Танец призраков

      Меня отвели обратно в камеру, святой отец. В ушах шумело, взор застилали черные пятна, а между ними плясал свет факелов, и эта фантастическая пляска сводила меня с ума. Я готов был молить Бога о том, чтобы он ниспослал мне быструю и легкую смерть.       Но в камере случилось чудо. И это чудо совершил Герли. О, святой отец, в который раз я пришел к выводу, что этот человек был поистине святым. Он заговорил (ах, я даже плохо понимал, что именно он говорит – кажется, ничего особенного), и ко мне стала возвращаться надежда, а вместе с ней и силы.       Надо было действовать, и как можно скорее, не все еще потеряно! Передать за стены тюрьмы письмо, и это письмо должно было быть адресовано дону Герау, ибо на епископа Росского никакой надежды не было.       И я обратился к Герли с просьбой помочь мне, ведь ему были разрешены свидания.       Поначалу этот святой человек отговаривал меня, говорил, что это слишком опасно, и что меня могут заковать в кандалы, как уже заковали его. Но я настаивал. И Герли согласился. Он сказал, что может передать мое послание, поскольку тюремщик, который присутствует на свиданиях, давно подкуплен и делает вид, что не замечает, как Герли и те, кто навещает его, обмениваются посланиями.       Но как написать письмо? Ведь у меня не было ни бумаги, ни чернил, ни даже карандаша! И тут мой добрый Герли совершил новое чудо. Он с улыбкой указал мне на самый темный угол камеры и велел вынуть из стены крайний нижний камень слева. Там оказался небольшой тайник, а в нем – старый обгрызенный карандаш и бумага!       Карандаш был тупым, бумага – плохой, и писать, тем более в темноте, которая царила в камере, было трудно, почти невозможно. Но я почти не замечал этих трудностей, так велика была моя радость от того, что ко мне, наконец, вернулась надежда!       И я выводил букву за буквой, цифру за цифрой, ибо из осторожности пользовался шифром. Разумеется, не потому, что не доверял Герли, но на случай, если это письмо всё же будет перехвачено.       В письме, адресованном дону Герау, я написал о допросах, и предупредил, что курьер, который вез послание в замок Шрусбери схвачен и под пыткой назвал имя герцога Норфолка. Я интересовался у испанского посла, как мне вести себя в этой ситуации. Может быть, сделать вид, что я готов что-то рассказать и таким образом навести ищеек Сесила на ложный след? Если я дам какие-то показания, было бы хорошо, чтобы испанский посол или его люди, каким-то образом подкрепили их, дабы сбить с толку Сесила.       Около трех часов я самозабвенно сочинял это послание. К счастью, за последние месяцы мне пришлось написать столько шифрованных писем, что шифр я знал наизусть.       Наконец, я закончил, и отдал это послание Герли, который спрятал его на груди.       - Не беспокойтесь, - сказал он мне, - человеку, который придет на свидание, можно вполне доверять. Он передаст ваше послание адресату.       Теперь оставалось ждать этого свидания. К счастью, как мне сказал Герли, оно было назначено на завтра. Потянулись часы ожидания. Впрочем, оно совсем не было томительным. Герли оказался великолепным рассказчиком. Он подробно рассказывал мне о своей жизни, о восстании Нортумберленда, в котором ему довелось принимать участие и которое сыграло роковую роль в его судьбе, да и в судьбах всех нас, приверженцев королевы шотландской.       Со слов Герли я живо представлял себе, как все это было. Вместе с восставшими я двигался по большим дорогам, проходившим то по вересковым пустошам, то по изумрудным холмам, то по густым лесам от замка к замку, от города к городу. Подвиги, сражения, предательства, измены – все это проходило перед моими глазами. Ах, святой отец, вместе с Герли я переживал надежду, радость побед, мучения неизвестности, и, наконец, ужас поражения. Герли скупо говорил о собственной роли, но у меня не было сомнений, что лишь в силу присущей ему скромности. Я словно воочию видел этого человека, стоящего рядом с графом Нортумберлендом на стенах осажденного замка, я видел его скачущим по большим дорогам, когда граф, видя неизбежность поражения, приказал ему спасти леди Нортумберленд – двоюродную сестру Герли, наконец, я как будто лично присутствовал при казни несчастного графа. Герли знал удивительно много подробностей, и хотя подробности эти зачастую противоречили тому, что ранее рассказывали мне о злополучном восстании другие его участники, я знал, что все рассказанное мне моим товарищем по заточению, правда.       