кроме протухшей воды и черствого хлеба, когда тебя держат закованным в цепях словно зверя, и ты месяцами – месяцами! – не видишь солнца! О боже, боже, ты наказываешь меня, и я с благодарностью и смирением принимаю ниспосланные тобой муки, но как они бывают тяжелы!       Я осторожно прикоснулся к руке несчастного. Ах, святой отец, мне казалось, что от этого человека исходит сияние, и мне хотелось тоже получить частичку этого сияния. Несчастный Герли тихонько застонал.       - Простите! – воскликнул я. – Простите! Я не хотел причинить вам боль!       - Пустяки, - отвечал он, - пустяки, друг мой. Боль дается нам во искупление грехов наших. Садитесь рядом. Я долгие дни провел один, мне хочется поговорить с вами, открыть свою душу, потому что мне нечего скрывать.       Он отодвинулся, освобождая мне место на охапке соломы, при этом раздался зловещий лязг цепей, от которого у меня пошел мороз по коже. Впрочем, в этой проклятой камере было холодно, слишком холодно.       - Что они от вас хотят? Почему они держат вас в цепях? – спросил я.       - Они хотят меня обезглавить. И они это сделают рано или поздно, если только их дьявольской власти не придет конец. Но сначала они хотят унизить меня, хотят лишить меня воли, поэтому и держат в цепях, дают мне только хлеб и воду. О, эти еретики, способны на самые изощренные истязания! Друг мой, знаете ли вы, что самая страшная боль – это не боль тела, но боль души?       - Не боль тела? – переспросил я. – Почему? Меня водили в комнату пыток, разве может быть что-то ужаснее пытки?       Узник с горечью рассмеялся.       - Увы, друг мой, я и сам прежде так думал. Но человек ко всему привыкает, даже к самым ужасным пыткам. Единственное, к чему не может он привыкнуть, это к душевным мукам. И не дай Бог вам ощутить муки в той же мере, что ощутил их я. Не дай Бог вам остаться наедине с бесконечными угрызениями совести, которые мучают меня долгими ночами. Совесть напоминает мне о собственных прошлых предательствах, гнусностях, безвинной крови, пролитой мной…       - Увы, - прошептал я, - увы, как мне это знакомо!       - И они, наши тюремщики, хорошо это знают! О, поверьте, друг мой, они способны своим дьявольским чутьем проникать в наши сердца! И они умеют превращать наши сердца в настоящий ад. Все, что можно, они подчиняют этой цели. Знаете ли вы, друг мой, что мне дозволено встречаться с посетителями, что мне дозволено вступать в переписку с друзьями и родными?       - Но ведь это прекрасно! – воскликнул я. – Вы должны быть счастливым человеком! Ведь я лишен радости получать даже самые жалкие весточки из-за стен темницы!       - Вот, - с горечью произнес Герли, - вот и я думал точно так же. Пока не понял, что это – самая изощренная пытка. О, друг мой, вы ещё не понимаете, какой мукой может быть каждое письмецо, которое приносят в твою камеру. Когда вы берёте его в руки, то как будто чувствуете аромат вересковых полей, по которым некогда скакали на лошади, вы чувствуете вольный воздух северных скал и шелест густых лесов. А в глазах посетителя, который пришел повидаться в вами, вы как будто видите солнечные отблески моря. Всё дышит свободой, которой вы лишены, и это самое страшное мучение! А если вы пишете письмо отсюда, из этой подземной темницы на волю, вы держите в руках жалкий клочок бумаги и знаете, что скоро он обретет свободу и его будут читать свободные люди! А вы – вы останетесь здесь, и с каждым днем надежда вдохнуть вольный ветер, увидеть яркое солнце или хотя бы туман над Темзой – с каждым днем эта надежда становится все тусклее. Вот она, вот настоящая мука для души, страждущей свободы, вот самая страшная мука, а не какие-то жалкие пытки!       - Но почему, - спросил я, - почему, достопочтенный Герли, вы в таком случае не откажетесь от права переписки?       - Отказаться от права переписки? Отказаться от права свиданий? – воскликнул узник. – Нет, никогда, никогда! Я знаю, что есть немало людей, моих собратьев, которые надеются на меня, которые делают все, чтобы облегчить мою участь. Так могу ли я положить камень в протянутую мне руку? К тому же, они должны знать, что все муки, которые мне приходится терпеть, не сломили мою волю, что небо благоволит и помогает мне. Мои братья, католики, должны знать это, чтобы черпать в моем примере силы для того, чтобы бороться, и возвратить святой Церкви славу, поруганную еретиками!       - Вы – святой! – воскликнул я, не в силах сдержать волнения.       Слезы подступали у меня к горлу, святой отец. Сырая камера, истерзанный несчастный человек, закованный в цепи, но по-прежнему полный душевных сил… Разве может быть в жизни что-то, достойное большего восхищения и надежды?       - О нет, я всего лишь грешник, которого тёмные помыслы посещают даже здесь, в этой темнице, - с горькой улыбкой произнес Герли. – Но, - тут он понизил голос, - я не могу отказаться от переписки и ещё по некоторым причинам. Нет, друг мой, не спрашивайте меня об этом, я не могу открыть вам тайн, которые мне не принадлежат. К тому же, это может вам повредить. Ведь наверняка тюремщики будут допытываться, о чем мы с вами говорили.       - Быть может, они нас подслушивают, - вздрогнув, сказал я.       - О нет, за месяцы, что я провел в этой темнице, слух мой обострился так, что я различаю даже, как бежит мышь по полу соседней камеры. Я знаю, когда нас подслушивают, а когда нет, - отвечал Герли. – И не дай Бог вам также научиться это различать!       - Не дай Бог, - прошептал я, - не дай Бог…       - Скоро меня уведут, - глухим голосом произнес Герли, и это звучало так, как если бы он сказал: «Скоро меня уведут на эшафот».       Я вопросительно посмотрел на него, боясь услышать страшные слова. Ах, святой отец, мне не хотелось расставаться с этим человеком, который самим своим присутствием вселял в меня силы в этом мрачном узилище!       - О нет, - с улыбкой отвечал он, поняв, что означал мой взгляд. - О нет, речь идет всего лишь о допросе. Или о пытке.       Он сказал это так легко, даже небрежно, что я в который раз поразился душевной силе этого человека, настоящего святого!       - Откуда вы знаете? – спросил я.       - Ах, боже мой, да они водят меня на допрос каждый день! И время от времени меня пытают. Надеются вырвать из меня признания, касающиеся моей несчастной кузины – леди Нортумберленд.       Снова перед моими глазами встала комната пыток и жалобные крики несчастного, который, судя по всему, перевозил некие письма от Норфолка к королеве шотландской.       - Как вы выдерживаете такое? Откуда в вас столько сил? – воскликнул я.       - Они меня подвергают не слишком суровым пыткам, - с усталой улыбкой произнес Герли. – Впрочем, не очень суровой, согласно их понятиям. Хлещут розгами, бьют по суставам… О, это правда, бывают пытки и пострашнее! Ах, друг мой, всё, что они творят со мной, это пустяки, сущие пустяки, поверьте мне! Я был бы счастлив, совершенно счастлив, если бы меня не мучила совесть за прошлые мои грехи! Друг мой, исповедуйтесь, исповедуйтесь всегда, при первой возможности, дабы облегчить свою душу, иначе грехи ваши станут для вас раскаленными углями, на которых будет корчиться от боли ваша душа!       - Увы, - сказал я. – Мне некому исповедоваться. Тем более здесь.       - Не отчаивайтесь, - участливо сказал мне Герли. – Не отчаивайтесь, друг мой. Ни вы, ни я не являемся священниками. Но все же в беседах друг с другом мы сможем облегчить свои души, даже не раскрывая тех тайн, которые долг повелевает нам хранить.       Я лишь низко склонил голову, даже не пытаясь лгать этому человеку, будто не знаю никаких тайн.       А Герли неожиданно стал молиться, молиться громко и истово, воздевая руки, и цепи его гремели, повергая меня в ужас, но я стал на колени рядом с ним и тоже молился.       Ах, это было безумие, чистейшей воды безумие с нашей стороны. За столь громкую католическую молитву еретики не могли не подвергнуть нас наказанию! И они пришли, святой отец.             ***       Я приказал начальникам всех королевских тюрем срочно прислать мне списки арестантов, поступивших к ним в последние три дня. А кроме того, Роберт, я отдал несколько секретных распоряжений людям, которые находились в тюрьмах, но о роли которых знали далеко не все тюремщики, даже самые высокопоставленные…       Первым список арестантов пришёл из Тауэра. Шарля Байи в нем не было. Неудивительно. Тауэр – тюрьма для знати. Кто стал бы держать в ней простолюдина, пусть даже и мнимого простолюдина.       Маршалси – там пытали курьера, который, как мы подозревали вез послание от Норфолка для Марии Стюарт. К сожалению, курьер, похоже, ничего не знал, а письмо расшифровке не поддавалось. В любом случае этот курьер не был Шарлем Байи. Я приказал Берлоу ещё раз проверить все списки узников, а также передал распоряжение еще одному человеку, с которым, увы, не мог встречаться лично…             ***       Дверь с тяжелым грохотом распахнулась, и в камеру ввалились несколько тюремщиков. Они грубо схватили Герли, один из них ключом открыл огромный замок, связывавший цепь, на которой держали несчастного, с огромным ржавым кольцом в стене. Узника поволокли прочь из камеры.       Герли кричал от боли и посылал проклятья в адрес тюремщиков, а они громко хохотали.       - В следующий раз придем за тобой! – крикнул мне тюремщик.       Дверь захлопнулась, заскрежетали замки и засовы. Наступила мертвая тишина.       Я повалился на охапку соломы, дрожа от холода. Происходящее, святой отец, показалось мне кошмарным сном. Только-только я повстречал человека, который вдохнул в меня надежду, и вот я снова был один, один в проклятых каменных стенах, во власти извергов, которые могут сделать со мной все что им заблагорассудится!       Нет, нет, нельзя было падать духом! Мозг мой лихорадочно работал, чувствуя приближение серых призраков, которые вот-вот снова должны были окружить меня. Я был полон решимости не отдаваться ни во власть демонов преисподней, ни во власть призраков небытия!       Ах, святой отец, в тот момент Герли стал для меня путеводной звездой во тьме! Да-да, я был уверен, что встретился со святым! Герли. Герли... Он сказал, что ему разрешены свидания с посетителями, разрешена переписка. Вот то, что мне нужно! Герли не откажется помочь мне, в этом не могло быть сомнений! Через него я рассчитывал установить связь с доном Герау и епископом Росским! Ах, если бы мне только еще удалось каким-то образом связаться с Реффилдом, ведь он накануне моего ареста прислал загадочное послание о том, что меня попытаются освободить. Я снова вспомнил странный замок Эриньян и его таинственных обитателей де Мерлена и Вителли. А еще послание, которое я получил в Гранаде, когда меня предупреждали об опасности. Несомненно, были неизвестные мне, но очень могущественные люди, которые заинтересованы в том, чтобы я оказался на свободе. Какая цель у этих людей? Об этом я мог только догадываться. Но у меня было предчувствие, что они не оставят меня, что они помогут мне вырваться из темницы. Но и сам я не собирался сидеть сложа руки.       Итак, мне нужно было установить переписку с послами Испании и Шотландии. Это было рискованно, но не слишком. В конце концов я, Шарль Байи, направлялся в Лондон именно к этим людям, и даже если эту переписку перехватят, она будет выглядеть вполне естественно. Что касается Реффилда… Нет, я решил воздержаться от писем ему. Во-первых, этот человек явно что-то от меня скрывал и вообще казался мне опасным. Во-вторых, если бы мою переписку с ним перехватили, то он, английский подданный, рисковал в этом случае головой. А ведь, в конце концов, Реффилд ничего плохого мне не сделал, совсем наоборот.       Я молил Господа, чтобы Герли вернулся, только бы они не отправили его в какую-нибудь другую камеру! Герли, Герли! Единственная моя надежда, единственный просвет во мраке этой темницы, единственная ниточка, которая может связать меня с внешним миром! О Боже, только бы эта ниточка не порвалась, только бы она не порвалась! Так думал я тогда, святой отец.       