Танец призраков

      Я не смог ничего разглядеть во дворе Тауэра, святой отец: было слишком темно. Меня сразу втолкнули в низенькую дверцу и повели по узким и длинным коридорам, которые почти ничем не отличались от ставших мне такими знакомыми лабиринтов Маршалси.       В небольшой комнате, куда меня ввели, было душно и сыро. В ней я увидел Хикфорда – секретаря герцога Норфолка. Хикфорд неподвижно и прямо, словно истукан, сидел на низеньком стуле. На лице его не было ни кровинки. Он пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал.       В комнате уже находился тот самый незнакомец, который допрашивал меня в Маршалси.       - Вы знаете этого человека? – спросил он Хикфорда, указывая при этом на меня.       - Не могу сказать точно, - невозмутимо отвечал тот.       - Ещё раз спрашиваю, вам знаком этот человек?       - Мне приходится встречаться со многими людьми, - бесстрастно произнёс Хикфорд. – Я не могу помнить всех. Быть может, мы и встречались, быть может - нет.       Он смотрел на меня так, как будто действительно понятия не имел, встречались ли мы когда-нибудь. Но в его взгляде я заметил вопрос. Было понятно, что Хикфорд не знает, как себя вести. Я решил подсказать ему.       - Вовсе не исключено, что мы встречались, - проговорил я с улыбкой.       Хикфорд напрягся, незнакомец встрепенулся.       - Вот как! – воскликнул он. – Вот как! Это уже интересно. И где же вы встречались?       - Около года назад я привез в Лондон сукно из Антверпена. Среди тех, кому я предложил его, был и герцог Норфолк.       - А! – воскликнул незнакомец, радостно улыбаясь. – Значит, вы виделись с герцогом?       - С герцогом? – воскликнул я и рассмеялся. – С герцогом? Помилуйте, я всего лишь бедный фламандский торговец! С какой стати его светлость будет со мной встречаться! Нет, я пришел в дом герцога и предложил сукно одному из его слуг… Не помню точно, кому именно. Возможно, этому господину. А возможно, что и не ему.       - Возможно, что мне, - с ледяным спокойствием подтвердил Хикфорд. – Возможно. Иногда я веду дела с торговцами сукном.       Незнакомец нахмурился.       - Прекратите! – воскликнул он, ударив кулаком по столу. – Вы думаете, я не вижу вашу игру? Вы прекрасно знаете друг друга и не думайте, что вам удастся меня провести! Хикфорд молча пожал плечами. Я тоже промолчал. Признаться, я завидовал хладнокровию этого человека. Ах, если бы герцог Норфолк обладал хоть долей выдержки своего секретаря! Если бы Хикфорд был не Хикфордом, а Норфолком! Скольких бед можно было избежать, святой отец, сколько славных дел можно было свершить!       - Я устроил очную ставку не для того, чтобы выслушивать ваши басни, - раздраженно продолжал незнакомец. – Я уже порядочно устал от этих басен. Если не хотите на собственных шкурах почувствовать, что такое Тауэр, то советую вам говорить. В последний раз спрашиваю, вы знаете друг друга? Отвечайте, господин Хикфорд!       - Я уже ответил, - невозмутимо произнес герцогский секретарь.       - Хорошо. А вы, господин… господин, именующий себя Шарлем Байи, торговцем полотном?       Но тут меня как громом поразила мысль. Судя по всему, им до сих пор неизвестно мое имя. Но почему? Почему? Ведь Уолтер, оказавшийся шпионом Сесила, вне всяких сомнений рассказал им все! Или… не всё? Но почему не всё? Почему?? Что все это значит?       - Вы молчите? – угрожающе спросил меня незнакомец.       - Я молчу, потому что уже ответил на ваш вопрос.       - Хорошо, - незнакомец достал из кармана листок бумаги.       У меня екнуло сердце. Это было то самое зашифрованное письмо, которое я передал Уолтеру, чтобы тот в свою очередь передал его Хикфорду.       - Это письмо, которое вы, господин Байи, передали Уолтеру Вуду. Вы узнаете свой почерк?       - Ничего я не узнаю.       - Скоро вам придется это сделать. Впрочем, даже если вы будете упорствовать, у нас имеются показания господина Вуда, а их более чем достаточно.       - И что же сообщил вам господин Вуд? – я старался говорить насмешливо, хотя при мысли о предательстве Уолтера на душе моей вновь стало черным-черно.       - Господин Вуд сообщил, - в тон мне отвечал незнакомец, - господин Вуд сообщил, что получил от вас два письма. Адресат одного письма был обозначен цифрой 30. Адресат другого письма – цифрой 40. Вы попросили передать эти письма господину Хикфорду, что господин Вуд и сделал.       - Неправда! – воскликнул я, хоть во мне теперь говорило одно лишь упрямство. –Все это ложь и клевета.       - Вы отрицаете доказанные факты? Что ж, дело ваше. Итак, письмо, адресованное человеку, обозначенному цифрой 30, пока не найдено. Однако в эту самую минуту в доме герцога Норфолка идет обыск и скорее всего письмо найдут. Что касается этого письма, на котором стоит адресат 40, то оно было обнаружено при обыске у вас, господин Хикфорд. Вас арестовали, когда вы выезжали из Лондона. Куда вы везли это письмо?       - Вас это не касается.       - Господин Хикфорд, - невозмутимо продолжал незнакомец, - вы думаете, мы не обратили внимания на тот факт, что вас арестовали на той самой дороге, по которой быстрее всего можно добраться до замка Шрусбери? До того самого замка, в котором сейчас находится бывшая королева шотландская?       - Что с того? – Хикфорд сохранял полнейшее хладнокровие. - По этой дороге можно быстро добраться не только до Шрусбери, но и до доброго десятка самых разных замков и городов.       - Вы не понимаете, господин Хикфорд, - глаза незнакомца сузились. – Вы не понимаете, что это ваш последний шанс добровольно рассказать все. У нас есть все основания полагать, что против ее величества королевы английской составлен заговор, в котором замешано очень много влиятельных лиц как в Англии, так и за ее пределами. И у нас, слуг ее величества, нет права медлить. Мы сделаем все, чтобы вырвать у вас признание. У вас выбор: немедленное добровольное признание или признание под пыткой. Итак, ваш ответ?       - Мне нечего вам отвечать, - процедил Хикфорд, даже не взглянув на незнакомца.       - А вы? – повернулся тот ко мне. – А вы, сударь, что скажете?       - То же, что и господин Хикфорд, - немедленно откликнулся я.       Ах, святой отец, Хикфорд своей невозмутимостью приводил меня в восхищение. Вместе с ним я был готов идти и на пытку, и на эшафот!       - Хорошо, - произнес незнакомец, - вы сами сделали свой выбор.                   ***       Да, Роберт, я был полон решимости немедленно отправиться в Тауэр! Я должен был увидеть человека, именующего себя Шарлем Байи. И я был уверен, что увижу Леннокса и что теперь-то уж точно не выпущу его из своих рук!       Но тут… Тут неожиданно пришло повеление от государыни немедленно явиться к ней!       Меня кольнуло недоброе предчувствие. Что? Неужели опять?.. Неужели мне снова отдадут приказание, которое решительно всё расстроит?       Ах, сын мой, сын мой! Эта сеть интриг опутала меня, лишила свободы действий! Заговорщики затянули в свою паутину даже королеву, и она, сама того не подозревая, покорно шла к гибели, ведя за собою все королевство!       А я – я пока был совершенно бессилен предотвратить катастрофу.       Но делать было нечего, вместо Тауэра мне пришлось отправиться в Уайт-Холл.                   ***       Ах, святой отец, не успел незнакомец произнести слова о пытке, как дверь отворилась и в комнату быстро вошел какой-то человек и что-то прошептал ему на ухо.       Дознаватель посмотрел на меня.       - Что ж, - проговорил он с усмешкой. – Вам повезло, сударь. Вас немедленно хочет видеть милорд Уолсингем. Хотя… быть может, пытка для вас была бы лучшим выходом.       Проклятье! Уолсингем здесь! Уолсингем в Лондоне! Ах, святой отец, я и в самом деле предпочел бы пытку встрече с ним. Теперь я был уверен: эшафота мне не миновать.       Бросив взгляд на Хикфорда, который по-прежнему был невозмутим, словно происходящее совершенно его не касалось, я вышел из комнаты. Стражники повели меня по темным лабиринтам Тауэра.                   ***       Меня около получаса продержали в приемной государыни! Ах, Роберт, это были уже откровенные признаки немилости! Тайные враги все туже затягивали удавку на моей шее, и я не понимал, как избавиться от этой удавки.       Я видел настороженные взгляды придворных. Со мной раскланивались, но я чувствовал тот едва ощутимый холодок во взглядах и голосах, уловить который может лишь человек, много лет проведший во дворцовых лабиринтах.       И еще – я был уверен, что Реффилд где-то рядом. Да, сын мой, во дворце! Мне даже казалось, что я заметил отражение его силуэта в одном из дворцовых зеркал.                   ***       И вот, святой отец, я увидел Уолсингема. Узкое бледное лицо, черные круги под глазами. Он смотрел на меня с улыбкой, в которой читалась ненависть.       - Рад приветствовать вас, милорд, - произнес он сквозь зубы, - приятно видеть вас в добром здравии.       - Я так же рад, что вы пребываете в добром здравии после нашей последней встречи, барон, - язвительно отвечал я. - Признаться, я опасался, что удар, который я вам тогда нанес…       - Как видите, я поправился.       - И даже нашли в себе силы переправиться через бурный Ла-Манш. Не сомневаюсь, вы сделали это только ради того, чтобы меня увидеть.       - В том числе для этого, граф.       - Однако, сударь, у вас довольно необычная привычка назначать встречи. Сначала вы любезно пригласили меня в подземелья Лувра, теперь – в казематы Тауэра.       - Считайте это моим чудачеством, граф, - мрачно ответствовал Уолсингем.       В его колючем, настороженном взгляде я заметил тревожные огоньки.       - Впрочем, и у вас, милорд, есть свои чудачества, - продолжал Уолсингем. – Граф Леннокс скрывается под именем скромного секретаря испанского посольства и торговца сукном.       - Каждый развлекается, как может, барон.       - Ваши развлечения, граф, пахнут заговором против английской короны.       - Для подобных утверждений, сударь, необходимы очень веские доказательства.       - Граф, - угрюмо произнес Уолсингем, - я и впрямь еще не вполне оправился от раны, что вы мне нанесли. И если я, несмотря на это, проделал долгую и трудную дорогу из Парижа в Лондон, то уж не для того, чтобы тратить время на бессмысленные разговоры. Поэтому буду говорить прямо. У нас есть сведения о том, что созрел опасный заговор против ее величества королевы Англии. Участники заговора замышляют убийство ее величества и хотят возвести на английский престол королеву шотландскую, которая сейчас находится в заключении по обвинению в убийстве своего мужа короля шотландского.       