Танец призраков

      Ах, Роберт, каждый день меня поджидал какой-то сюрприз! События стали принимать совершенно непостижимый оборот. И я, Уильям Сесил, барон Берли, государственный секретарь, державший в руках нити всех интриг, которые плелись в этом королевстве, знавший всё обо всех, вдруг почувствовал себя ничего не знающим и не понимающим простецом, которого все, кому ни лень, обводят вокруг пальца!       Что? Да, Роберт, я получил известия, что наш посол при французском дворе Уолсингем втайне от меня покинул Париж и возвратился в Лондон. Но с какой целью он вернулся? Знала ли о его возвращении королева? И если знала, то почему ничего не сказала мне?       Конечно, у меня не было сомнений, что Уолсингем давно метит на мое место, этот проклятый интриган, этот волк в овечьей шкуре! Но только ли в этом было дело?       А между тем ни о Ленноксе, ни о Шарле Байи, кем бы он ни был, не было никаких известий. Оба исчезли. Один как будто растворился в водах Ла-Манша, другой – в водах Темзы.       Вся моя надежда была на известия из Маршалси, которых я ожидал со дня на день, с минуты на минуту. Помимо Герли в этой темнице у меня был еще один источник, о котором не знал никто, ни один человек.       А пока я каждый день требовал от своих людей ускорить работу над поиском ключа к шифру заговорщиков. Я должен был прочитать письма, доставленные из Кале, Роберт, должен был прочитать их во что бы то ни стало!                   ***       - Я открою им шифр, Уолтер.       - Шарль! – ах, святой отец, я видел, что друг мой едва не задохнулся от волнения. – Шарль!       - Что с тобой? – я, право, не ожидал, что мои слова так его взволнуют.       Уолтер пробормотал нечто вроде «это многое меняет», но я толком не расслышал его слов. Меня занимала другая мысль, и я не преминул поделиться ею с Уолтером.       - Я твердо решил открыть им шифр, раз уж они всё равно его знают. Но больше я им ничего не скажу. Я им не скажу даже того, что письма, которые они изъяли у меня в Дувре, поддельные.       - Что? – изумленно воскликнул Уолтер. – Поддельные?       - Ну да, поддельные. Я привез сюда совсем другие письма. В ночь перед моим арестом мы вместе с доном Герау и епископом Росским подменили их.       - Подменили? – растерянно повторил Уолтер.       - Именно так, подменили, друг мой. Мне кажется, это была очень хорошая идея, как раз на случай, если шифр всё-таки попадет в руки людей Сесила или еще чьи-нибудь руки. И как видишь, эта идея полностью себя оправдала.       Уолтер отвернулся к окну, за которым сгущались лондонские сумерки.       - Мне хочется выпить, - жалобно проговорил он. – Ты рассказал мне так много интересного, что мне хочется еще выпить,       - Уолтер, ты снова хочешь стать пьяницей? – с улыбкой спросил я.       И впрямь, мой поэт сейчас выглядел весьма забавно. Он был похож на взъерошенного птенца.       - Не смейся, друг мой, - отвечал он с растерянностью в голосе. - Я давно не испытывал таких потрясений как сегодня. Мне кажется, что если я не выпью еще хотя бы стакан вина, то не усну. А ты разве не прочь выпить?       - Гм, от пары бокалов я не отказался бы, - честно ответил я.       Признаться, все эти треволнения изрядно измотали меня, святой отец. И мне хотелось хоть немного расслабиться.       - Не беспокойся, сейчас я все устрою, - заявил Уолтер, настроение которого улучшалось прямо на глазах. - Тюремщик принесет нам полкувшина вина.       - Вот как? – удивленно заметил я. – Тебе приносят вино по первому требованию?       - Просто мне повезло с тюремщиком, который оказался еще большим пьянчугой, нежели я. Он с удовольствием приносит мне полкувшина вина, тогда как в своих книгах записывает, что я выпил целый кувшин.       - Ах, теперь мне понятно. Как жаль, что мой тюремщик оказался трезвенником!       - Друг мой, тюремщиков-трезвенников не бывает.       - Зато бывают глупцы вроде меня, - вздохнул я, ещё даже не подозревая, насколько окажусь прав.       