Танец призраков

      Ах, святой отец, как легко я поверил этому человеку! Каким глупцом, болваном, ослом я оказался! Впрочем, надо отдать должное Герли. Он оказался прирожденным комедиантом. Свою роль он сыграл великолепно. А чего стоили одни его завывания и потрясание цепями! Если бы я был зрителем в театре, то, несомненно, от души поаплодировал бы ему. Но, увы, святой отец, я против воли оказался актером в этой ужасной пьесе, которая разыгрывалась в мрачных казематах Маршалси.       Я лихорадочно перебирал в памяти все свои разговоры с Герли. Конечно, я наговорил ему лишнего, хотя главного он у меня выпытать так и не смог. Но письма, письма, которые я писал! Нет сомнений, они доходили до адресата, ведь я читал ответы, написанные рукой дона Герау, а почерк дона Герау я хорошо знал, и вряд ли этот почерк был поддельным. Но не было сомнений, что вся эта переписка проходила через руки Сесила. Правда, шифр они, наверное, так и не смогли узнать, ибо тогда комедия Герли закончилась бы гораздо раньше. Но все же, все же… Ах, я уже ни в чем больше не был уверен…       Три дня я провел в полном одиночестве. Меня не водили на допросы, тюремщик раз в день приносил еду. Для меня началась жестокая пытка одиночеством. Что может быть ужаснее, чем целыми днями пребывать в темной, сырой камере, где мертвую тишину нарушают лишь удары колокола соседней церкви? О, этот колокольный звон! Каждый удар его как будто адресовался мне, он твердил: «Время уходит, время уходит, жизнь проходит!» И эта мысль разрывала мне сердце. Я не знал, что творится за стенами Маршалси, ибо тюремщик, который приносил еду, не говорил мне ни слова. Я не знал, что сейчас происходит с моим Уолтером, который вроде бы тоже был заключенным в этой темнице. Жив ли он вообще? Эти мысли сводили меня с ума. Я уже начал горько укорять себя за то, что так неблагоразумно раскрыл истинную роль Герли. Пусть он оказался предателем, но ведь через него мне удавалось списываться с доном Герау, и люди Сесила так и не смогли проникнуть в тайну этой переписки. А теперь я лишился последней ниточки, которая связывала меня с внешним миром. А Реффилд после той загадочной записки, переданной мне тюремщиком в коридоре, больше не давал о себе знать. Как знать, может быть, про меня все забыли? Может быть, мне суждено сгнить заживо в этом каменном мешке? О, в те дни я по-настоящему понял, святой отец, каким может быть отчаяние. Никакие серые призраки не значат ничего в сравнении с отчаянием, которое готово разорвать твою грудь!       Мне нужна была исповедь, мне нужно было облегчить душу. И когда на следующий день в камеру ко мне, как обычно, пришел тюремщик с едой, я заявил, что хотел бы исповедоваться у католического священника.       Он хмуро отвечал, что об этом не может быть и речи. Я могу исповедоваться только тюремному священнику. Я возразил, что придерживаюсь католической веры, но он сказал, что насчет меня существует особое распоряжение: не допускать никаких сношений с лицами, не имеющими отношения к Маршалси. После чего, помолчав, вдруг добавил, что свидания со мной упорно добивается некий католический священник, посланный епископом Росским, а также люди испанского посла. Но всем им, по словам тюремщика, неизменно дается от ворот поворот.       Ах, если бы эта тюремная крыса знала, как много для меня значили эти слова! Теперь я знал, что мои друзья не забыли меня, мои друзья хлопочут о моем освобождении! Но тут же яд недоверия проник в мою душу. Нет, никогда дон Герау не был моим другом. Тем более не был моим другом епископ Росский, скорее наоборот, мы всегда ненавидели друг друга. А теперь эти люди наверняка охвачены страхом: они боятся, что я не выдержу тюремного заточения, они боятся, что я не выдержу пытки, которой меня могут подвергнуть, и выдам их. И тогда… Дону Герау грозит изгнание из Англии, что будет для него крахом карьеры, а епископу Росскому грозит либо заточение, либо даже эшафот.       Может быть, для этих людей предпочтительнее, чтобы я замолчал навеки? Что, если они подкупят тюремщиков и те принесут мне отравленную воду или, например, просто заколют меня в этом в этом каменном мешке? Такие мысли, святой отец, приходили мне в голову. И так ли уж были безумны эти мысли? На меня снова навалился страх, отчаянный страх, переворачивавший душу и в малейшем шорохе заставлявший слышать опасность.       