И тут до меня до меня донесся крик, приглушенный, но полный невероятной боли. И хотя кричавшего и меня разделяли толстые стены, я узнал голос Герли. Несомненно, несомненно, это был он. Этот крик был страшен, святой отец. Несчастного пытали! Я приник ухом к двери. Герли кричал. Сначала он посылал проклятия в адрес тюремщиков и еретиков, захвативших власть в королевстве английском, а затем стал молиться, молиться громко и истово, и его хриплый, полный боли и страдания голос казался мне поистине ангельским пением.       А затем я услышал глухой звук колокола. Одиннадцать гулких ударов. Очевидно, это били часы на колокольне по соседству с Маршалси. Странно, что прежде я не слышал этого колокола. Впрочем, Герли говорил мне, что в тюрьме обостряются и слух, и зрение.       И вот, теперь я слышал то, что не слышал прежде. И отныне я мог хотя бы вести счет времени.       Между тем крики Герли затихли. Наверное, пытка закончилась. А может быть, несчастный просто потерял сознание? Но вот в коридоре послышался шум, и раздался скрежет засовов. Дверь распахнулась, тюремщики вволокли в камеру бесчувственное тело Герли и удалились.       Снова раздался отдаленный бой часов. Било двенадцать. Кто сказал, что в темнице медленно тянется время? Я и не заметил, как пролетел час!       Герли испустил слабый стон. Я хотел было плеснуть ему в лицо водой, но в кружке воды уже не было. Ах, проклятье!       Я осторожно прикоснулся к своему товарищу по несчастью, намереваясь поудобнее уложить его на охапке соломы, но он, мгновенно придя в себя, испустил отчаянный крик, который до сих пор стоит в моих ушах.       - О, умоляю, не трогайте меня, - вырвалось у него, - не трогайте меня. Всё мое тело теперь – сплошная боль.       - Простите, ради Бога простите! – воскликнул я. – Мне не хотелось сделать ничего плохого…       - Ничего, ничего, - делая слабое движение рукой, проговорил Герли. – Ничего… Это скоро пройдет. Я уже научился разбираться в собственной боли. Не пройдет и трех четвертей часа, как эта боль покинет меня, словно ее и не было. О, друг мой, в темнице получаешь обширные и весьма странные знания и о людях, и о себе… Но лучше бы ничего этого не знать!       Я понимал: он говорит всё это лишь для того, чтобы мне не было неловко от того, что я причинил ему боль. И было заметно, что речь эта дается ему с величайшим трудом.       - Молчите, молчите! – сказал я ему. – Ради Бога молчите!       Он слабо улыбнулся и тихо застонал. А я отошел в дальний угол камеры и уселся на охапку соломы. Меня била мелкая дрожь, и я не знаю, что было большей тому виной: холод или страх.       На меня снова наваливался мрак, в котором танцевали призраки. В сердце росла тревога, мне казалось, что где-то совсем рядом пропасть, но я никак не могу ее разглядеть, и к горлу подступило отчаяние. Я повалился на солому и сжался калачиком. И в этот момент снова загрохотали засовы. Это пришли за мной.       - Крепитесь, - долетел до меня слабый голос Герли. – Крепитесь, и да поможет вам Бог!       - Закрой рот, дьяволово отродье! – бросил ему тюремщик, выводя меня из камеры.             ***       В тот же день, Роберт, слуга Марии Стюарт – да-да, тот самый Шилтон, привез епископу Росскому ее письмо. Разумеется, благодаря дочке Шилтона, которая по-прежнему оказывала нам услуги, содержимое письма стало нам известно. В нем было всего лишь две фразы:       «Да благословит Господь человека, попавшего в беду. Надеемся услышать хорошие известия»       Это письмо даже не было зашифровано. Подумай, Роберт, стоило ради этих двух слов отправлять гонца из Шрусбери в Лондон? Или эти две фразы были условным сигналом? Но сигналом к чему?       