И в этот момент за дверью послышался шум. Раздался до боли знакомый лязг засовов и скрежет замков, тяжелая дверь медленно отворилась, и на пороге появились две фигуры в черном: это были тюремщик и Берлоу.       - Заключенный Уолтер Вуд, - медленно и торжественно проговорил Берлоу, - расследование показало, что вы никоим образом не причастны к заговору против английской короны, а если и были невольно в него вовлечены, то не подозревали об этом. Посему ее королевское величество оказывает вам высочайшую милость и избавляет вас от дальнейшего заточения. Собирайте свои вещи, через час за вами придут и выпустят вас на волю.       - А я?!       Боже мой, неужели эти слова вырвались у меня?       - А вы, сударь, - Берлоу всем корпусом повернулся ко мне и устремил на меня взгляд своих пустых и холодных глаз, - а вы, сударь, остаетесь здесь, ибо против вас выдвинуты слишком серьезные обвинения.       Тяжелая дверь захлопнулась. Два черных призрака исчезли так же стремительно, как и появились.       Мы с Уолтером остались вдвоем, в полной растерянности глядя друг на друга. О, святой отец, каких сил мне стоило улыбнуться и выдавить слова поздравления! Я был совершенно раздавлен. Уолтера выпускают из темницы уже через час, даже меньше, он будет свободен, а я, я остаюсь здесь, остаюсь, быть может, навсегда! Тело мое стало ватным, и все мои отчаянные попытки изобразить хоть какое-то подобие радости были тщетными.       Уолтер обнял меня, прижал к себе, поцеловал в лоб словно маленького ребенка. А я в тот миг чувствовал себя таким маленьким ребенком, которого собираются оставить одного в темной комнате и который чувствует себя беззащитным и беспомощным перед призраками, притаившимися во тьме.       Мой возлюбленный шептал мне слова утешения, покрывал мое лицо поцелуями, а я вцепился в него, не желая отпускать. Я прятал голову у него на груди, я вдыхал такой родной и такой знакомый запах его тела и трепетал от ужаса при мысли, что, может быть, больше никогда, никогда не вдохну этот запах, не услышу милого голоса, не загляну в любимые глаза… Мне вдруг невыносимо захотелось хотя бы в последний раз вновь ощутить вкус Уолтера, взять себе его частичку, полную любви и силы.       Я заставил его сесть на кровать, опустился перед ним на колени и взял в рот его член. Ах, я действовал так ласково, бережно и осторожно, как не действовал никогда! Я покрывал его поцелуями, ласкал языком, вбирал его в себя, глубже и глубже и даже ни разу не поперхнулся. Я хотел, чтобы семя моего возлюбленного было во мне. И мне хотелось, чтобы он почувствовал мою любовь, может быть в последний раз!       Руки моего возлюбленного зарывались в мои волосы, гладили меня, а я трепетал от его прикосновений, словно меня било молниями. Ах, святой отец, в те минуты я был, наверное, счастливейшим и несчастнейшим человеком на свете! Да-да, в который раз повторюсь, что исповедуюсь вам в своих прегрешениях, но как быть, если ты способен познать истинную любовь лишь через то, что люди именуют грехом? Грех ли это? Если да, то пусть простит меня Господь. И да примет он мою смиренную признательность за то, что подарил мне эти счастливейшие мгновения.       Да, когда я почувствовал во рту вкус горячего, вязкого семени моего возлюбленного, я был поистине счастлив! Из глаз моих катились слезы, и это были слезы радости, любви и блаженства! И я знал, что даже если мне суждено погибнуть, то это уже ничего не изменит. Потому что я познал минуты счастья в этой жизни, пусть даже краткие минуты, но они стоили всех испытаний и бед, через которые мне пришлось пройти и, может быть, еще предстояло пройти!       - Люблю тебя, - прошептал я, подняв глаза на Уолтера. – Я люблю тебя!       Он улыбнулся в ответ, наклонился ко мне и снова нежно запечатлел поцелуй на моем лбу. Я прилег с ним на кровать, мы некоторое время лежали обнявшись и понимая, что скоро загремят замки и засовы и наступит минута расставания.       - Мужайся, Шарль, - шептал мне Уолтер. – Мужайся и не бойся! Тебя скоро освободят, вот увидишь! Завтра ты откроешь им шифр, и тогда… Тогда все изменится, правда! Они не смогут долго держать тебя здесь. Я разыщу твоих друзей, и вместе мы вырвем тебя из этой темницы!       - О да, - тут меня осенило. – Уолтер, я передам с тобой письмо! Ведь у тебя здесь есть бумага и карандаш…       - Есть, есть, разумеется!       - Проклятье! – я сам удивился тому, как стремительно отчаяние сменилось во мне лихорадочным возбуждением. – Мне нужно срочно написать письмо.       - Не беспокойся, ты все успеешь, - произнес Уолтер, подавая мне бумагу и карандаш.       - Да, но мне ведь придется писать шифром, а это займет много времени.       - Помилуй, друг мой, к чему тебе писать шифром? Эти люди вряд ли станут меня обыскивать, а если это и произойдет, то шифр все равно им известен.       - Да, но если я не зашифрую письмо, они поймут, что мне известно, что им известен шифр. Тогда мое признание потеряет для них всякую цену.       - Ты прав, друг мой, - с досадой сказал Уолтер. – Ты прав. Тебе следует писать шифром.       Я уселся на краешек кровати и принялся писать письмо. В этом письме я предупреждал герцога Норфолка о своих намерениях. Мне показалось, что сначала нужно предупредить именно герцога, дабы он в свою очередь предупредил королеву о том, что шифр раскрыт. Закончив писать, я поставил вверху текста две цифры 30 и 40 и отдал письмо Уолтеру.       - Передай это письмо Хикфорду, секретарю герцога Норфолка, - сказал я своему другу. – Хикфорд поймет, что делать дальше.       - Тсс, - прошептал Уолтер. – Не забывай, что нас могут подслушивать!       Я вздрогнул. Проклятье! Как я мог забыть об этом?       Раздался лязг засовов, дверь отворилась. Я обнял Уолтера. Мне очень хотелось сказать ему что-то очень важное, но я не мог вымолвить ни слова. Слезы душили меня, и я закрыл глаза, чтобы не выдать своего малодушия.       Дверь с тяжелым грохотом захлопнулась. Оставшись один в камере, я бросился на убогую кровать и разрыдался. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким и бессильным.                   ***       И тут, Роберт, из Маршалси пришла весть: там вот-вот должны были освободить некоего узника. Имя его мне было неизвестно, но чутье, сын мой, чутье подсказывало мне: этого счастливчика нельзя было упустить!                   ***       О, святой отец, если бы в эту минуту, когда я снова остался в полном одиночестве, ко мне в камеру вошел какой-нибудь Берлоу или еще кто-нибудь из ищеек Сесила, то я, наверное, рассказал бы всё, потому что душевные силы покинули меня. К счастью, никто не вошел. Но я провел ужасную ночь. Я выл словно бесноватый, метался по кровати, кусал себе руки, бился лбом о холодную каменную стену. Я ощущал себя покинутым Богом, а все без исключения люди казались врагами, желавшими мне только зла и предававшими меня на каждом шагу. Я думал только о себе, и потому казался себе самым несчастным существом во вселенной!       О святой отец, это грех малодушия, и я каюсь в нем! Иногда Небу угодно оставить нас наедине с демонами, дабы мы познали свое ничтожество!       Утром я проснулся совершенно разбитый. Отчаяние оставило меня, теперь я испытывал глубокое равнодушие и к себе, и ко всему, что происходило со мной.       Почему-то я был уверен, что утром меня отведут на допрос к Берлоу. Но тянулись минуты, часы, а ничего не происходило. В каменном мешке стояла мертвая тишина, из-за двери не доносилось ни звука. Сгустились сумерки, а я все неподвижно лежал на кровати, ни о чем не думая, кроме одного: будь что будет!       И вот в сумерках послышался знакомый (такой знакомый!) лязг дверных засовов.       У меня закружилась голова, дальнейшее я видел как сквозь туман. Снова бесконечные коридоры, переходы, галереи, лестницы, освещенные пляшущим светом факелов.       