Герли с дрожью в голосе повествовал, как он, явившись к герцогу Норфолку, умолял его примкнуть к восстанию, но тот не отвечал ни да, ни нет, а потом секретарь герцога       Хикфорд грубо приказал Герли убираться восвояси. О, я знал, что это была правда, чистая правда, я слишком хорошо знал Норфолка: он должен был вести себя именно так!       Хикфорд, правда, всегда производил на меня впечатление воспитанного человека, даже страдающего излишней чопорностью, но ведь личина человеческая обманчива, и уж кому как не мне знать это!       А потом… Потом бедный Герли скитался по Англии, вернее метался, словно загнанный зверь - от города к городу, от замка к замку. И то и дело перед ним захлопывали двери те, кто прежде клялся в своей дружбе. Зато часто оказывали приют совершенно незнакомые люди. Рассказывая об этом, Герли не мог удержаться от слез. У меня тоже увлажнились глаза. Ах, хорошо все-таки, что в этом каменном мешке темно!       Я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, поняв, что Герли теперь полностью мне доверяет. Он рассказал, что перед самым своим арестом лорд Нортумберленд отдал верным людям два бочонка с золотом, которые те увезли в подземелья замка Шрусбери. По иронии судьбы именно в этом замке теперь была заточена королева Шотландская. Но это было и к лучшему, ибо никому в голову не пришлось бы искать в подземельях этой мрачной твердыни сокровища английских католиков!       Услышав рассказ Герли, я задрожал от радости. О нет, дело было вовсе не в золоте, хотя и оно не помешало бы нам для освобождения шотландской королевы. Но куда важнее было узнать план тайных подземных ходов под замком Шрусбери. Если через них незаметно проникнуть в замок, то охрана будет застигнута врасплох и королева Шотландская будет освобождена!       Герли с восторгом принял мой план. Он сказал, что и сам не раз подумывал об этом после поражения Нортумберленда, когда королеву Марию и перевезли в Шрусбери. Однако понятно, что в ту пору Герли, преследуемый по пятам ищейками Сесила, не мог осуществить этот замысел. А теперь… Теперь он был заточен в Маршалси. Однако он знал людей, у которых есть план системы подземных ходов Шрусбери, и обещал мне вступить с этими людьми в переписку, несмотря на огромный риск этой затеи. Я готов был расцеловать этого человека!       Так я заснул, и снились мне в ту ночь самые сладкие сны, как будто спал я не в сырой и холодной камере Маршалси на охапке соломы, а в роскошной постели королевского дворца. Я видел ликующий Лондон, расцвеченный огнями фейерверков, и себя, стоящего возле золотого королевского трона, на котором сидела молодая и прекрасная королева Мария.             ***       - Вам знакомо имя Шарля Байи, герцог? – продолжал я допрашивать Норфолка.       - Знакомо, барон, - на сей раз голос его звучал совершенно спокойно.       - Что вас связывало с этим человеком?       - Ничего. Я даже ни разу не видел его.       - Вот как?       - С ним имел дело мой секретарь. Байи служил в испанском посольстве и несколько раз приходил к моему секретарю.       - Зачем, милорд?       - По имущественным делам.       - Вот как? Может быть, у вас в Испании есть маленький замок, милорд? Мне об этом не было известно.       - В Испании живет моя двоюродная тетка, которая завещала мне свой замок, - спокойно отвечал Норфолк.       - А при чем здесь секретарь испанского посольства?       - Нужно было уладить формальности с завещанием… Я не слишком вникал в эти дела, они касаются стряпчих, - брезгливо поморщился Норфолк.       Я знал, что он говорит правду. И знал, что он говорит не всю правду, Роберт.             ***       А утром, святой отец, явились тюремщики и увели Герли, не сказав ни слова. Лица тюремщиков в этот раз мне показались особенно мрачными. Впрочем, может быть, мне это только показалось. Оставшись один, я стал метаться по камере, ожидая возвращения Герли. Воображение рисовало фантастические картины, мне временами казалось, что Герли, вернувшись, принесет мне освобождение из Маршалси, и я по улицам, заполненным ликующими толпами, отправлюсь прямиком в Уайт-Холл, где меня уже будет ждать королева шотландская… Я терял рассудок, святой отец, я терял рассудок в этой проклятой темнице!       