Я молчал. Уолсингем продолжал:       - Нам также известно, что в заговоре состоят лица, входившие в близкое окружение королевы шотландской и ныне обосновавшиеся в Брюсселе, Антверпене и Париже. Кроме того, по нашим сведениям, заговорщикам покровительствует король Испании. А здесь, в Лондоне его главным приспешником является посол дон Герау Деспес. Кроме того, в заговоре замешан шотландский посол, епископ Росский Лесли. И, что самое главное, герцог Норфолк.       При перечислении всех этих имен мне стало не по себе. Но я снова промолчал, святой отец.       - Учтите, сударь, - продолжал Уолсингем, не сводя с меня холодного взгляда, - учтите, что мы не собираемся мешкать. До ареста герцога Норфолка остались считанные часы. Или даже минуты. А через день-другой мы арестуем и епископа Росского. И не думайте, что нас смутит его статус иностранного посла. Если уж мы арестовали шотландскую королеву, то, будьте уверены, мы не остановимся и перед арестом ее посла, раз в отношении него есть такие серьезные подозрения. Что касается дона Герау, то, не буду от вас скрывать, его мы арестовать не сможем. Не сможем… Испанский король – это не шотландская королева. Но, можете не сомневаться, мы найдем способ заставить дона Герау говорить. Ибо нам известно о нём нечто такое, что он отчаянно скрывает. И если эти факты вдруг станут известны его величеству королю испанскому, с карьерой благородного дона будет покончено. А может быть, как знать, будет покончено и с ним самим. Король испанский весьма суров, весьма. Думаю, вам это хорошо известно.       - Какое мне дело до испанского посла? – спросил я, постаравшись сохранить равнодушный вид. – Я ведь не испанский посол. И не шотландский посол. И не герцог Норфолк. И не королева шотландская.       - Вы, граф Леннокс, долго и весьма успешно выдававший себя за испанского дипломата и фламандского торговца. Граф Леннокс, которого задержали с зашифрованными письмами.       - Это была дипломатическая почта. Дипломатическая почта всегда шифруется. Вам ли этого не знать, господин посол, - язвительно заметил я.       - Если это была дипломатическая почта, то почему она вдруг оказалась в руках личного секретаря герцога Норфолка?       - Это меня не касается, барон. Я лишь выполнил просьбу де Гурдана, который должен быть вам хорошо известен.       - Еще бы, комендант Кале!       - Совершенно верно.       - А от кого де Гурдан получил эти письма?       - Он мне это не сообщил.       - И, тем не менее, вы взялись их доставить?       - Почему бы и нет?       - И вас не смутило, что эти письма были зашифрованы?       - Но я даже не знал, что они зашифрованы. Ведь они были запечатаны.       - Но вместо имен адресатов стояли цифры 30 и 40!       - Какое мне до этого дело? Господин де Гурдан, находящийся на службе у французского короля, попросил меня доставить эти письма послам испанского короля и шотландской королевы. Разве эта просьба преступна?       - Да, если она связана с готовящимся преступлением.       - Откуда мне знать, с чем она связана! - я в который уже раз пожал плечами.       - Впрочем, - продолжал с недоброй усмешкой Уолсингем, - впрочем, вы человек не робкого десятка. Вы провели в Маршалси уже несколько недель, но так толком ничего и не рассказали. А ведь к вам пытались проникнуть несколько весьма интересных людей. Какой-то ирландский священник… Испанская графиня… Итальянский банкир… Все это было весьма любопытно, и более чем подозрительно.       У меня сжалось сердце. Я понял, что это дело рук Лесли. Только этот законченный болван мог сотворить такие несусветные глупости!       - Но у нас больше нет времени на уговоры, - в голосе Уолсингема появились стальные нотки. - Мы получили сообщения, что испанская армада уже готовится к отплытию. Положение слишком серьезное, и мы должны действовать. Вы подвергнетесь пытке, милорд. Немедленно. Сейчас же!       - Отдать в руки палача того, с кем боишься встретиться на поединке - вот поступок настоящего дворянина, - я постарался вложить в эти слова всё презрение, которое вызывала во мне эта гнусная тварь.       В глазах Уолсингема вспыхнула злоба. Несколько мгновений он молчал. Затем позвонил в серебряный колокольчик. Вошли два дюжих тюремщика.       - В комнату пыток его!       Я хотел было расхохотаться в лицо этому мерзавцу, однако почувствовал, что тело мое холодеет. Чтобы не выдать страха, я быстро повернулся и вышел из комнаты, а вслед за мной вышли тюремщики.                   ***       - Сэр Уильям, вы так ничего и не смогли узнать, - ах, Роберт, взгляд ее величества был полон ледяного холода! - Вся эта свора ваших шпионов, соглядатаев, осведомителей, на которую королевская казна тратит неимоверные суммы, просто-напросто сборище прихлебателей, воров и лжецов, сочиняющих выдумки!       - Ваше величество, - собрав всё своё мужество, отвечая я, - сердце мое обливается кровью, когда я слышу столь несправедливые слова из уст моей повелительницы…       - Несправедливые слова? Несправедливые слова, говорите вы? Разве ваши люди смогли выяснить, где находится Леннокс? Ведь, кажется, именно это я требовала узнать, причем требовала неоднократно!       - Ваше величество, нам доподлинно известно, что граф находится в Лондоне!..       - Доподлинно известно! Да об этом судачат уже во всех лондонских гостиных! Кстати, его мать, графиня Леннокс, эта старая интриганка, даже и не думает скрывать, что ее сын здесь, в Лондоне!       - Графиня – старая лгунья, ваше величество.       - Это мне и без вас известно. А вам пришло в голову хотя бы допросить ее?       - Какой в этом смысл, если она ровным счетом ничего не знает? За ней следят и этого вполне достаточно…       - Следят! Следят! Я знаю цену этой вашей слежке! Ваши люди не способны выследить никого и ничего! Здесь, в Лондоне зреет чудовищный заговор, а вы ведете себя так, словно ничего не происходит!       При этих словах Роберт во мне закипела ярость, и видит Бог, каких сил мне стоило сохранить внешнюю невозмутимость.       - Но, ваше величество, я ведь не раз твердил об этом…       - Что толку, если у вас на руках не было и нет никаких доказательств!       - Но, ваше величество, осмелюсь заметить…       - Послушайте, сэр Уильям, одно из двух: либо вы потеряли всякую способность соображать и действовать, либо вы потворствуете заговорщикам, позволяя делать им, что вздумается прямо у себя под носом и делая вид, что ничего не замечаете!       - Ваше величество, - я содрогнулся, - ваше величество возводит на меня тяжкие, ничем не заслуженные обвинения…       - Очень хочу верить, что вы их не заслужили, сэр Уильям, в противном случае ссылка стала бы для вас наилучшим выходом из положения, в котором вы оказались.       - О, государыня! – вскричал я. – Я готов пойти даже на эшафот, если хоть малейшая доля павших на меня подозрений окажется правдой! Но клянусь перед вами, моей государыней, и перед Богом, что я стал жертвой наветов и клеветы!       - Вы стали жертвой собственной глупости и нерасторопности. Из-за этого мне пришлось взяться за дело лично. И пригласить из Парижа барона Уолсингема.       - Уолсингема! – повторил я растерянно.       О, Роберт, я знал, что Уолсингем, эта коварная лиса плетет у меня за спиной свои интриги! Конечно, все странности, что происходили в последние дни вокруг Маршалси, были его рук делом!       - Да, Уолсингема. Он поможет нам расследовать дело, которое угрожает гибелью всему королевству.       - Что ж, - заметил я кротко, - таланты барона хорошо известны…       - Главный его талант – решительность, которой нет у вас, Уильям.       - Ваше величество, мне остается лишь смиренно принять ваш упрек.       - Но все же вы ещё не потеряли мое доверие. Я хочу, чтобы вы знали, какие меры мы решили принять, дабы сорвать заговор.       - Я весь внимание, ваше величество.       - Прежде всего, я только что отдала приказ об аресте Норфолка.       Ах, Роберт, эти слова королевы, поразили меня как громом!                   ***       Почему-то я думал, святой отец, что комната пыток в Тауэре должна располагаться в сырых подземельях, как это было в Маршалси. Но меня провели вверх по лестнице, а потом по длинной галерее, и, наконец, стражники отворили низенькую дверь.       В лицо мне ударил удушливый, тошнотворный запах пота и крови. Посреди комнаты пылала огромная жаровня, отсветы огня падали на серые каменные стены, многочисленные железные цепи и кольца, покрытые ржавчиной крови, тонкие длинные ножи, прутья и огромные щипцы.       В глубине комнаты возвышался большой деревянный станок с многочисленными клиньями, блоками и веревками, а за ним стоял человек со скрещенными на груди руками. Красноватые отсветы падали на его жирное лицо, покрытое каплями пота, и на этом лице невозможно было представить себе ни подобия мысли, ни тени сомнения. Это был палач.       На несколько мгновений воцарилось молчание. Наконец, позади меня раздался голос Уолсингема.       - Вы видите, что вас ожидает. Я даю вам последний шанс избежать ужасной боли.       Мерзавец! Он понимал, какой страх должен испытывать человек при виде этих ужасных орудий. Но… но я все это уже видел в Маршалси и тогда не испугался. Неужели я должен был испугаться сейчас? Чего тогда стоили все годы изгнания, скитаний по чужим королевствам, пребывания в сырых застенках Маршалси – все это было бы напрасно!       - Так что же, граф? – снова раздался голос Уолсингема. – Каково ваше решение?       При этих словах палач отступил в тень, как будто не хотел, чтобы я видел его лицо.       Почему-то это придало мне храбрости.       Я обернулся и бросил через плечо Уолсингему.       - Будьте вы прокляты! Я ничего не скажу!       - Тогда приступим.       Из глубины комнаты выступил человек, которого я прежде не заметил. Это был тот самый незнакомец, который допрашивал меня в Маршалси. Он встал за небольшой конторкой, на которой стояла чернильница с пером и лежала стопка бумаги. Очевидно, он готовился записывать мои показания.       