Меня ввели в знакомую уже комнату, где сидел Берлоу. Но он был не один. Рядом с ним сидел какой-то человек, такой же безликий и в таком же черном одеянии. Мне показалось, что Берлоу очень нервничает, но я не придал этому значения. Берлоу о чем-то тихо переговаривался с этим человеком, и из обрывков фраз мне стало ясно, что незнакомец является приближенным Сесила. Проклятье! Это не сулило ничего хорошего. Неизвестность, тревожная неизвестность всё сильнее сгущалась, она высасывала из меня силы, и я хотел только одного: поскорее покончить со всем, устроить взрыв. Пусть взрыв разрушит проклятую стену неизвестности, и я буду знать, куда мне следует идти!       Берлоу стал уныло задавать мне какие-то вопросы, причем с таким видом, как будто ему этого совсем не хотелось. Может быть, он тоже устал от бесконечных допросов, на которых я так ничего и не рассказал. Или? Или всё-таки что-то произошло? Ведь они отпустили Уолтера! Уолтера, который, может быть, уже передал мое послание секретарю Норфолка! Впрочем, какое мне до этого дело? Все равно это никак не может сказаться на моей судьбе. Все те, кто остался за стенами тюрьмы, думают лишь о собственных шкурах, а моя судьба их не интересует. Им нужно только, чтобы я молчал и не выдал их. При мысли об этом во мне закипела злость, бешенство на мгновение ослепило меня. Я еле сдерживался, чтобы не застонать.       И тогда я произнес те самые слова, которые должны были все изменить, и которые действительно все изменили, только совсем не так, как я предполагал.                   ***       Ага, Роберт, теперь-то я перестал терзаться неизвестностью! Теперь я послал своего человека в Маршалси с ясным и четким поручением…                   ***       - Мне известен шифр посланий, которые попали вам в руки, - глухо проговорил я, не слушая Берлоу, который в этот момент задавал мне какой-то очередной глупый вопрос. Берлоу посмотрел на меня странным взглядом, в котором мелькнула как будто тоска. На лице незнакомца не дрогнул ни один мускул. Что ж! Поведение их было вполне понятно: им важен не шифр, который они знают и без меня, а то, какую цену я запрошу за это признание.       - Откройте же нам этот шифр, - Берлоу говорил глухо, как будто каждое слово давалось ему с величайшим трудом.       - Это будет нетрудно сделать, но что вы обещаете мне взамен?       - Взамен? – вступил в разговор незнакомец. – Сударь, мы с вами не на рынке. Не забывайте, что вы в тюрьме. Кажется, вас ещё не подвергали пытке? Так вот, это совсем нетрудно сделать. Когда вас вздернут на дыбу, или палач раскаленными щипцами будет рвать вам ногти, вы откроете нам шифр и не потребуете ничего взамен.       О, как сил стоило мне сохранить самообладание при этих словах! Но все-таки я сдержался.       - Что ж, если вам угодно, я ничего не скажу. Но буду ли я полезен вам после того, как пытка сделает из меня калеку?       Кажется, я попал в точку. Оба тюремщика переглянулись.       - Возможно, вы правы, сударь, - проговорил незнакомец.       - Нет! – живо возразил ему Берлоу. – Мы не станем торговаться с ним! Сударь, мы дадим вам два-три дня, чтобы вы подумали. Если через два-три дня вы не откроете нам шифр безо всяких условий, мы заставим вас сделать это.       - К чему оттягивать! – поморщился незнакомец. – Милорд Сесил хочет получить этот шифр немедленно.       Я смотрел на них и втайне восхищался тем, как естественно у них получается разыгрывать эту комедию. Ведь им давно известен шифр, и они хотят лишь одного, чтобы я сбил цену за свое признание. При том что своей цены я не назвал.       - Итак, сударь, - решительно произнес незнакомец, который, судя по всему, твердо решил взять нить разговора в свои руки, - итак, сударь, не будем скрывать, что для нас важно узнать шифр как можно скорее. Что вы хотите взамен?       - Свободу.       - Это очень высокая цена, сударь. Мы не можем заплатить ее просто так.       - В обмен на нее вы получите шифр.       - Этого мало, сударь.       - Ах, вот как!       - Мало, сударь, мало, и вы сами это прекрасно понимаете!       - Ничего я не понимаю. Что ещё вы хотите от меня?       - Мы готовы дать вам свободу, но с тремя условиями.       - Я слушаю вас.       - Во-первых, вы расскажете нам все, что знаете о готовящемся заговоре.       - Гм… Что ж, я готов сделать это, - я произнес эти слова с чистой совестью, ибо был уверен, что сумею наплести каких-нибудь небылиц, чтобы окончательно сбить этих ищеек со следа. - Каково ваше второе условие?       - Вы откроете нам свое настоящее имя.       - Я давно его открыл. Мое имя Шарль Байи.       На лицах Берлоу и незнакомца появились бледные усмешки. Возможно, что из переписки, которую им удалось расшифровать, они уже догадались, кто я на самом деле, и теперь хотели лишь, чтобы я сам подтвердил их догадку. Но я не собирался доставлять им такого удовольствия.       - Вы должны нам открыть свое подлинное имя, - с нажимом произнёс незнакомец.       - Сударь, разве вы не слышали? Я назвал свое имя: Шарь Байи. Другого имени вы от меня не услышите.       Обе ищейки переглянулись.       - Хорошо, сударь, - произнес незнакомец, - хорошо. В конце концов, мы узнаем, как вас зовут, можете не сомневаться.       - Желаю вам удачи, - с самой любезной улыбкой отвечал я. – Каково же ваше третье условие?       - Вы поступите на службу к его светлости лорду Берли. Вы будете докладывать ему обо всех действиях заговорщиков.       - Вот как? - я попытался состроить как можно более недовольную мину. - Это самое трудное условие. И самое опасное. Заговорщики убьют меня, если узнают о моем предательстве.       - Возможно, что вас ждет смерть. Но если вы не примете наши условия, вас ждет неминуемая смерть, - незнакомец сделал ударение на слове «неминуемая». – Смерть медленная и мучительная - здесь, в Маршалси. Выбирайте же, сударь.       Я постарался сделать вид, будто предаюсь мучительным раздумьям.       - Хорошо, - произнес я, наконец. - Я приму ваши условия. За исключением второго.       Мое имя Шарль Байи. Слышите, сударь? Шарль Байи. Никакого другого имени вы от меня не услышите.       Берлоу и незнакомец переглянулись.       - Пусть так, - проговорил незнакомец. – А теперь, откройте нам шифр.       - Вот как? – усмехнулся я. – Вы хотите, чтобы я открыл вам шифр? Но, сударь, я должен быть уверен в том, что вы выполните свои обещания после того, как я выполню свои.       Незнакомец устремил на меня ледяной взгляд, а Берлоу, наоборот, отвел глаза.       - Мне кажется, сударь, - с тихой угрозой в голосе проговорил незнакомец, - мне кажется, что вы так ничего и не поняли. Что вы от нас хотите? Бумаги, скрепленной подписью и печатью? Она ничего не будет стоить, здесь, в Маршалси. Разве не так?       Я молчал, ибо понимал, что он прав.       - Так чего же вы хотите? – продолжал незнакомец. – Перед вами, сударь, выбор. Или вы открываете нам ключ к шифру, поступаете на службу к милорду Берли, а взамен получаете свободу, или вас ожидает пытка, а затем мучительная смерть на эшафоте. Возможно, что это будет виселица, именно виселица. Ведь вы уверяете нас, что являетесь простым фламандским торговцем, то есть простолюдином. А участь простолюдина проста – виселица.       Я содрогнулся. Я не боялся смерти, но смерть на виселице… Это было бы слишком мучительно и позорно, святой отец. Незнакомец, не спускавший с меня глаз, видимо, прекрасно понял, что творится в моей душе. Он улыбнулся, положил передо мной лист бумаги и придвинул чернильницу.       А на лице Берлоу появилась досада.       Я еще несколько мгновений сидел неподвижно. Этот разговор мне казался странным.       Ведь этим людям, несомненно, уже известен шифр, слова Уолтера ясно свидетельствовали об этом. А значит, им важно не то, чтобы я этот шифр им открыл, а чтобы я поступил к ним на службу. Почему же в таком случае они почти не говорят об этой будущей службе, не спрашивают у меня, чем именно я могу быть им полезен? Ведь именно это должно их интересовать в первую очередь? Почему они этого не делают? Почему? Меня снова охватили сомнения. Наступил решающий момент. Или сейчас я допущу роковую ошибку, или… Или я буду свободен, а эти люди останутся в дураках.       