А время тянулось невыносимо медленно. Устав бесцельно метаться по камере, я повалился на охапку соломы, пытаясь хоть немного успокоиться. Но уже через несколько мгновений снова вскочил и начал метаться. Так продолжалось долго, невыносимо долго, пока мой слух, обостренный пребыванием в каменных казематах, не различил в коридоре звука шагов, который с каждым мгновением становился все отчетливее.       Сердце чуть не выпрыгнуло из груди! И когда дверь с тяжелым скрипом отворилась и на пороге появилась знакомая фигура Герли, мне стоило огромных усилий удержаться, чтобы не броситься ему на шею. Я отошел в самый темный угол камеры, боясь, что мое возбуждение заметят тюремщики. Наконец, тюремщик посадил Герли на цепь. Едва только тяжелая дверь захлопнулась, как я бросился к Герли.       - Ну что? – воскликнул я, схватив его за руки так, что тяжелые цепи зазвенели.       - Не беспокойтесь, - слабо улыбнулся он. – Все в порядке.       Герли сообщил, что передал письмо явившемуся к нему посетителю, а тюремщик, который присутствовал при разговоре, сделал вид, что ничего не заметил, поскольку ему уже была заплачена соответствующая мзда. Мой товарищ по несчастью в который раз поклялся мне, что человек, приходивший в темницу, совершенно надежен и ему вполне можно доверять. Этот человек, по словам Герли, уже сегодня должен доставить письмо испанскому послу. Следующее свидание должно было состояться через неделю. Ах, как я рассчитывал, что мне удастся получить ответ от дона Герау!       Остаток дня мы провели в разговорах. Герли снова рассказывал о своей жизни, о путешествиях в далекие страны. Я тоже кое-что рассказал о себе. Однако я так и не открыл свое подлинное имя. О нет, вовсе не потому что не доверял Герли. Просто боялся, что его могут подвергнуть новым пыткам, и он, не выдержав, откроет мое имя тюремщикам.       Впрочем, я рассказывал ему кое-что о жизни шотландских католиков в Брюсселе и не скрывал, что мне пришлось долго жить в этом городе. Как-то само собой получилось так, что я рассказал ему и о своей встрече с Альбой, и, как можно было догадаться, мой отзыв был весьма нелестным для испанского наместника. Однако я умолчал о том, что я встречался и Вильгельмом Оранским. Поймите меня правильно, святой отец, я опасался, что истовый католик, подобный Герли, мог превратно истолковать смысл моих отношений с Молчаливым. А этого мне хотелось бы меньше всего.       А на следующий день меня повели на допрос. И снова Берлоу наседал на меня, пытаясь вырвать тайну шифра, а также, кто были те самые 30 и 40, которым были адресованы письма, привезенные мною в Англию. Я молчал, хотя минутами мне становилось страшно, очень страшно. Нет, я боялся не за себя, просто меня пугала мысль о том, что судьба заговора, охватившего своими сетями великие королевства и империи, вельмож и коронованных особ, теперь судьба всего грандиозного предприятия зависела только от моей выдержки. Но эта же мысль кружила мне голову. Никогда прежде я не чувствовал себя более значимой особой, даже в лучшие свои годы, когда облаченный в усыпанные драгоценностями одеяния, стоял справа от королевского трона! Это грех гордыни, я каюсь в нем, святой отец!       И я молчал, упрямо молчал, хотя меня раздирали противоречивые желания: иногда мне хотелось разрыдаться от избытка чувств, а иногда – расхохотаться в лицо этой жалкой тюремной крысе.       Одно меня смущало, святой отец: проходил день за днем, а Берлоу ограничивался лишь угрозами. Почему они меня не пытали? Почему? Может быть, они сами не верили в то, что я знаю шифр? А может быть, им уже было известно мое настоящее имя? Но нет, в этом случае меня допрашивал бы не Берлоу, а кто-то поважнее. Не исключено, что сам Сесил…       Я успокаивал себя этими доводами и старался брать пример с Герли, чье мужество и стойкость казались мне поистине фантастическими. Мало того, что каждый день его держали в цепях и каждый день водили на допросы, но раз в три дня его подвергали пыткам! После каждой пытки его приносили совершенно измученным. Несчастный испускал душераздирающие стоны и запрещал мне близко подходить к нему, говоря, что даже чужое движение в камере причиняет ему боль. Я не знал, что какую именно тайну пытались у него вырвать, но не сомневался в том, что это – грозная тайна, которая лишает покоя Сесила, а может быть, даже саму Елизавету. Герли не скрывал, что ему известно нечто такое, отчего в один прекрасный день королевство еретиков может содрогнуться и дать трещину. Но он говорил, что еще не пришел день открыть эту тайну, и что он не может доверить ее никому, даже мне.       