Я с презрительной улыбкой посмотрел на него. В моей душе возникла странная уверенность, что я ничего не скажу даже под самой страшной пыткой, и эта уверенность опьяняла меня, лишала даже тени страха перед предстоявшим мне мучением.                   ***       Норфолк арестован! О, Роберт, я не верил своим ушам! Наша королева вдруг принялась действовать. Она вызвала из Парижа Уолсингема, она отдала приказ об аресте Норфолка! Немыслимо! И еще более немыслимо, что я ничего не знал об этом! Что за тайные пружины привели в действие неведомый мне механизм? Что должно было произойти в результате работы этой сокрытой от меня адской машины?       Ах, Роберт, я ничего не понимал. Но следующие слова королевы были еще неожиданнее для меня:       - Арестуйте епископа Росского, барон.       - Епископа Росского? Посла шотландского престола?       - Посла низложенной королевы! Если мы арестовали Марию Стюарт и уже годы держим ее в заточении, почему мы не можем арестовать ее посла? Или вас что-то смущает, барон? – в последних словах ее величества, Роберт, явно слышалась угроза.       Угроза мне, Роберт. Угроза нам с тобой.       - Я готов исполнить приказ вашего величества, - только и оставалось ответить мне.       - И заставьте говорить этого толстого, трусливого болвана! Заставьте рассказать его всё, слышите, всё, что он знает! Составьте подробный отчет и доставьте лично мне!       Я покорно поклонился.       - И Леннокс! Если вы не разыщете Леннокса в ближайшие дни, барон…       Королева угрожающе замолчала.                   ***       Тюремщики грубо схватили меня и бросили на стоявший возле стены станок. У меня перехватило дыхание, я хрипло выругался.       - Поберегите голос, граф, - насмешливо проговорил Уолсингем, - поберегите голос. Через минуту он вам очень понадобится.       - Будь ты проклят, мерзавец! – воскликнул я, тогда как тюремщики накрепко привязывали меня к станку. – Помни, придет день, и ты ответишь за все! Слышишь, за все!       - Возможно, - с невозмутимой улыбкой заметил Уолсингем. – Возможно. Но вам, граф, придется ответить уже сейчас.       Веревки впивались в мое тело, волосы на голове неприятно щекотали лоб. Я понимал, это – ничто по сравнению с тем, что предстояло мне пережить, и это понимание вкупе с собственным бессилием приводило меня в бешенство.       Но внезапно все в душе моей переменилось. Я замолк и стал читать про себя молитву, ибо понял, что в этот момент мне не на кого надеяться кроме Бога. А надо мной склонилась темная фигура палача, и я видел, как поблескивают его маленькие свиные глазки, и чувствовал его зловонное дыхание.       Палач обложил мне голени какими-то предметами. Судя по всему, это были деревянные дощечки, которые он быстро обвязал веревками.       Я думал, что Уолсингем снова задаст мне вопрос, буду ли я говорить. Но, видимо, он убедился в твердости моего намерения молчать и потому бросил палачу:       - Приступай.       Палач кивнул, хрюкнул, просунул клин между двумя внутренними досками. В его руке я увидел предмет, похожий на большой молоток.       Он размахнулся и со всей силы ударил по клину. Тело мое пронзила невероятная боль, такая боль, которую мне не доводилось испытывать никогда в жизни, и я закричал, закричал так, что сам не узнал собственного крика. Боль стремительной, острой, раздирающей волной поднималась с ног и захватывала мое тело.       - Отлично, - услышал я довольный голос Уолсингема. – Наконец-то наш добрый друг познакомился с испанскими сапогами. Итак, - теперь он уже явно обращался ко мне, - говорите, граф. Дайте ключ к шифру. Расскажите, на какой день намечен мятеж. Когда к нашему острову должна подойти испанская армада?       - Подлец! – выкрикнул я, срывающимся от боли голосом. –Я ничего не скажу, ничего! Слышишь?       - Прекрасно слышу, - долетел до меня спокойный голос Уолсингема. – Палач, второй удар!       Палач размахнулся и снова вколотил мне клин между голеней.       Может быть, острая боль притупила мою восприимчивость, но второй удар показался мне слабее первого. Тем не менее я дернулся и снова испустил крик. А надо мной, в красноватом тумане нависало жирное лицо палача со свиными глазками.       - Ключ к шифру! – раздался голос Уолсингема.       В ответ я отпустил ругательство в его адрес.       - Бей! – раздраженно крикнул палачу Уолсингем.       Последовал третий удар. Меня снова пронзила стрела боли, и опять я испустил крик, затем на меня обрушился четвертый удар, который, как будто, был слабее предыдущего.       Наверное, Небо услышало мои мольбы и притупило мою чувствительность. Боль была сильной, очень сильной, но отнюдь не невыносимой.       И, без сомнения, само Небо подсказало мне, что я должен вздрагивать как можно сильнее и кричать как можно громче, чтобы мои мучители подумали, что пытка и впрямь доставляет мне невыносимые страдания. И я старался, старался из всех сил: я испускал дикие вопли, но кроме этих воплей, да ругательств в свой адрес Уолсингем ничего от меня не услышал.       Он выходил из себя, требовал от палача бить сильнее, и тот, судя по всему, старался изо всех сил, но от меня так ничего и не добились.       Тогда раздраженный Уолсингем приказал прекратить пытку.       - Не думай, что ты одержал победу, - бросил он мне, даже не пытаясь скрыть досады. – Вторая пытка будет страшнее первой, учти!       Я увидел, как он встает со скамьи и выходит из комнаты пыток. Тюремщики быстро развязали меня и отнесли в какую-то камеру. Ноги мои ныли, однако болели не очень сильно. Но когда я попытался встать на них, меня пронзила острая боль, настолько сильная, что я закричал так, что сам испугался. А еще мне страшно хотелось пить. Возле убогой кровати, на которую меня положили, стоял кувшин, в котором оказалась тепловатая вода. И я с наслаждением пил ее, и мне казалось, что никогда я не пил ничего вкуснее.       И тут я услышал лязг дверных засовов. Дверь отворилась, и в камеру вошел человек.       Была уже глубокая ночь, и я не мог рассмотреть вошедшего, но что-то в его фигуре показалось мне знакомым. Я приподнялся на своем убогом ложе, несмотря на боль, которую причиняли мне измученные пыткой ноги. И когда разглядел его, то вскрикнул от удивления. А он тут же приложил палец к губам.       Реффилд! Это был Реффилд!                         ***       Епископ Лесли сидел передо мною уже через час, Роберт. Его толстые щеки тряслись, в маленьких глазках я видел животный страх.       - Что все это значит? – визжал он как свинья, которую вот-вот должны заколоть. – По какому праву меня арестовали?       - По приказу ее величества королевы Англии, - отвечал я с нескрываемым удовольствием.       - Но я посол королевы шотландской! Где это видано, чтобы арестовывали послов! Это неслыханно! Это незаконно!       - Вы – были послом шотландской королевы. Но, как вам известно, Мария Стюарт отреклась от престола в пользу своего сына…       - Это отречение было незаконным и недействительным!       - … а значит, она не является королевой шотландской, - не обращая внимания на его визг, продолжал я. – И, стало быть, вы, сударь, не являетесь нас ее послом!       - Что значит не являюсь послом?? – боров побагровел, и мне показалось, что он вот-вот лопнет от натуги. – Еще вчера меня признавали послом, а сегодня – нет??       - Вас перестали признавать в качестве посла в тот самый день, когда Мария Стюарт подписала акт отречения. С тех пор вы не представили никаких грамот, подтверждающих ваши полномочия регентом Шотландии… У вас есть такие грамоты, сударь?       - Я - посол шотландской королевы! К чему мне грамоты регента, который незаконно захватил власть в Шотландии??       - Отлично, у вас таких грамот нет. Итак, вы не являетесь для нас послом. Вы - всего лишь шотландский дворянин…       - Я – епископ святой католической церкви!..       - Которую мы также не признаем.       - Милорд, вы богохульствуете!       - Не будем затевать схоластический диспут, сударь. Итак, для ее величества, королевы Англии, вы не посол, пользующийся неприкосновенностью, и не служитель церкви, а всего лишь шотландский дворянин…       - Какое неслыханное унижение!       - …всего лишь шотландский дворянин, подозреваемый в причастности к опасному заговору против английской короны…       - Неслыханное унижение! Чудовищная клевета!       - …и имеющий все шансы в скором времени закончить свою жизнь на эшафоте, - закончил я, наслаждаясь ужасом, который читался на жирном лице проклятого католического попа.       - Вы не посмеете, - пролепетал он.       Еще мгновение назад он был багровым, теперь же стал белым как мука. Если бы он грохнулся в обморок, я ничуть не удивился бы, Роберт.       Я смотрел ему в глаза и улыбался. Ах, Роберт, эта жирная туша не вызывала у меня ничего кроме презрения. Было ясно, что не потребуется ни угроз, ни пытки.       - Где сейчас находится граф Леннокс? – задал я первый вопрос, кивнув секретарю, чтобы тот записывал ответ достопочтенного Лесли.                   ***       Да, святой отец, это был Реффилд. В моей камере, в Тауэре!       - Тс-с! – тихо произнес он. – Молчите, ради всего святого молчите!       - Что вы здесь делаете? – прошептал я. – Что все это значит?       - Тише! У меня мало времени. Через четверть часа я должен покинуть Тауэр. Слушайте внимательно, граф. Помните записку, которую вам передали в Маршалси? Это я пытался устроить ваш побег.       - Я узнал ваш почерк.       - К несчастью, Сесил что-то пронюхал и сменил охрану. Побег сорвался.       - Берлоу был вашим человеком?       - Да. Сесил догадался об этом и сегодня вечером приказал его арестовать. Но, к счастью, он уже далеко. С ночным приливом он уже должен был отплыть из Дувра.       - Куда?       - Какая вам разница? Подумайте лучше о себе. Сегодня вас пытали.       - Я ничего им не сказал.       - Неудивительно. Я подкупил палача, и он вас пощадил.       - Ах, вот в чем дело!       - Да тише, тише!       - Извините. Мне и впрямь показалось, что удары были слабоваты. Хотя теперь я не могу встать на ноги, - с горькой усмешкой заметил я.       - Через день вы уже сможете ходить, уверяю вас. Если только…       - Если только?       - Если только Сесил не догадается, что его снова провели.       - Эта старая лиса способна на все. Барон!       - Да, граф?       - Вы можете устроить мой побег отсюда?       - Из Тауэра? Увы, граф, нет. Всё, что пока в моих силах – это прийти к вам и предупредить о том, что вас ожидает.       - Что меня ожидает?       - Очная ставка с Норфолком и епископом Росским.       - Проклятье! Они уже арестованы?       - Герцога арестовали вечером. Епископ Росский был арестован около полуночи.       - Проклятье! Проклятье! А дон Герау?       - Дона Герау Сесил не может арестовать. Посол испанского короля это не посол королевы шотландской.       - Но… Уолсингем проговорился, что он хочет что-то предпринять против посла.       - Да, я знаю. У них есть письма дона Герау к его любовнице, в которых посол, мягко говоря, непочтительно отзывается об испанском короле. Если эти письма попадут в руки Филиппа Второго, дону Герау придется несладко.       - Эти письма не должны попасть в руки испанского короля! – воскликнул я. – Слышите, Реффилд? Эти письма ни в коем случае не должны попасть в руки испанского короля. Дон Герау слишком важен для нас. Без него все может рухнуть!       - Вы забываете, граф, что я не состою в вашем заговоре, - насмешливо заметил Реффилд.       - Тогда какого черта вы сюда явились?       - Я верный слуга своей королевы, но я – враг Сесила, и я хочу свергнуть Сесила. Кажется, я вам уже говорил об этом.        - Да… Но вы не говорили о том, что связаны с неким таинственным орденом…       - А об этом я не буду говорить и сейчас, - решительно произнес Реффилд. – Однако вернемся к нашему послу. Его злополучные письма скоро окажутся в моих руках. И тогда дон Герау окажется в моей власти, а не во власти Сесила. Думаю, так будет лучше.       - Возможно. Но завтра Сесил узнает мое имя.       - Несомненно. Норфолк и Лесли вас выдадут.       - Их надо остановить, барон! Их надо остановить во что бы то ни стало.       - Невозможно. Во всяком случае это не в моих силах.       - Но что же делать?       - Я вижу только один выход, - еле слышно проговорил Реффилд.       - Какой? – так же тихо прошептал я, весь обращаясь в слух.       - Обратиться к королеве.       - К королеве? – воскликнул я. – К королеве?       - Тише, тише!       - К королеве, - повторил я, снова переходя на шепот. – Вы имеете в виду английскую королеву?       - А вы имеете в виду шотландскую? Боюсь, граф, что шотландская королева вряд ли сможет вам помочь. Хотя, не сомневаюсь, что она очень хотела бы это сделать. По моим сведениям, ей уже известно о вашем аресте… Впрочем, речь сейчас не об этом.       - Я не стану обращаться к английской королеве, барон. – решительно произнес я.       - От вас этого и не требуется.       - Что вы хотите этим сказать?       - Я хочу сказать, что сам обращусь к королеве!       - Нет! Вы этого не сделаете! Вы не имеете права открывать мое имя!       - Почему?       - Вы не имеете права.       - Граф, завтра ваше имя назовут Норфолк и Лесли. Вы в этом сомневаетесь?       - Увы, нет. Но…       - Не беспокойтесь. Если они не назовут ваше имя, я буду нем как рыба. Но если назовут, то я обращусь к королеве.       - И что дальше?       - А дальше настанет ваша очередь, - с загадочной улыбкой отвечал Реффилд и исчез в темноте, словно привидение.       Я остался один. За зарешеченным окном шевельнулась странная черная тень. Ворон! Тауэрский ворон! Было темно, но я чувствовал, как в этой темноте черная птица смотрит на меня как зловещий посланец преисподней.       - Прочь отсюда, прочь, - прошептал я. – Убирайся, проклятый ворон, убирайся! Ты не испугаешь меня!       Где-то далеко послышался мелодичный звон. Это серые призраки блуждали в темноте, пытаясь отыскать меня в темных лабиринтах Тауэра. О святой отец, помню, я сказал им: «Ищите, ищите меня, унылые посланцы бессолнечного мира! Я больше не боюсь вас, мне нет до вас дела! И ты ворон, ты тоже не властен надо мной! Боль, которую довелось мне пережить, подсказала мне разгадку: плоть – ничто, плоть сама боль. Мы страшимся лишиться своей плоти, потому что страшимся лишиться собственной боли. Но приходит час, и страх перед болью проходит, и тогда нам отворяются врата бессмертия. Теперь я это понял, и никаким серым призракам, никакому черному ворону меня уже не испугать!»       Я погрузился в запутанный лабиринт странных сновидений, но в этих сновидениях кроме бушующей тьмы и клубящегося серого пространства я видел еще и свет, такой свет, какой никогда не являлся мне, и свет этот говорил мне, что ничто не кончается во мраке, если есть силы идти сквозь этот мрак без страха, ничто не исчезает в безнадежном сером тумане, ибо туман лишь наваждение, порожденное отчаянием. Шаг за шагом, вздох за вздохом – идти сквозь мрак, идти сквозь туман, не страшась ни боли, ни отчаяния, и тогда внезапно придет свет: он возникнет перед тобой сразу и без предупреждения, он ослепит тебя своим сиянием, омоет тебя непостижимым покоем, и ты забудешь тёмную тоску минувшего, забудешь и свои собственные раны, и раны, которые нанес другим, ибо будет Прощение. Если ты с легким сердцем распростишься со своей гордыней и прошепчешь мольбу о прощении.       Но вот, свет стал меркнуть, и в памяти моей зазвучали слова Реффилда: «Если Лесли и Норфолк назовут ваше имя, я обращусь к королеве».       