В комнате царила гробовая тишина. Напряжение нарастало. Я не знал, на что именно мне решиться. Наконец, сделав над собой чудовищное усилие, я взял в руки перо, обмакнул в чернила… Но как будто неведомая сила прижала мою руку к столу, я не мог даже пошевелить ею! Вдруг, словно молния, меня пронзила мысль о том, что если сейчас я открою шифр, то предам всех - всех, кто доверился мне! Эта мысль казалась мне совершенно безумной, ведь приспешники Сесила давно знают шифр, поэтому скрывать его дальше бессмысленно! «Но и открывать его тоже бессмысленно», - вдруг услышал я голос внутри себя.       Что это было? Голос моей души? Или голос свыше? Я не знал. Но понял, что не могу, не имею права открыть шифр.       - Нет, - твердо, сказал я, отбрасывая перо, так, что чернильные брызги усеяли поверхность стола. – Нет. Я ничего не открою вам. И делайте со мной, что хотите! Берлоу стал белым как мел. На лице незнакомца не дрогнул ни один мускул, но зрачки его сузились, стали ледяными, и я почти физически ощутил, как меня пронизывает эта ледяная струя.       И в то же время я чувствовал невероятное облегчение! Именно теперь, когда я сам себе подписал, как мне казалось, смертный приговор, теперь, когда меня ожидала пытка и, может быть, мучительная и позорная смерть на эшафоте, я вдруг почувствовал невероятную радость! Ах, святой отец, зловещие стены темницы как будто расступились, развалились, и мир вокруг взорвался миллионами ярких цветов, ликующих красок, фантастических огней, и в этом мире, полном свободы, радости и счастья, бесследно исчезли проклятые серые призраки с их монотонным танцем!       - Я ничего вам не открою, - радуясь, словно ребенок, повторил я. – Ничего!                   ***       Да, Роберт, когда мне доложили, что секретарь герцога Норфолка Хикфорд выехал из Лондона в направлении Шрусбери, я понял, что надо действовать…                   ***       Я помню, святой отец, как Берлоу разглядывал чернильные брызги на столе, словно вопрошая их о чем-то, а незнакомец, опустив глаза, холодно говорил:       - Хорошо, господин Байи, или как вас там зовут. Я вижу, что с вами говорить бесполезно. Ну что ж, теперь вы знаете, что вас ждет.       - Пытка… эшафот… - пробормотал я равнодушно, ибо в тот момент такая перспектива меня совершенно не пугала.       Незнакомец преобразился. Маска ледяного хладнокровия стремительно спала с его лица. Он перегнулся через стол, схватил меня за грудки и стал трясти с искаженным от ярости лицом:       - Мерзавец! Мерзавец! Как ты догадался, что нам неизвестен шифр? Как ты об этом догадался??       И тут мое сознание снова пронзила молния! Уолтер. Уолтер! Ведь это он убеждал меня, что шифр им давно известен, и они лишь делают вид, будто не знают его!       Значит… значит, Уолтер тоже… Тоже? Нет. Нет. Этого не могло быть. Не могло!       Но за какую-то долю мгновения множество событий, между которыми прежде не виделось никакой связи, вдруг выстроилось в стройную цепочку, и мне стало страшно, как если бы я вдруг обнаружил себя стоящим на краю пропасти. Готовность Уолтера бежать вместе со мной из Англии, засада, которая поджидала меня в Дувре, таинственное покушение по дороге из Кале в Брюссель, наконец, арест Уолтера в Брюсселе и заключение его в «Преисподнюю».       О, шпионы Альбы оказались правы, а я был глупцом, я рисковал собой, вытаскивая этого человека из мрачной брюссельской темницы! А затем, странное исчезновение в Кале гонца, который должен был отвезти письма в Лондон. Вместо него отправился Уолтер. И, наконец, его камера в Маршалси, где его якобы держали в заточении, но по первому требованию приносили ему вина!       Ах, святой отец, каким же я был глупцом, каким я был глупцом! Ведь правда лежала прямо перед моими глазами, а я ее не замечал, не хотел замечать!       