Танец призраков

      Господи, я не знал, куда меня повезли! Меня усадили в карету с наглухо закрытыми окнами, когда ещё едва светало. Сначала колеса грохотали по городским мостовым, затем я понял, что мы выехали из Лондона. Лошади пошли вскачь.       Со мной в карете сидел Сесил, он хранил молчание. Я также не проронил ни слова. Но мозг мой лихорадочно работал. Куда меня везут? Зачем? Может быть, меня решили поместить в какую-нибудь отдаленную, секретную темницу, чтобы похоронить меня там заживо? Ничего нельзя было исключать.       Но, Боже мой, я твердо решил не задавать Сесилу ни единого вопроса. Враг мой не должен был услышать ни единого слова из моих уст!                   ***       Он молчал, Роберт, молчал всю дорогу. И чем ближе мы подъезжали к Шрусбери, тем больше становилось призраков, проклятых серых призраков… Может быть, их гнездо было в этом замке?                   ***       Боже мой, Боже мой, снова призраки! Чем дальше мы продвигались в неизвестность, тем больше их становилось, словно мы приближались к их таинственному гнезду, откуда они раз за разом вылетали, чтобы преследовать и мучить меня! Призраки прошлого! Елизавета была права: это проклятые призраки прошлого.                   ***       Ах, Роберт, эти призраки высасывали из меня все силы. И когда мы приехали в Шрусбери, то я еле держался на ногах, словно проделал долгий путь не в карете, а пешком.                   ***       Боже, я совершенно обессилел! Но вот карета загромыхала по камням, мы проехали подъемный мост. Лошади остановились. Сесил вылез из кареты и знаком показал мне, что я тоже должен выйти.       Мы очутились во дворе какого-то замка. Меня повели по длинному лабиринту переходов и галерей.       Наконец, мы оказались в покоях, убранных с поистине королевской роскошью. Перед нами была дверь.       Сесил молча указал мне на нее. И я понял, что сам он в эту дверь не войдет.       Я же отворил дверь и увидел ее.                   ***       О, Роберт, я много дал бы, чтобы войти вслед за Ленноксом в покои блудницы шотландской! Я много дал бы, чтобы присутствовать при их встрече. Ах, да хотя бы ради того, чтобы увидеть, как эти двое будут смотреть друг на друга, эти двое, связанные столькими чудовищными преступлениями против Бога и против людей!       Но, увы, Роберт, у меня был четкий приказ государыни: оставить Леннокса наедине с шотландской блудницей. Зачем? О, если бы я понимал! Но кто, сын мой, кто, скажи на милость, поймет сердце женщины, сердце королевы!                   ***       Она сидела одна за рукоделием в кресле на возвышении – странном подобии трона, выглядевшем нелепо в этом узилище.       Она подняла голову, и наши взгляды встретились. Боже мой. Боже мой!       В ушах моих раздался колокольный звон, не монотонный, но резкий, отрывистый, голова готова была расколоться от этого чудовищного звона, а перед глазами заметались серые призраки – всегда безмолвные, на сей раз они испускали чудовищные вопли – и невозможно было понять, то ли это вопли сатанинской радости, то ли просто ужаса.       Сквозь это дьявольское наваждение я видел ее глаза… Боже мой, Боже мой! Ее глаза!       Мы смотрели друг другу в глаза, и я все искал знакомые золотистые искорки в чарующем мраке. Но искорок больше не было. Не было и мрака. Было бесцветное, холодное удивление, безмерная усталость и… отчужденность.       Ее лицо, прежде такое юное, такое очаровательное – теперь расплылось, стало одутловатым. Одновременно в нем появилась жесткость и безразличие.       Прежде она дышала страстью королевы, теперь от нее исходила похотливость стремительно состарившейся бабы.       Я замер… Затем отступил на шаг.       - Вы! – произнесла она, и в голосе ее я не услышал ни радости, ни изумления. Только отчужденность, настороженность, подозрительность.       Да, разумеется, и она и я понимали, что нас наверняка подслушивали…                   ***       А как ты думал, Роберт? Разумеется, разумеется, я немедленно приказал коменданту замка отвести меня к потайному слуховому окошечку. Пусть мне было запрещено присутствовать при разговоре змееныша с блудницей, но слушать их разговор мне никто не запрещал. И я намеревался не упустить ни единого слова из их разговора!                   ***       Но что значили какие-то слова! Мы смотрели друг на друга и понимали: теперь мы совсем иные. Я сражался, плел заговоры, колесил по европейским государствам во имя той королевы, которую знал когда-то. Но той королевы больше не было. От нее осталось только воспоминание.       Да разве дело в том, что она располнела, подурнела, разве дело в этом? Кого красят годы, тем более годы, проведенные в темнице?       