Не скрою, святой отец, меня разбирало любопытство узнать, что же это за тайна, но я считал себя не вправе допытываться об этом у Герли. Ведь сам я так и не открыл ему своего подлинного имени, а он у меня этого не спрашивал. В то же время он честно сказал мне, что тоже не верит, будто я действительно являюсь Шарлем Байи, простым фламандским торговцем и скромным секретарем испанского посольства. Он откровенно говорил, что считает меня человеком знатного происхождения. Но ведь человека благородного происхождения, тем более в жилах которого течет королевская кровь, трудно не распознать, не правда ли, святой отец?       Герли говорил мне и еще кое-что. Некоторые его догадки относительно моего прошлого казались просто невероятными. Небо наделило Герли поистине нечеловеческой интуицией, так что мне время от времени становилось не по себе. Временами я был близок к тому, чтобы открыться ему полностью, но в самый последний момент удерживался. О нет, не потому что так уж боялся за себя или не доверял Герли. Просто мое собственное имя было уже не моей тайной, и от сохранения этой тайны зависели судьбы целых королевств.       Прошла неделя, и вот, Герли увели на свидание. Я снова едва не сошел с ума. Впрочем, святой отец, в последнее время я, похоже только тем и занимался, что едва не сходил с ума. И, наконец, Герли возвратился. Возвратился с письмом от дона Герау! Я пришел в такой восторг, что крепко обнял и расцеловал своего товарища, позабыв о том, что причиняю тем самым страшные страдания его телу, измученному бесконечными пытками.       Впрочем, этот благородный человек лишь слегка поморщился, ничем более не выдав причиненной ему боли. Он протянул мне листок бумаги и карандаш, чтобы я мог записывать расшифрованное послание. Но мне это не потребовалось. В заточении мои умственные способности настолько обострились, что я сходу читал зашифрованное послание так, как будто оно было написано без всякого шифра.             ***       Допрос Норфолка ни к чему не привел, Роберт. Герцог был очень напуган, но принадлежал к тем людям, которые всю жизнь живут напуганными. По правде говоря, мне всегда казалось, что Норфолку пристало родиться мелким лавочником, а не лордом!       Было ясно, что он сам пока толком ничего не знает. Я это чувствовал, Роберт, я это чувствовал! И ещё я чувствовал, что он сам хочет найти Шарля Байи. Зачем? Вот это и следовало узнать. А для этого я приказал усилить слежку за Норфолком, а также не спускать глаз с его секретаря Хикфорда. У меня не было сомнений, что именно Хикфорд является главным связующим звеном между Норфолком и этим невесть куда сгинувшим фламандцем. А может быть, и самим Ленноксом, след которого оборвался в Кале…             ***       В письме, написанном собственноручно доном Герау, меня заклинали ни в коем случае не открывать своего имени и не выдавать шифра. Это были излишние мольбы, святой отец. Я давно твердо решил, что никогда не произнесу собственное имя в этих мрачных застенках. Разве что под самой страшной пыткой… Дон Герау также писал, что неустанно хлопочет о моем скорейшем освобождении. В частности, он направил несколько посланий Сесилу и даже отправил прошение самой Елизавете. Это обстоятельство меня несколько встревожило. Такие хлопоты посла испанского короля о каком-то фламандском торговце, пусть даже и выполнявшем некоторые дипломатические поручения, могли лишь укрепить подозрения Сесила в том, что в руки к нему попал вовсе не простой торговец. Впрочем, мне пора было проститься с иллюзиями, что Сесила, эту старую хитрую лису, удастся легко обвести вокруг пальца. Наверняка он многое уже понимал.             ***       Что меня сбивало с толку, Роберт, так это письма испанского посла, этого чертова дона Герау, в которых тот требовал немедленно освободить секретаря посольства Шарля Байи. Причем Герау настаивал, что Байи находится в Маршалси! Но Байи не было в списках узников этой темницы! Я так и отвечал послу, тот же с ослиным упрямством настаивал, что Байи находится в Маршалси и угрожал поднять скандал на весь свет из-за этого жалкого фламандца… Впрочем, судя по всему, не такого уж жалкого. Но Байи там не было: комендант Маршалси уверял меня в этом неоднократно. Можно было, конечно, подозревать коменданта во лжи, но с какой стати ему скрывать от меня узника?       