И снова меня охватило отчаяние, святой отец, отчаяние, с которым я не в силах был справиться. «Я обращусь к королеве…» Если Реффилд выполнит свое обещание, я погиб.       Откуда ему знать, что произошло тогда, много лет назад, в Уайт-Холле…Елизавета никогда не забудет того, что ни одна женщина не способна ни простить, ни забыть!                   ***       Итак, Роберт, Лесли сказал мне главное: Леннокс в Тауэре! Под именем Шарля Байи скрывался именно он. О, сын мой, сын мой… разумеется, я сам хочу в этом убедиться, но враги государства, враги нашей королевы сплели слишком прочную и хитроумную сеть.       Теперь даже я, государственный секретарь не могу пройти в Тауэр! Мне, видите ли, требуется разрешение коменданта крепости, согласованное с ее величеством! Неслыханно, сын мой, неслыханно! И унизительно. Что? Да, сын мой, возможно, это знак опалы, знак моего скорого падения.       Откровенная издевка: ее величество требует от меня срочно установить, где находится Леннокс, однако не дает мне войти в Тауэр, в крепость, где скорее всего и скрывается эта гнусная тварь!       Что за таинственные силы плетут интриги вокруг королевы? Кто скрывает от меня Леннокса? Скорее всего, в этом замешан Уолсингем. Разумеется, он хочет держать Леннокса в своих руках, чтобы потом приписать себе все заслуги по раскрытию заговора.       Но Уолсингем – болван, он не понимает, что является всего лишь марионеткой, которую дергают за ниточки таинственные и страшные силы. И эти силы, Роберт, угрожают всем нам, эти силы угрожают существованию нашего королевства!       Мы вступили в борьбу со страшным врагом, Роберт, о могуществе которого можем лишь догадываться!       И первым делом я добился того, чтобы узника под именем Шарь Байи перевели из Тауэра назад, в Маршалси.                   ***       А наутро меня неожиданно вновь перевели в Маршалси, святой отец. Я чувствовал: что-то пошло не так. Чьи-то планы нарушились. Кто-то вмешался. И я догадывался, кто: Сесил. Сесил хотел заполучить меня в свои руки, а для этого ему следовало вырвать меня из рук Уолсингема. О, проклятые интриганы!       Ах, святой отец, мысль о Сесиле пронзила меня в тот момент, когда я вновь увидел эти проклятые стены Маршалси! Тогда я понял: теперь я точно в руках Сесила. И никакие невидимые щиты Реффилда и его таинственных друзей, никакие усилия дона Герау, а тем паче интриги Уолсингема уже не смогут вырвать меня из клешней проклятого черного паука!                   ***       Да, Роберт, теперь я уверен, почти полностью уверен, что в моих руках оказался именно Леннокс. Проклятый змееныш, сеявший вокруг себя смерть и зло! Что? Ах, конечно, сын мой, первым моим побуждением было немедленно самому отправиться в Маршалси и встретиться лицом к лицу с этим Шарлем Байи, торговцем фламандским полотном, чтобы убедиться: это он, мой давний лютый враг, убийца, изменник и клятвопреступник. Но я удержался. Ибо мне было известно, что за каждым моим шагом следят. Одна неосторожность и, как знать, не появится ли приказ за подписью самой государыни о немедленном освобождении Шарля Байи из-под стражи?       Если уж заговорщики имели доступ даже в кабинет ее величества, то следовало быть готовым ко всему, сын мой. И потому я принял решение: повременить. Не отправляться самому в Маршалси, но сделать так, чтобы этот Шарль Байи сам признался, сам рассказал о себе как можно больше.       Надо было найти человека, которому этот фламандец рассказал бы все. По доброй воле, безо всякой пытки. И такой человек, Роберт, у меня есть.                   ***       Ах, святой отец, наверное, по воле небес меня привели именно в вашу камеру! Поначалу я вас не узнал, но здесь так темно… Да, несомненно, вы очень изменились с того ужасного дня, как проклятый Кобгем захватил нас на корабле в Антверпене. Но это вы, вы, я понял это! О, тюрьма, что ты делаешь с людьми! Вы похудели, осунулись, но в вас – по-прежнему тот же огонь, что жег, заставлял мучиться проклятых еретиков, что вселял в них страх и трепет!       О, святой отец, я знаю, что вы стали настоящим светочем для всех нас, узников, томящихся в застенках проклятого Лондона! Вас держат на цепи, над вами издеваются больше, чем над нами, но вы держитесь. Вас укрепляет огонь веры, и эта же вера питает и всех нас, добрых христиан, мучимых и еретиками!       Святой отец! Моя исповедь подошла к концу! Я верю, что Господь услышал мой рассказ. Дайте же отпущение грехов, мне, столь прегрешившему, рабу Божьему Чарльзу, графу Ленноксу, брату покойного короля Шотландского, деверю королевы Марии Шотландской и отцу ее детей… Простите мне, святой отец, ибо я согрешил!       Что? Святой отец… Что означает ваша улыбка? Что означает ваш смех? Святой отец!       Боже мой! Что все это значит? Вы встаете… Вы снимаете с себя кандалы, так значит, у вас был ключ? Что? Что все это значит? Вы… вы не преподобный Стори??? Нет??? Боже мой! Проклятье! Кому я исповедался? Кто вы? Кто??? Сознавайся мерзавец, сознавайся!       Молись, сейчас я тебя придушу, у меня еще хватит сил!       Проклятье, стражники… Пустите меня! Пустите, я задушу, я перегрызу глотку этому мерзавцу! О Боже мой, Боже мой! Идиот, какой же я идиот!