Мне казалось, что в темных углах камеры шевелятся зловещие тени, что потолок камеры медленно опускается, стены сдвигаются и вот-вот раздавят меня… А потом пришли серые призраки. Они окружили меня, и я чувствовал исходящий от них холод, и впервые так близко увидел я лица призраков. Эти лица были ужасны! Ужасны не потому, что на них была написана угроза, нет, на них не было написано ничего, ничего вообще, и это ничего было страшнее любой безнадежности.       Я закричал, вернее, захрипел, потому что чьи-то ледяные пальцы сдавили мое горло, и я корчился в ужасных судорогах, а вокруг меня танцевали серые призраки. Не знаю, как прожил я тот день. А может быть, то был не день, а ночь? Не знаю, не знаю… Я давно перестал ориентироваться во времени, потерял счет дням, хотя колокол на соседней церкви своими глухими ударами исправно сообщал мне, что время уходит, а вместе с ним по капельке утекает жизнь. Боже мой! Здесь, в тюрьме мне не пришлось встретиться ни с ворами, ни с убийцами, но одиночество, одиночество и неизвестность – какими страшными, невыносимо страшными могут они быть!       И когда, наконец, в камере появился тюремщик, он нашел меня совершенно обессилевшим. Наверное, вид у меня был настолько жалким, что во взгляде этого угрюмого стража появилось сочувствие. Он спросил, не нужно ли мне чего-нибудь. И тут… Тут я снова подумал об Уолтере! Ведь он тоже заточен в Маршалси! И я обратился с просьбой, вернее нет, я взмолился, чтобы меня поместили в одну камеру моим другом.       Эта просьба была чистейшим безумием. Ведь теперь моим тюремщикам стало окончательно ясно, что я сломлен, что я не вынес пытки одиночеством. А значит, вместо того чтобы перевести меня в камеру к Уолтеру, они потащат меня на допрос, и я расскажу всё, решительно всё, безо всякой пытки, ибо душевных сил у меня больше не осталось.                   ***       Когда я потребовал, чтобы из Маршалси мне доставили узника Герли, то пришел ответ, что Герли убит. Да, Роберт, именно так. Убит!       Кем? Комендант уверял, что каким-то проходимцем, с которым Герли находился в одной камере. Я потребовал, чтобы мне назвали имя этого проходимца! Но это имя мне ни о чем не говорило. За что был убит Герли? Непонятно. Какая-то драка, какие часто бывают между узниками. Наказан ли тюремщик, прозевавший драку? О да, из жалования у него вычтено… Что??? Привести его ко мне на допрос!       Допрос тюремщика ничего не дал. Он нашел Герли в камере уже задушенным. При этом тюремщик уверял, что Герли был в камере один, и это шло вразрез с версией коменданта. Комендант же уверял, что тюремщик безбожно лжет, опасаясь за свое место.       Я потребовал, чтобы ко мне немедленно доставили убийцу Герли. Комендант заявил, что это невозможно. Почему?? Потому что комендант лично забил его до смерти. Перестарался, объяснил он, спокойно глядя мне в глаза.       Я чувствовал во всем этом ложь. Где тело убийцы? Оказалось, тело уже вышвырнули в Темзу. Что?? Почему его не похоронили по христианскому обычаю??? Да стоит ли возиться с какими-то проходимцами!       В Маршалси была измена, Роберт, явная измена. Можно было немедленно сменить коменданта, но я не был уверен, что он является главным заговорщиком. Да и смысла возможного заговора я пока постичь не мог.       Мне нужно было обдумать, что предпринять дальше.                   ***       Случилось невероятное, святой отец. После нескольких часов, полных ужаса и душевных терзаний, я, наконец, услышал лязг засовов.       - Его превосходительство, комендант Маршалси господин Берлоу счел возможным удовлетворить вашу просьбу. Вас переведут в камеру к заключенному Уолтеру Вуду, - голос тюремщика звучал торжественно и мрачно, но мне он показался поистине ангельским пением!       Я не верил своему счастью. Я не верил тогда, когда меня долго вели по запутанным лабиринтам коридоров, лестниц и переходов, полных пляшущего света факелов, не верил, когда меня втолкнули в какую-то камеру и навстречу из темноты мне выступил силуэт, показавшийся знакомым… Я не поверил даже тогда, когда человек этот бросился ко мне с распростертыми объятьями. Уолтер! Все же это был Уолтер! Я разрыдался, я рыдал как дитя, не помня себя от счастья. Мой Уолтер, мой любимый! Единственный родной мне человек, как хорошо, что я встретил тебя после этой вереницы предателей и призраков! Уолтер, мы снова вместе!       