А мои доверенные люди в этой темнице как в рот воды набрали… Вдруг они перестали присылать мне донесения. Это было странно.       Да еще дон Герау вдруг замолчал. Перестал требовать выпустить Байи из Маршалси.       И произошло это сразу после того, как в испанское посольство под покровом ночи явился человек, в котором мои люди опознали Реффилда.       Все это было очень странно, сын мой, очень странно. Слишком много нестыковок, неувязок… Одно было ясно: меня дурачат. Но кто? И с какой целью?             ***       Словом, святой отец, письмо дона Герау меня не утешило, но заставило глубже задуматься о собственном положении. Теперь было окончательно ясно, что Сесил так просто меня не выпустит отсюда. Однако о том, чтобы долго находиться в этой проклятой холодной дыре, не могло быть и речи. О нет, я был вовсе не таким уж изнеженным человеком, но я чувствовал, что с каждым днем тюрьма забирает мои силы. Для меня было ясно, что если я проведу в темнице хотя бы пару месяцев, то неизбежно заболею чахоткой или какой-нибудь другой ужасной болезнью, которая прежде времени сведет меня в могилу. А это была не та смерть, о которой я мог мечтать, святой отец.       И я написал дону Герау новое письмо, в котором попросил подумать, как можно сделать так, чтобы Сесил сам оказался заинтересован в том, чтобы я вышел из темницы.       Это письмо было передано во время следующего свидания Герли. Ответ пришел неутешительный. Дон Герау писал, что моя мысль, безусловно, интересная, но как сделать ее реальностью, он понятия не имеет. Ах, да я и сам понятия не имел, как заставить Сесила выпустить меня из темницы.       В отчаянии я даже обратился к Герли, который был для поистине лучом надежды в этом холодном, сыром мраке. Но он прямо сказал мне, что, не зная даже моего имени, вряд ли может посоветовать мне что-нибудь дельное.       Я уже был близок к тому, чтобы все рассказать Герли, но тут произошел очень странный случай, который напрочь лишил меня уверенности в чем бы то ни было и в ком бы то ни было.             ***       Интересно было и то, Роберт, что шотландский посол Лесли, сначала было засуетившийся, теперь вдруг затих. Он перестал выезжать из своего дома, перестал принимать посетителей. Даже с доном Герау перестал общаться. Что-то этот боров пронюхал. Он как будто выжидал, Роберт…             ***       Когда меня вели с очередного допроса, в ходе которого мне в который уже раз пришлось играть в кошки-мышки с Берлоу, я вдруг заметил, что тюремщик ведет меня не по тому пути, по которому вел обычно. Я встревожился. Неужели эти мерзавцы решили разлучить меня с Герли, который стал единственной моей надеждой в этих ужасных казематах? Но тут случилось то, к чему я никак не был готов. Тюремщик неожиданно втолкнул меня в какую-то нишу. Я открыл было рот от удивления, но этот человек приложил палец к губам и протянул мне клочок бумаги. Мне достаточно было взгляда, чтобы узнать крупный почерк Реффилда.       «Скоро вас освободят. Будьте готовы. Не доверяйте Герли – это шпион»       Ах, святой отец, я был совершенно ошарашен, ошеломлен, я окончательно перестал что-либо понимать. А тюремщик выхватил из моих рук клочок бумаги, сжег его в пламени факела, висевшего на стене, и знаком приказал мне следовать дальше. Я повиновался, даже не попытавшись спросить его о чем-либо. Слишком неожиданным было все происшедшее. Впрочем, даже если я задал бы вопрос этому странному курьеру, то вряд ли получил бы ответ.       Нет, нет, нет! Слишком подозрительным было все происшедшее. Я решил, что это скорее всего ловушка, подстроенная Сесилом, чтобы сбить меня с толку! Но ведь я узнал почерк Реффилда… Однако какие у меня основания доверять Реффилду? Его странные, до крайности странные речи в ту ночь, в доме Мэри, его загадочные приятели из тайного ордена, слишком похожего на могущественную шпионскую сеть… И все же… Все же эта записка окончательно лишила меня тени душевного покоя. Яд недоверия проник в мою душу.       