Нет, нет, дело было совсем в другом, совсем в другом! Передо мной была уже не моя королева, но совсем другая женщина. С этой женщиной – хитрой, жестокой, озлобленной, готовой на все – можно было вместе сражаться – сражаться за трон Шотландии, за власть над Англией. Можно было сражаться даже за власть надо всем христианским миром. Но эта женщина уже была не способна внушать ни любви, ни ненависти.       Боже мой, Боже мой, неужели я видел мать моих детей?       - Дети в безопасности, - это были первые слова, которые я произнес. – Никто не знает где они. Елизавета догадывается, но она не посмеет их тронуть.       Она недоуменно посмотрела на меня.       - Дети? – повторила она, как будто пытаясь о чем-то вспомнить. – Ах да, дети… Что ж, Бог милостив, с ними все будет в порядке…       И я понял, что за все эти годы она не вспоминала о детях, которых сама выносила в своей утробе: наших с ней детях! Еще бы, эти дети были незаконными, они не имели права претендовать ни на один королевский трон. Потому они ее совершенно не интересовали.       Я отступил на шаг.       - Как вы сюда попали, милорд? – осведомилась она таким обыденным тоном, как будто мы расстались всего пару часов назад и нас не разделяли ни годы, ни расстояния, ни беды, ни радости...       - По милостивому соизволению ее величества королевы английской.       Она сделала знак подойти. Я подошел. И увидел, что вокруг глаз ее появились морщинки.       - Вы очень изменились, милорд, - произнесла она бесцветным, спокойным голосом. – Ваше лицо стало куда более суровым, взгляд - жестоким, глаза – безжалостными.       - И вы изменились, ваше величество, - произнес я.       Она улыбнулась. Это была не улыбка горечи, это была улыбка злости и ненависти, недостойной королевы.       Как странно! Так часто я представлял себе эту нашу встречу! Мне казалось, что встреча эта должна быть полна эмоций: радостных и грустных, возвышенных и трагических…       Ничего подобного не было. Было лишь равнодушие. Разочарование. Деловитость.       - Подойдите еще ближе, милорд, - проговорила она.       Я подошел совсем близко.                   ***       Эта похотливая кошка привлекала его к себе, Роберт! Он склонился над ней, его лицо почти касалось ее лица! О, проклятый разврат! Эти паписты всегда верны себе!                   ***       - Что означает ваш визит? - я ощутил, как суха и горяча ее рука.       - Прихоть Елизаветы, - мне не хотелось вдаваться в подробные объяснения, тем более что я все равно не смог ничего толком объяснить.       - Мерзкая тварь! Она играет нами, словно кошка мышками! Но ничего, настанет ещё и наш час! Верите ли вы в это, милорд?       - Разве у нас есть выбор? – отвечал я.       Она еще ближе привлекла меня к себе. Она задавала вопросы: сухие, деловитые, четко сформулированные. Её интересовало всё, что касалось нашего заговора. Уже провалившегося заговора.       Я отвечал шепотом, еле-еле шевеля губами, поскольку у меня не было сомнений: Сесил нас подслушивает.       Узнав о трусости Норфолка, она лишь презрительно усмехнулась, как бы говоря: «Что еще можно было ждать от этого человека?»       Когда же я поведал ей о предательстве Лесли, она побледнела и вскричала: «Этот поп-живодер – страшный поп!»       Она протянула мне лист бумаги. Это было письмо от Лесли, написанное им явно уже после его ареста. Послание было полно славословий в адрес Елизаветы и Сесила, причем в самом лизоблюдском тоне, а также «отеческих увещеваний» в адрес королевы шотландской – покаяться в грехе злоумышления против ее величества королевы английской и в знак полного раскаяния рассказать всё.       Я порвал проклятую бумагу.       - Что теперь делать? – спросила она.       - Не все еще потеряно, - отвечал я. –Они не знают, кто такие 30 и 40.       - Не знают? – она посмотрела на меня с усмешкой. – Не знают, милорд? Почему вы в этом так уверены?       - Потому что они постоянно спрашивают меня об этом.       - Боюсь, что они водят вас за нос.       - Водят за нос??       - О да. Я больше чем уверена, что все им давно известно. Они хотят иметь больше оснований отправить вас на эшафот, только и всего. Можете открыть им значение этих цифр. Тем самым вы никого не выдадите, зато спасете себе жизнь.       Я внимательно смотрел на нее. Снова я видел призраки прошлого. Призраки ночи Лохливена. Призраки страшной ночи, когда в небе над Эдинбургом вспыхнуло кровавое зарево. Призраки рассвета в Дандреннане, когда она садилась на корабль, готовящийся отвезти ее в Англию.       - Неужели вы говорите серьезно? – спросил я неуверенно, ибо слова ее и впрямь заронили в меня мучительные сомнения.       