Я был уверен, что в письме идет речь о Шарле Байи. Или о Ленноксе. Где же он? Где? Не было сомнений: он лишен свободы. Но в какой тюрьме его держат и почему это скрывают от меня? Кто ведет свою игру за моей спиной?       Ах, Роберт, эти вопросы не давали мне покоя! Между тем от меня не укрылась подозрительная возня, которая возникла вокруг темницы Маршалси. Епископ Росский пытался направить туда какого-то священника-ирландца, дабы тот мог исповедовать сидящих там папистов. С чего бы вдруг такая забота? Дон Герау явно искал подходы к коменданту тюрьмы: его люди вступили в подозрительные сношения с окружением коменданта, и это не укрылось от моих шпионов.       И в то же время режим в тюрьме ужесточился. И мой человек, от которого я получал ценнейшие сведения о многом, что творилось внутри стен Маршалси, не мог мне передать ни одной весточки. По чьему приказу комендант ужесточил режим? Конечно, я мог бы его вызвать и потребовать ответа. Но я боялся спугнуть своих врагов. Тем более что не знал, кто эти враги. Оставалось выжидать и внимательно за всем наблюдать.             ***       О, святой отец, я был уверен, что пришел мой черед узнать на себе, что такое пытка.       Происшедшее с Герли лишило меня всяких душевных сил, я чувствовал, что не выдержу и расскажу все, абсолютно все, что знаю. Я пытался молиться, но мысли путались. Я пытался держаться прямо, но плечи опускались, ноги подгибались. Казалось, сам воздух Маршалси давит на меня подобно каменной глыбе.       А меня все вели по длинным и узким коридорам через десятки отпираемых и запираемых за мною дверей, словно показывая: бежать из этой темницы невозможно, и в конце концов привели в тот самый зал со сводчатым потолком, где меня в первый раз допрашивали. Там я снова увидел Берлоу.       О, лучше бы меня отвели в комнату пыток! Ибо взгляд Берлоу был для теперь хуже всякой пытки. Мне казалось, что этот проклятый приспешник Сесила видит меня насквозь, мне казалось, что вот-вот и я сам расскажу ему все, что знаю, выдам всех без всякой пытки!       Берли снова принялся расспрашивать меня о шифре писем, которые я привез в Англию, а также об адресатах. Это несколько приободрило меня: было видно, что пока ничего нового им узнать не удалось.       Но тут меня подстерегал удар.       - Гонец, которого мы схватили по дороге в Шрусбери, дал показания, - заявил мне Берлоу.       - Вы имеете в виду человека, который крикнул «Норфолк! Норфолк!» - угрюмо спросил я.       - Совершенно верно. Он рассказал, что его светлость герцог Норфолк в последнее ожидал приезда некоего высокопоставленного лица.       - Ну и что? Задайте этот вопрос его светлости, может быть он вам и ответит. А я не имею чести знать ни герцога Норфолка, ни его знакомых. Я всего лишь…       - Да, да, сударь, вы – всего лишь скромный фламандский торговец Шарль Байи, который просто вез письма, понятия не имея об их содержании. Все это мы уже слышали неоднократно, сударь, все это мы слышали.       - А больше мне сказать вам нечего.       - Вот как? А знаете, что сказал гонец? Что таинственный гость герцога Норфолка должен был прибыть в Англию через Дувр. Как и вы, господин Байи.       - И что с того? Почти все приезжают в Англию через Дувр. Это главный порт королевства.       - И что этот человек, весьма высокопоставленное лицо, должен был доставить в Англию послания от еще более высокопоставленной особы. Быть может, даже коронованной особы.       Я молчал.       - Скажем прямо: автором этих посланий был король Испании.       О небо, каких сил мне стоило сохранить невозмутимый вид!       - И эти письма посланец должен вручить в Лондоне епископу Росскому и дону Герау. Вы не находите, что совпадений слишком много?       - Скромные фламандские торговцы не имеют чести быть знакомыми с коронованными особами, - произнес я с жалкой улыбкой.       Берлоу смотрел на меня, презрительно усмехаясь.       - Сударь, - проговорил он. – Мы пока не знаем вашего настоящего имени, но скоро мы его узнаем. Очень скоро. Времени у вас мало, но все же оно есть. Используйте его себе во благо и хорошенько все обдумайте. Когда я вызову вас в следующий раз, вы должны будете назвать мне свое имя и открыть шифр, которым написаны эти послания. А также, кто на самом деле скрывается под цифрами 30 и 40.       Я молчал.       - Кстати, - холодно добавил Берлоу. – Кстати, у нас есть серьезные подозрения, что в ту ночь, которую вы провели в доме испанского посла, письма были подменены. Но учтите, что одно подлинное письмо все же попало в наши руки. То самое письмо, которое вез гонец в Шрусбери.       Я был не в силах вымолвить ни слова.       - Теперь вы понимаете, сударь, - в серых глазах Берлоу заструился змеиный холодок, - теперь вы понимаете, сударь, что у вас очень мало времени.       Я молчал. Но видит небо, святой отец, чего стоило мне это молчание! Мне казалось, что я оказался в замкнутом пространстве, которое все сильнее и сильнее сжимается, и воздуха в нем было все меньше. Из груди моей рвался крик, мне хотелось вскочить со стула и биться головой о стенку или же просто разрыдаться. Лишь призвав на помощь всю свою волю, я сумел сохранить видимость самообладания. Впрочем, похоже, мое душевное состояние не ускользнуло от Берлоу, который, похоже, видел меня насквозь.       Проклятый тюремщик!             ***       И тогда, Роберт, я пригласил к себе Норфолка. Точнее, приказал ему явиться. И он явился. Бледный, с дрожащими руками, бегающими глазами. Право, Роберт, это был не вельможа, а вор, пойманный на рынке с украденной курицей.       - Герцог, я жду от вас объяснений.       - О чем вы говорите, барон? – голос Норфолка звучал глухо, даже загробно.       - Я жду объяснений о человеке, которого вы тайно отправили в Шрусбери с посланием к Марии Стюарт!       - У вас неверные сведения, барон. Я никого не посылал.       - Мы арестовали этого человека.       Было видно, что Норфолка пробрала сильная дрожь.       - Барон, - произнес он упавшим голосом. – Я ведь прекрасно знаю, что за мной и за моими людьми следят. После дела Нортумберленда я имею несчастье быть на подозрении у ее величества. Неужели вы думаете, что я мог решиться…       - Мне кажется, милорд, вы решились!       - Нет! – этот крик, Роберт, как мне показалось, вырвался из самой глубины трусливой душонки Норфолка. – Нет! Я не отправлял никаких писем! Если кто-то из моих людей и отправился в Шрусбери, значит, кто-то хочет меня подставить под удар, оклеветать!       Эти слова вызвали у меня усмешку.       - Арестуйте меня, милорд, - в голосе Норфолка слышалась истерика. – Арестуйте всех моих людей, обыщите мой дом от подвалов до чердаков, вы ничего не найдете, потому что я ничего не замышлял. Если только…       - Если только…       - Если только мне не подбросят нечто, что представит меня заговорщиком.       - Кто же может это сделать?       Норфолк молчал.       - Прошу вас ответить, милорд! Кого вы имеете в виду? Меня?       - Боже упаси, барон!       - Тогда кто же? Неужели Реффилд?       Герцог стал бледным как полотно.       - Да-да, Реффилд, государственный преступник, с которым вы встречались в своем собственном доме.       - Я встречался с ним не по своей воле, - хрипло выдавил из себя Норфолк.       - Ах, вот как! По чьей же?       - Барон, я вынужден оставить ваш вопрос без ответа.       - Могу я узнать, почему?       - Это государственная тайна, - тихо произнес Норфолк.       Не скрою, Роберт, этот ответ поверг меня не только в изумление, но даже в трепет.       Подобного от Норфолка я не ожидал услышать. Я вглядывался в его лицо и видел, ясно видел, что на сей раз этот трус не лжет. И что он ни за что на свете не откроет мне, зачем к нему приходил Реффилд, до того побывавший у испанского посла, а до того – в королевском кабинете в Уайт-Холле.       Да, Роберт, это была государственная тайна. Тайна, в которую я, Уильям Сесил, барон Берли, секретарь ее величества, знавший все тайны королевства, посвящен не был.