Ах, святой отец, только тогда я понял, что для меня значил Уолтер, несчастный поэт, оказавшийся здесь, в застенках, по моей милости. Да, да, несомненно, я виноват в его несчастьях, потому что именно я втянул его в заговор, смысла которого он не знал и не понимал, но в ту минуту я не думал об этом, совсем не думал. Я был счастливейшим человеком на земле, и для меня не имело никакого значения, что по-прежнему меня окружают мрачные сырые стены Маршалси, ведь рядом со мной был единственный в мире человек, которого я любил и который любил меня, со мной был мой Уолтер! Господи, никогда прежде, даже в самые лучшие минуты своей жизни я не был так счастлив!       И я видел, что Уолтер тоже счастлив. Мы оба смеялись и рыдали, мы обнимали друг друга, не в силах поверить тому, что мы снова вместе! А потом наши губы слились в поцелуе. Ах, святой отец, наверное, это был самый долгий и самый счастливый поцелуй в моей жизни. Время… нет, время не остановилось, но его как будто не стало. Как ни стало вообще ничего – ни темницы, ни города за ее стенами, ни грешной планеты – ничего и никого, только мы вдвоем! И тогда я понял, что значит быть счастливым и ни к чему не стремиться, потому что у тебя есть тот, кого ты любишь, тот, кто любит тебя! Я готов был провести в застенке всю жизнь, лишь бы этот поцелуй длился и длился, чтобы он стал вечным! Потому что это было вечное счастье!       Дальнейшее казалось сном. Мы ласкали друг друга, мы упивались друг другом. Я даже не помню, кто первый оказался сверху… Боже, да это было совершенно неважно! Я отдавал себя Уолтеру, а он отдавал себя мне… Плотские роли не имели никакого значения. Мы исступленно целовались, мы, вцепившись друг в друга, катались по каменному, холодному полу камеры и ничего не замечали. Наверное, мы были похожи на двух одержимых, да так оно и было, святой отец. Но это была не дьявольская, а светлая одержимость! Потому что в этой одержимости не было никакого зла, только любовь – страстная, всепоглощающая и всепрощающая!       Я вбирал в себя Уолтера, я хотел выпить его до дна. Вкус его семени был для меня словно самый сладкий нектар, и мне всё было мало, мало… А ласки моего возлюбленного заставили меня испытать величайшее наслаждение, может быть, спустя всего несколько мгновений, и он тоже жадно вбирал в себя не просто мое семя, но мою любовь, а я стонал и содрогался от блаженства… А когда он проникал в меня – неистово, жестко, то боль, которую испытывало мое тело, казалась мне сущим раем, и я открывался этой боли, которая переходила в тягучее, тянущее наслаждение и словно вспышки молний в грозовом небе мое тело пронзали мгновения настоящего счастья!       Все тогда казалось совершенно неважным, потому что мы были вдвоём!       Наконец обессилев, мы долго лежали молча, обнявшись, и не в силах отвести глаз друг от друга. Потом мы начали разговаривать. Речи наши были бессвязны, полны восторженных восклицаний и слез.       - Шарль, я всё время думал о тебе… Я писал стихи. О нас с тобой, - бормотал поэт. – Послушай. Исчезнет боль. И лишь в обрывках снов нас будет мучить ужас дней минувших, тоска холодных, зимних вечеров, безумие ветров, в ночи ревущих. И сгинет тьма, объявшая наш дом, и мы рассвет с надеждой тихой встретим, с улыбкой горькой вспомним о былом, но на его стенанья не ответим. И мир уйдет. И с ним исчезнем мы, как тени, и отыщемся едва ли... Мы здесь бродили в мертвой мгле зимы и помнили сверкающие дали! Пусть мир исчез, как не было его – Над нашим домом снова рассвело!       Странно, святой отец! Эти стихи были вовсе не о разлуке, не о страдании. Они были о будущем. О том, что мы будем вместе! И я… я просто снова приник губами к Уолтеру. Потому что все равно не смог бы сказать того, что сказал он в своём сонете!       Камера Уолтера была просторнее и теплее, чем та, в которой прежде содержали меня, и окно в ней было больше. В него даже проникали солнечные лучи, что для меня, уставшего от мрака и зловещего света факелов, казалось настоящим чудом! Более того, в этой камере ложем были вовсе не охапки соломы, а самые настоящие кровати, пусть даже старые и прикрытые ветхими одеялами.       