Я не знал, могу ли доверять Герли или не могу, пока, наконец, все не прояснилось.       Несмотря на все мои попытки сделать вид, что ничего не произошло, Герли, кажется, почувствовал, что со мной творится неладное. И он не стал от меня этого скрывать и настойчиво стал допытываться у меня причин происшедшей со мной перемены. Я пытался убедить его в том, что ровным счетом ничего не произошло, но все это выходило у меня неубедительно, и от этого я все больше замыкался в себе. И все рассказы Герли, все его вопросы, которые он время от времени задавал, вызывали у меня все большее подозрение. Меня стали мучить совсем странные мысли. Я ведь никогда не видел никаких синяков и кровоподтеков у Герли. Правда, на нем всегда был длинный балахон, похожий на монашеское одеяние, который полностью закрывал его тело, но все же, все же…       А Герли все больше нервничал. Вернувшись с одного из свиданий, он принялся уговаривать меня написать новое письмо дону Герау или епископу Росскому. Между тем ответа на предыдущее мое послание дону Герау Герли не принес. Он сказал, что человек, который приходил к нему на свидание, не сумел встретиться с испанским послом, поскольку за ним все время следили люди Сесила. Это могло быть правдой, но это ничуть меня не успокоило, наоборот. Я видел, что Герли нервничает, а он видел, что нервничаю я, и наше общество стало друг для друга настоящей пыткой. Я молил небо, чтобы, наконец, произошло что-нибудь, что-нибудь внезапное, например, чтобы молния ударила внезапно в стены этой проклятой темницы и осветила хотя бы на мгновение все темные углы, дабы все стало ясно.       И небо услышало мои мольбы.             ***       Я очутился как будто в тумане, Роберт. Я молил небо, чтобы, наконец, ударила молния и рассеяла этот мрак! И небо услышало мои мольбы…             ***       Однажды поздно вечером, а точнее, ночью, святой отец, когда в камеру донеслись двенадцать глухих ударов колокола соседней церкви, Герли в который раз завел рассказ о восстании Нортумберленда. Но в этот раз дар рассказчика ему изменил. Было заметно, что мысли его на самом деле заняты чем-то другим, ибо он несколько раз сбивался, чего с ним никогда прежде не случалось. Я, впрочем, также слушал его невнимательно, дрожа от холода в своем углу на охапке соломы, когда вдруг слух мой уловил слово «мятежники», сорвавшееся с уст Герли. Он говорил о воинах Нортумберленда! Мне показалось, что я ослышался. Это слово не мог произнести человек, сражавшийся вместе с восставшими против власти еретиков! А Герли, по-прежнему погруженный в раздумья о чем-то, продолжал рассеянно бубнить:       - И вот эти мятежники, эти проклятые изменники, наконец, подло напали на войска ее величества…       - Вот как! – произнес я, содрогаясь не то от холода, не от звука собственного голоса. – Мятежники и проклятые изменники, говорите вы?       В камере воцарилась гробовая тишина. Я молчал. И Герли хранил молчание, но я почти физически ощутил, как он бесится от досады в своем углу. Ибо мне было ясно, что он все понял. Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я долго не мог заснуть и лишь под утро провалился в черноту, в которой не было ничего. А когда я утром проснулся, в камере уже никого не было. Больше я не видел Герли. Еще один призрак исчез, оттанцевав во мраке свой зловещий танец.             ***       Мой человек в Маршалси, Герли, наконец-то дал знать о себе! Он прислал мне зашифрованную записку, обрывочную и малопонятную. Видно, что писал второпях:       «Здесь предательство. Срочно потребуйте встречи со мной»       Я не мог понять, что значит «здесь предательство». Где «здесь»? В Маршалси? Но что именно происходит в этой тюрьме для простолюдинов? И почему я должен добиваться встречи с ним? Герли был одним из самых засекреченных моих агентов. Никто не должен был знать, что он работает на меня. Он так ловко притворялся своим среди папистов, что они легко доверяли ему свои тайны.       Что? Почему он согласился на эту роль? Ах, сын мой, у людей в жизни бывают такие обстоятельства, когда им безопаснее находиться в темнице, нежели на свободе.       Итак, нужно было встретиться с Герли. Если этот человек так настаивал на личной встрече со мной, значит для этого была какая-то веская причина. Значит, он узнал какую-то очень важную тайну.       Но тут меня подстерегал удар.