И теперь, я чувствовал себя совершенно раздавленным. Я не мог поверить. Я пытался опровергать чудовищную догадку, найти другое объяснение, но… Но понимал, что всё это самообман. Уолтер, которого я любил, ради которого я рисковал жизнью – мой возлюбленный оказался шпионом и предателем? Нет. Да. Да. Нет. Уолтер ведь тоже рисковал жизнью ради меня! И… и… он посвящал мне стихи… Неужели и это всё было обманом?       Но почему, почему? Почему??       Да потому что ты предал его еще в Лохливене, и он так и не смог простить тебя. Он мстил тебе за свою обманутую любовь. За твои измены. За свою сломанную жизнь. За… за всё. Но нет, это же была чудовищная несправедливость! Да, я был виноват, я был безмерно виноват перед Уолтером, но… Никакого «но», говорил мне холодный и насмешливый внутренний голос. Вот она, правда. И точка.       Мир сверкающих красок исчез, перед глазами моими вновь была серая мгла, а в ней знакомые серые призраки, которые снова кружились в монотонном танце. Все возвращалось на круги своя, святой отец… Но не возвратилось. Ибо я вдруг испытал прилив душевных сил, какой, должно быть, испытывает человек, понимающий, что больше ему нечего терять. Теперь я поверил в то, что никакие призраки не властны надо мной, пусть даже они истерзают мою душу и похитят разум. Нет, отныне я принадлежу только себе и Богу, который настолько милостив ко мне, грешнику, что удержал меня от рокового шага, дал сил и открыл мои глаза!       Все эти мысли и образы пронеслись перед моими глазами за какую-то долю мгновения. Незнакомец также быстро пришел в себя. По моему лицу он понял, что я догадался об истинной роли Уолтера.       - Вы глупец, - злорадно бросил ему Берлоу, который по каким-то неизвестным мне причинам ненавидел незнакомца. – Вы раскрыли ему то, что не должны были раскрывать.       - И я очень благодарен вам, сэр, - издевательским тоном заметил я, обращаясь к незнакомцу.       Тот выпрямился, лицо его снова было непроницаемым, и, если бы не выступившие на нем малиновые пятна, невозможно было поверить в то, что всего несколько мгновений назад этот человек зашелся в припадке бешенства.       - Хорошо, - проговорил он, и в голосе его тоже чувствовалась дрожь. – Возможно, я действительно допустил ошибку, и вы догадались о том, о чем вам не следовало догадываться. Но это не поможет вам. Напротив, теперь вас ждет еще более плачевная участь.       - Не все ли равно, - заметил я, пожимая плечами.       - Вас переведут в Тауэр, - сквозь зубы, произнес незнакомец.       Я насторожился. Перевод в Тауэр и впрямь не сулил ничего хорошего. Неужели?..       Дальнейшие слова незнакомца подтвердили мои мрачные предположения.       - Сегодня днем при выезде из Лондона был арестован некий Хикфорд, секретарь герцога Норфолка. При нем было найдено зашифрованное письмо, написанное вашей рукой, господин Байи. А на письме стояли цифры 30 и 40.       Проклятье! То самое письмо, которое Хикфорду должен был передать Уолтер! Предатель. Предатель!       На мгновение я почувствовал прилив ярости, но почти сразу успокоился. Да, положение становилось поистине угрожающим. Я понимал, что если арестован Хикфорд, то арест Норфолка является делом ближайших дней, а быть может, и часов. Не исключено, что герцог уже арестован. А уж он-то выдаст всех и вся, мне слишком хорошо известна его трусость. Но, несмотря на эти мрачные догадки, я чувствовал спокойствие.       Может быть потому, что правда, пусть даже самая мрачная, все же лучше томительных, изматывающих душу лабиринтов неизвестности.       - Итак, господин Байи, - это имя незнакомец произнес с издёвкой, - подумайте в последний раз. Нам с самого начала было известно, что вы тесно связаны с послами короля испанского и королевы шотландской. Но со вчерашнего дня нам стало известно, что к заговору причастен и секретарь герцога Норфолка. Подумайте еще раз хорошенько!       Ведь теперь аресты пойдут лавиной. И я уверен, что мы найдем немало желающих открыть шифр в обмен на собственную жизнь. А также рассказать, кто вы на самом деле.       