Было ясно, что Уолтера содержат неплохо (по меркам Маршалси, разумеется). А значит, его вину не считают такой уж значительной. Но почему комендант Маршалси вдруг оказал мне такую милость? Я не мог найти ответа на этот вопрос, но не исключал, что тут не обошлось без вмешательства таинственных сил, олицетворением которых для меня стал Реффилд.       - Уолтер! – сказал я, наконец. – Зачем ты отправился тогда в Лондон? Я же просил тебя ни в коем случае этого не делать! Ты должен был доехать лишь до Кале и вернуться в Париж!       - Шарль, я всего лишь хотел помочь тебе, - с обезоруживающей улыбкой произнес мой поэт. – Человека, который должен был везти письма в Дувр, похитили. Лишь потом я понял, что это была ловушка, устроенная специально для меня.       - Но зачем ты им понадобился? Ты ведь все равно ничего не знаешь.       - Ничего, Шарль, - грустно усмехнулся Уолтер. – Я действительно не знаю ничего. Ничего кроме твоего имени.       Я вздрогнул.       - Ты сказал им мое имя?       - Не беспокойся. Я молчал.       - О, Уолтер! Но… но разве они не подвергали тебя пытке?       - Нет, Шарль. Нет. Они не пытали меня. И, по правде сказать, мне самому интересно, почему они не прибегли к этому самому простому способу. Всё это странно, Шарль, очень странно, ты не находишь? – Уолтер пристально смотрел на меня, и в его глазах мерцали тревожные огоньки.       - Действительно странно, друг мой. Более чем странно. Конечно, я благодарю небо за эту странность, но все же…       - Шарль, - понизив голос, произнес Уолтер, - иногда мне кажется, что здесь замешаны тайные силы, которые противодействуют Сесилу.       - Тайные силы? – насторожился я. - Что ты имеешь в виду?       - Я и сам не знаю. И не понимаю. Единственное, о чем я могу догадаться, это силы, которые вовсе не дружественны тебе, но по каким-то причинам враждебны и Сесилу.       - Вот как? – переспросил я.       - Да, Шарль, именно так. Друг мой, - тут Уолтер перешел на еле слышный шепот, - друг мой я не уверен, что Сесил вообще знает о нашем аресте.                   ***       Итак, Роберт, я решился. Я отправился к государыне с твердым намерением убедить ее сместить с должности коменданта Маршалси, потому что я был убежден: в этой тюрьме притаилась измена. Нити заговора тянулись из-за Ла-Манша отнюдь не в роскошные дворцы нашей знати, а в эту темницу для простонародья, именно так, Роберт!       Но снова я встретил ледяной прием!       - Сэр Уильям, вы в который раз выдвигаете обвинения против людей, которым мы доверяем, и не приводите никаких доказательств!       - О, государыня, - отвечал я, - разве не является достаточным доказательством гибель моего лучшего агента в стенах этой темницы?       - Послушать вас, так все ваши агенты просто несравненные. А между тем эта свора ищеек не может исполнить моего приказания и разыскать человека, о котором я вам говорила!       Говорила она о Ленноксе. Но имени его так и не назвала, Роберт.       - О, государыня, - почтительно склонившись, отвечал я, - у меня есть серьезные основания полагать, что следы человека, о котором вы говорите, ведут именно в Маршалси.       - В Маршалси! Вы хотите сказать, что человек, в жилах которого течет кровь королей Англии и Шотландии, находится в тюрьме для простолюдинов? Да вы с ума сошли, милорд!       - Человек, в жилах которого течет кровь королей Англии и Шотландии, ступил на путь измены и заговора, государыня. И этот путь может привести его куда угодно, даже в темницу для простонародья.       - Это всё слова, Уильям, а я устала от этих бесконечных слов.       - Государыня…       - Молчите! И знайте: без ясных и твердых доказательств я не подпишу указа о смещении коменданта Маршалси!       - Но…       - Ступайте!       И мне ничего не оставалось, как откланяться, Роберт.       Но мало этого! По Уайт-Холлу поползли слухи, что государыня наша вступила в тайные переговоры с паписткой и будто бы собирается официально провозгласить ее наследницей престола!       О нет, Господь не может допустить подобного, Роберт! Это было бы гибелью для Англии, это было бы гибелью для нас всех!                   ***       - Сесил не знает о нашем аресте? Полно, Уолтер! Такого просто не может быть!       - Действительно, такого не может быть. Но сам посуди, Шарль, как могло случиться, что меня не подвергли пыткам? Как могло случиться, что и тебя не пытали? Если бы Сесил знал, что мы оказались в Маршалси, он бы сделал всё, чтобы развязать нам языки!       - Но он не знает, кто именно попал к нему в руки.       - Вот именно! Поэтому он сделал бы все, чтобы это узнать. А пытка - самый простой и быстрый способ, согласись!       - Ты прав. Но… Но если Сесил понятия не имеет о том, что мы находимся в его руках, почему нас тогда держат здесь? Кому это нужно? И кому нужно было устраивать тебе западню, заманивать тебя в Англию? А главное, зачем?       - Не знаю, Шарль, не знаю. Но все наводит на мысль о том, что кто-то по каким-то причинам боится нас и одновременно ненавидит Сесила.       - Гм… - я недоуменно посмотрел на Уолтера. Мне показалось, что он очень изменился. Разве можно было прежде представить себе подобные речи в устах моего поэта-пьяницы, вечно витавшего в небесах! И даже взгляд Уолтера изменился. Из мутного, мечтательного он стал острым и даже пронзительным.       И, что удивительно, Уолтер угадал мои мысли.       - Тюрьма пошла мне на пользу, - горько улыбнулся он. – Я чувствую себя повзрослевшим. Даже постаревшим. Поневоле я бросил пить, хотя здешние стражники настолько добры, что раз в два дня приносят мне кувшин вина. Сейчас он почти полон, видишь, как мало я теперь пью.       - Вот уж действительно невероятно! – заметил я, сжимая руки любимого и глядя ему в глаза. - Просто невероятно! Да ты ли это, Уолтер?       - Ах, Чарльз, я и сам временами сомневаюсь, - грустно улыбнулся поэт и поцеловал меня в губы. – Иногда мне кажется, что прежнего Уолтера Вуда не существует, что я – отныне другой человек. Одиночество – ужасная вещь. Но… это и великая вещь, Шарль!       Смеясь, он подошел к столу и налил из старого кувшина вина в две кружки.       - Выпьем, Шарль, выпьем! Ты ведь, наверное, давно не пробовал вина?       Вино было дрянным, но для меня, уже много дней не пившего ничего воды, оно было изысканней всех вин, которые мне когда-либо доводилось пробовать. Стены темницы как будто раздвинулись, по телу разлилось блаженное тепло, вокруг заплясали разноцветные огоньки, и жизнь снова показалась счастливой и безмятежной. Ах, святой отец, я понимал, что все это иллюзия, которая растает вместе с веселым хмелем, но какая прекрасная это была иллюзия!       И мы снова сплелись в объятиях, потому что нас неудержимо тянуло друг к другу, святой отец! Я… я брал Уолтера, глядя в его глаза, которые казались мне сверкающими звездами, свет которых ослеплял меня. Я погружался в него словно в иной мир, полный сияния, любви и блаженства…       А потом мы снова лежали на старой кровати, обнявшись. Кровать была узкой и тесной, но она была лучше самого мягкого ложа, усыпанного розовыми лепестками!       - Чарльз, - задумчиво произнес Уолтер, - как ты думаешь, кто может бояться нас и ненавидеть Сесила?       Имя Реффилда чуть было не сорвалось с моих уст. Но я промолчал. Все равно это имя ничего не сказало бы Уолтеру, а пускаться в долгие объяснения у меня не было ни малейшего желания. Тем не менее я был уверен, что если и существовала некая тайная сила, о которой говорил мой друг, то этой силой был, несомненно, Реффилд и люди, которые за ним стояли.       Слишком много доводов говорило в пользу этого. Прежде всего, Реффилд, несомненно, был хорошо осведомлен о готовящемся заговоре против Елизаветы и делал все, чтобы этому заговору помешать. Поэтому ему было выгодно, чтобы мы оказались в Маршалси. Хотя непонятно, зачем ему понадобилось упрятать сюда несчастного Уолтера, который был совершенно не причем. Возможно, Реффилд черпал сведения из не слишком достоверных источников и преувеличивал роль, которая могла быть отведена несчастному поэту в нашем заговоре. Между тем Реффилд не скрывал от меня, что является врагом Сесила. А значит, ему было выгодно, чтобы Сесил ничего не знал о нашем пребывании в Маршалси, но при этом чтобы и я, и все остальные пребывали в полной уверенности, что виновником нашего заточения является именно Сесил. Однако казалось невероятным, чтобы всевидящий и всезнающий министр не знал о том, что в Маршалси доставлены столь подозрительные узники. Впрочем, чего на свете не бывает!       К тому же была записка, написанная рукой Реффилда, та самая записка, которую дал мне прочитать тюремщик. Если Реффилд решился на подобное, может быть, он был уверен, что Сесил ничего не знает о нашем заточении? Наконец, почему нас не подвергли пыткам, а Уолтера вообще содержали как принца и даже давали ему вино? В то же время ко мне подсадили провокатора Герли, которому, надо признать, удалось меня одурачить… Кто это сделал? Опять же Реффилд? Но с какой целью? Или всё же Сесил? Но тогда возникал прежний вопрос, почему нас щадили? И тут молнией сверкнуло в моей голове имя Елизаветы. Что, если разгадка была в ней? Что, если она знала то, что не знал ее всесильный министр и по каким-то, ведомым лишь одной ей причинам затеяла эту странную игру? Ах, это объясняло решительно все, но в то же время не объясняло решительно ничего. К тому же, эта догадка была слишком уж фантастической, чтобы походить на правду.       - Я могу лишь догадываться, Уолтер, - прошептал я в ответ на вопрос своего друга. - А знаю я не больше твоего. Может быть, даже меньше.       Уолтер налил еще вина в кружки.       - Выпьем, друг мой, - сказал он с улыбкой, - выпьем! Вина здесь не так много, чтобы стать пьяницами, но все же достаточно, чтобы захмелеть и на время забыть о наших горестях.       Мы со смехом выпили за удачу.       - Шарль, - проговорил Уолтер с таким решительным видом, какого я прежде никогда не замечал у него. – Нам надо бежать отсюда!       - Ах, друг мой, нет в мире такого человека, который желал бы этого больше меня. Но как? Я не вижу ни малейшего способа. Впрочем, открою тебе тайну: кто-то, мне неизвестный, обещал устроить мне побег!       - Ага! – воскликнул Уолтер. – Вот видишь! Те самые таинственные силы, о которых я тебе говорил!       - Возможно.       - Шарль, - нахмурившись, произнес Уолтер, который, казалось, ничуть не опьянел от вина, - друг мой, а ты не страшишься этих тайных сил? Не боишься ли ты, что их странная милость обернется враждебностью?       - Что ты имеешь в виду, Уолтер?       - Вдруг эти самые люди, по каким-то причинам решат, что само наше существование представляет для них опасность. И тогда… В один прекрасный день нас найдут мертвыми здесь, в этих стенах. И ни одна живая душа не поинтересуется, что с нами сталось. Ты не думал об этом?       - Уолтер, - я сделал большой глоток вина, чтобы заглушить тревогу, поднявшуюся из глубин души, - Уолтер, все, конечно, возможно… Но бессмысленно гадать. Ведь мы все равно ничего не знаем.       - Шарль! - воскликнул Уолтер. - Нужно выбраться из этой темницы, выбраться во что бы то ни стало!       - Но как?       - Как? – Уолтер прищурился. – Друг мой, я вижу только один способ. Только один.                   ***       После всего происшедшего, Роберт, я видел только один способ проникнуть в тайну Маршалси. Только один…                   ***       Ах, святой отец, слова Уолтера вызвали у меня лишь усмешку.       - Ты видишь только один способ, друг мой? Это уже кое-что. Что до меня, то я не вижу даже одного способа.       - Ты пьян, Шарль, - с досадой вздохнул Уолтер. – Вино ударило тебе в голову. Но не беда. Постарайся выслушать меня.       - Слушаю, друг мой, я весь внимание.       - Нужно им кое-что рассказать.       - Рассказать? Кому рассказать? Кого ты имеешь в виду?       - Людей, которые тебя допрашивали.       - Гм… Меня допрашивал некий Берлоу.       - Ах, он же допрашивал и меня.       - Это неудивительно. Но, видишь ли, друг мой, прежде у меня было твердое убеждение, что он – человек, преданный Сесилу, хотя после твоих слов у меня появились некоторые сомнения в этом…       - А у меня эти сомнения появились очень давно. Но сейчас это не так важно. Что у тебя хотел узнать Берлоу?       - Берлоу? Он хотел узнать мое имя, разумеется!       - Вот этого ему ни в коем случае нельзя говорить! Чьим бы человеком он ни был: если ты назовешь ему свое подлинное имя, ты погиб. И я тоже.       - Согласен, Уолтер, согласен. Меня не нужно в этом убеждать.       - Что еще он хотел узнать у тебя?       - По большому счету только одно.       - А именно?       - Ключ к шифру.       - К шифру?       - Ну да, к шифру, которым написаны письма.       - Письма? Какие именно письма ты имеешь в виду, Шарль? – пристально глядя на меня, спросил Уолтер.       - Что значит, какие письма? Письма, которые ты привез ты. А также письма, которые привез я.       На лице Уолтера появилось изумление. Он поставил на стол кружку, от волнения едва не расплескав бывшее в ней вино.       - Так эти письма написаны одним и тем же шифром? Я правильно понял, Шарль?       - Гм… А почему тебя это удивляет?       - Шарль, ответь мне, я умоляю тебя!       - Уолтер, ты задаешь очень странный вопрос.       - Послушай, друг мой, - с досадой произнес Уолтер. – Я вовсе не прошу тебя открыть мне этот проклятый шифр, он меня совершенно не интересует. Меня вот что изумляет: неужели эти письма написаны одним и тем же шифром?       - Что ж, если хочешь знать, это правда, они написаны одним и тем же шифром. Но что привело тебя в такое волнение?       - Шарль, - Уолтер, казалось, хочет пронзить меня своим взглядом, - я сейчас скажу тебе кое-что, что, быть может, приведет тебя в изумление.       - Что же именно?       - Берлоу знает шифр.       - Что? – вскричал я, не веря своим ушам. – Что?? Не может быть! Ты сошел с ума, Уолтер! Ты сошел с ума!       - Повторяю, Берлоу знает шифр. Он сам зачитал мне содержание писем, которые я привез в Англию. Точнее, он зачитал мне содержание всего лишь одного письма.       - Какого письма? – с тревогой спросил я.       - Письма, написанного герцогом Анжуйским.       - Проклятье! – в сердцах бросил я.       Ах, святой отец, я был раздосадован, точнее разозлен, потому что Уолтер, похоже, не ошибался: они узнали шифр. Ведь откуда он, в противном случае, мог узнать о том, что одно из писем было написано герцогом Анжуйским? Правда, Уолтер, был вместе со мною в Париже, и он легко мог узнать о том, что одно письмо было передано мне принцем. Но с какой стати Уолтеру меня обманывать? Раз он сказал, что узнал содержание письма от Берлоу, значит, так оно и есть.       - А о чем говорилось в том письме?       - Шарль, ты мне не доверяешь? – в голосе Уолтера звучала обида.       - Я никому не доверяю, друг мой. Особенно самому себе.       - Шарль!       - Уолтер! Умоляю тебя, что было в том письме?       - Ах, я точно не помню… Прошло уже так много времени… Из содержания было ясно, что оно написано герцогом Анжуйским. Но кому именно оно адресовано – было непонятно.       - Так и есть, - прошептал я. – Так и есть.       - Берлоу спрашивал у меня, кто адресат.       - И что ты ему сказал?       - Чарльз, что я мог ему сказать? Я же ничего не знал об этом, равным счетом ничего!       - Хвала небу, - пробормотал я. – Хвала небу. Твое счастье, друг мой, что ты не знал.       - Не сомневаюсь, - уныло проговорил поэт. – Помнится, там речь шла о том, что герцог Анжуйский готов дать деньги на некое предприятие.       - Точно! - сказал я. – Так и есть.       У меня по спине побежали мурашки. Так значит, эти люди и впрямь знали шифр? Значит, они читали и все письма, которыми я при посредничестве проклятого Герли обменивался с доном Герау и епископом Лесли? О, какое счастье, что в этих письмах не называлось мое имя! Какое счастье, что там вообще не называлось никаких имен! Впрочем… впрочем, я даже не знал, кто именно читал эти письма. Ложились ли они на стол Сесилу? Или он пребывал в неведении, а письма шли прямиком Реффилду? Но кому служит Реффилд? Может быть, за ним стоит сама Елизавета?             ***       Дело осложнялось тем, Роберт, что до сих пор не удавалось расшифровать письма, которые привез Байи из Кале. Мои люди дни и ночи бились над шифром, но никак не могли его разгадать… Этим папистам помогал сам дьявол!             ***       Итак, Сесил знал тайну шифра, а его люди делали вид, что этого не знают… Что все это значило? Я ничего не понимал, святой отец, решительно ничего! На меня свалилось столько неожиданностей, что я совсем растерялся. Я сел на кровать и обхватил голову руками. Уолтер налил мне еще вина. Теперь кувшин был пуст, совершенно пуст.       - Шарль, - сочувственно проговорил мой друг, - я понимаю тебя. Мне самому грустно, что моя догадка оказалась верной.       - Все же я до конца не уверен… Что, если они пытались обмануть тебя?       - Обмануть меня? – недоуменно переспросил Уолтер.       - Ну да. Они могли каким-то образом узнать, что герцог Анжуйский направил письмо в Лондон.       - Но как они могли это узнать?       - Понятия не имею. Возможно, это разнюхал Уолсингем.       - Уолсингем? Подручный Сесила? Английский посол в Париже?       - Он самый.       - Исключено, Шарль. К тому времени ты проткнул его шпагой, и он лежал прикованный к постели. Разве ты уже забыл об этом?       - Да, это был славный удар! Мерзавец его вполне заслужил. Но, увы, у проклятого Уолсингема наверняка были в Париже свои шпионы, они-то обо всем и разнюхали. Не забывай, что эти французы ужасно болтливы и ничего не умеют хранить в тайне. Не удивлюсь, что о письме герцога Анжуйского в конце концов узнало пол-Парижа!       - Всё это домыслы, Шарль, просто домыслы.       - Как знать.       - Шарль, но как тогда Берлоу мог узнать, что в письме говорилось о деньгах, которые герцог Анжуйский хотел направить королеве Шотландской?       - Бог мой, да он наверняка разболтал об этом во всех парижских салонах.       - И это тоже домыслы, Шарль.       Домыслы… Ах, святой отец, мозг мой просто разрывался от потока противоречивых мыслей, одна мрачнее и фантастичнее другой. Я не знал, чему верить, не знал, на что решиться. То, что рассказал Уолтер, стало для меня страшным ударом. Я думал, что нахожусь в осажденной крепости, но не подозревал, что враги уже проникли внутрь!       Увы, слишком многое говорило о том, что Уолтер прав: они действительно узнали шифр, и все их допросы были лишь игрой, смысл которой оставался пока непонятным.       Тем не менее, шифр раскрыт. Шифр раскрыт. Раскрыт.       - Что делать? Что же делать? – вырвалось у меня.       Я в растерянности смотрел на Уолтера. Наверное, впервые в жизни обращался я за советом к своему другу, ибо прежде сам неизменно давал ему советы.       - Выбираться из каменного мешка, - тихо и решительно произнес Уолтер, глядя мне прямо в глаза.       - Опять! – с досадой топнув ногой, крикнул я. – Опять! Но как? Как?       - Надо сделать вид, что ты сломался. Открой им шифр, ведь все равно они его уже знают.       - Но что это изменит?       - Они подумают, что ты решил перейти на их сторону. Тогда ты сможешь убедить их, что будешь им гораздо полезнее вне стен темницы, нежели внутри.       - А они поверят мне?       - Скорее всего. Какой им прок оттого, что ты будешь сидеть в этом каменном мешке, а в это время остальные заговорщики будут действовать? Эти люди, кто бы они ни были, вовсе не заинтересованы в успехе вашего заговора. Ведь заговор этот, - тут Уолтер понизил голос до чуть слышного шепота, - ведь заговор этот направлен против английской королевы, разве не так?       Я молча кивнул.       - Шарль, - продолжал Уолтер тем же шепотом, - сделай вид, что перешел на их сторону. Скажи, что готов сообщать им о каждом шаге заговорщиков, если они выпустят тебя, а также меня. Тогда ты спасешь себя, спасешь меня и спасешь всех своих друзей!       - Ты предлагаешь мне стать предателем? Никогда!       - Шарль, ты не станешь предателем! Для тебя главное – выйти из Маршалси. Как только ты окажешься за воротами, ты забудешь о том, что им пообещал. В конце концов, разве ты чем-нибудь им обязан? Они упрятали тебя в темницу, они морочат тебе голову, почему бы вам не поменяться ролями?       - О, как раз в этом меня убеждать не нужно!       - Но тогда за чем же дело стало?       - Уолтер, я все-таки не уверен, что им действительно известен шифр. Эти люди очень хитры, они вполне могли разыграть комедию…       - Думай, что хочешь, Шарль, - с разочарованным видом пожал плечами Уолтер. - В конце концов, только ты можешь принять решение. Только ты, и никто другой.       - Проклятье, - простонал я, обхватив руками голову, - проклятье!       Мне было ясно, святой отец, что наступил решающий момент. Я оказался на перекрестке, от которого уходили две дороги: одна к гибели, другая – к спасению. И я не знал, какую из них выбрать. Однако промедление почти наверняка обернулось бы гибелью. И я выбрал.       - Хорошо, - тихо проговорил я. – Хорошо, Уолтер. Думаю, что ты прав. Я открою им шифр.       Уолтер побледнел.       - Шарль, - проговорил он дрожащим голосом. - Шарль, что ты сказал?