Для вас же будет лучше, если это сделаете вы!       Я лишь улыбнулся.       - Что ж, - пожал плечами незнакомец. – У вас был выбор, сударь, и вы его сделали.       Он резко поднялся со стула и прямой, длинноногий как цапля, зашагал к дверям.       - Что вы наделали, - прошептал мне Берлоу, - что вы наделали, боже мой! Мы хотели устроить вам побег через два дня, когда в Маршалси сменится охрана, а теперь… Теперь вы в руках Сесила. Из Тауэра вам не сбежать!       Я изумленно на него воззрился. Что это значит? И тут меня осенило! Берлоу - человек Реффилда! Реффилда, который упорно продолжал вести свою игру против Сесила! О да!       Это все объясняло! Вот почему меня не подвергали пытке! Потому что здесь, в руках Маршалси я был в руках людей Реффилда, которые преследовали свои цели. Но их игре пришел конец, и теперь я в когтях Сесила. Что ж, пусть так! Какое мне дело до непонятных интриг этих враждующих партий, которые сами давно запутались в собственных сетях!                   ***       Мой человек сделал свое дело, Роберт, и теперь я твердо знал: Байи находится в Маршалси.                   ***       А незнакомец, отворив дверь, кликнул стражу, и вновь передо мной замелькали огни факелов в бесконечных и сырых коридорах темницы. И вот, я оказался в закрытой карете, святой отец, и меня повезли по погружающимся во мрак улицам Лондона. Гулко цокали копыта, в окна кареты я видел бесконечные серые стены лондонских улиц, время от времени мелькали огни редких фонарей, да слышались чьи-то голоса. Весь мир представился мне лабиринтом бесконечных стен, редких огненных вспышек и призрачных голосов, доносящихся ниоткуда. И бесконечная борьба в этом мире, борьба, которую я вел так много лет, как будто не стоила ровным счетом ничего! Снова на меня накатила волна отчаяния, снова я погружался в серый мир призраков.       Усилием воли я стряхнул с себя наваждение. Может быть… может сейчас у меня есть шанс бежать? Увы, никакого шанса не было. Дверцы кареты снаружи были закрыты на замки. К тому же, рядом со мной сидели два дюжих верзилы, с которыми мне было не справиться ни при каких обстоятельствах.       Что заставило меня посмотреть в левое окошко кареты? Разглядеть что-либо во мраке, опустившемся на город, было почти невозможно, но я даже не увидел, а каким-то шестым чувством угадал, что слева от меня находится особняк Норфолка, особняк, в котором мне не раз доводилось бывать. Да, это, несомненно, был дом Норфолка! Теперь я узнал его по неуловимым приметам, на которые мы обычно не обращаем внимания, но которые остаются в тайных глубинах нашей памяти и потом неожиданно всплывают, не давая нам возможности ошибиться.       Я увидел серую стену и окна, за которыми мерцал тусклый свет, и мне показалось, что свет этот был полон страха. О да, несомненно, в доме Норфолка царил страх. Там уже наверняка знали об аресте Хикфорда, и теперь герцог с минуты на минуту ожидал собственного ареста. Можно было представить себе, что переживал сейчас этот человек, который всегда казался мне таким малодушным и слабым! Наверное, сейчас он мечется по комнатам, не зная, что делать: то ли писать покаянное письмо, в котором выдать всё и всех, то ли, наоборот, отрицать решительно все… А может быть, Норфолка уже арестовали? Может быть, он уже в Тауэре, куда теперь везут и меня? Снова серая неизвестность, изматывающая душу серая неизвестность! Я откинулся на спинку и постарался не думать ни о чем.       И вот, я увидел знакомые очертания Тауэра. Наконец-то это древнее, серое чудовище дождалось своей жертвы, которая так долго ускользала от нее!       Копыта лошадей гулко зацокали по подъемному мосту, затем карета остановилась, раздался тяжелый скрип ворот, и мы въехали во внутренний двор Тауэра.                   ***       Наконец-то, Роберт, туман рассеялся. Теперь я видел дорогу, теперь я мог различать ловушки, что расставили мне тайные и явные враги. Оставалось только двигаться вперед – решительно и без остановки, мой мальчик!