Она еще ближе привлекла меня к себе.       - Им известно все, - прошептала она. – Спасайте себя, спасайте. Мне нужно, чтобы вы были живы.       Мне казалось, что в ее глазах заплясали прежние золотистые искорки. Или это был лишь самообман?       Мы стояли и смотрели молча друг на друга, и я не знаю, сколько прошло времени в этом молчании, которое говорило обо всем яснее всяких слов.                   ***       Даже сейчас они не могли упустить момента, чтобы не знаться развратом, Роберт! О, эти паписты – порождения сатаны!       Что? Нет, я, разумеется, не видел, да и не желал быть свидетелем этой отвратительной сцены. Да и что можно разглядеть в слуховое окошечко? Но молчание, Роберт, долгая тишина и молчание, воцарившиеся в покоях блудницы, как еще прикажешь это истолковать?             ***       О Боже мой, Боже мой, зачем Ты снова вернул меня в мое прошлое? Эти золотые искорки, они зачаровывали меня, они заставляли забыть обо всем… Все, что было потеряно безвозвратно, теперь казалось обретенным вновь!       - Мы оба связаны той самой ночью, - прошептала она чуть слышно.       - Вы говорите о Лохливене? – вздрогнул я.       Она улыбнулась. И жестом приказала меня наклонить голову к ней.       - Ночью в Керк-о’Филде, - услышал я ее жаркий шёпот, от которого меня бросило в дрожь. – Мы оба убили его. Оба. Ты привез порох в тот дом. И твои люди убили его, твоего брата, задушили в саду, когда он в последний момент всё понял и пытался бежать. И я всё знала с самого начала. Я знала, что ты это сделаешь. И позволила тебе это сделать. На нас обоих его кровь. И мы никогда ее смоем со своих рук. Она связала нас навсегда.       Я выпрямился. У меня перехватило дыхание, в глазах помутилось.       - Нет! – хрипло выдохнул я. – Ложь! Я не Каин! На моих руках нет крови брата!       - Есть, - шептала она со змеиной улыбкой. – Его кровь на твоих руках. И на моих тоже…       - Нет! – крикнул я. – Нет! На мне нет его крови! И не было никогда!       Золотые искорки в ее темных глазах были лишь дьявольским наваждением. Это были призраки – те самые серые призраки, что так много лет преследовали меня, просто в другом обличье. И я знал, что с этим пора кончать.       Я поднялся и отступил на шаг. Она смотрела на меня. На миг в ее глазах промелькнула ярость, нечеловеческая ярость: она поняла, что больше не имеет надо мной власти. Потому что мне стала известна тайна призраков.       Глаза ее стали холодными и чужими. Голос бесцветным.       - Откройте им всё, милорд. Повторяю, он им всё известно и без вас. А я открою им еще кое-что. В обмен на ваше освобождение.       - Вы очень добры, государыня, - таким же ледяным тоном произнёс я.       - Вы мне нужны живым и свободным. Как только вас освободят, немедленно покидайте Англию и отправляйтесь в Брюссель.       - В Брюссель? – я усмехнулся. – Опять в Брюссель! Добрейший герцог Альба, должно быть, очень соскучился по мне.       - Не беспокойтесь, - сухо произнесла она. – Мне известно все, что произошло между вами и герцогом. Но он будет вынужден вас принять.       - Чтобы все в который начать сначала, - пробормотал я себе под нос.       - Что вы сказали, милорд?       - Я сказал, что всецело повинуюсь вашему величеству. Что по вашему приказанию готов отправиться в Брюссель или на край света. Если, конечно, и впрямь обрету свободу       - Вы обретете свободу, милорд.                   ***       Даже во время дьявольского похотливого действа, Роберт, эти двое продолжали обсуждать свои черные дела! Блудница требовала от змееныша, чтобы он сохранил в тайне шифр, которым были написаны перехваченные нами письма, а он угрожал ей, что выдаст и шифр и всё остальное, если только она не подпишет бумагу, в которой уполномочит его быть регентом Шотландии, а также официально признает своими детьми тех, что произвела на свет после ночи, проведенной с ним в Лохливене…       О, Роберт, какое дьявольское смешение похоти, ненависти и холодного расчета!       Что? Нет, она отказалась уступить его угрозам. И он вышел из ее покоев расстроенный и разозленный. С похотливым огнем в глазах.             ***       Я понял, что никогда больше не увижу ее. Даже если случится чудо, и она однажды вернет себе трон, наши пути разошлись навсегда. Они разошлись уже давно, той проклятой ночью, когда в Керк-о’Филде был убит мой брат. Просто я до сих пор этого не понимал. Как и она.       О нет, я, конечно, и дальше буду ей помогать, я буду бороться за ее дело, ибо этого требует от меня мой фамильный долг, моя честь… Но никогда, никогда нога моя не ступит на землю того королевства, где королевой будет она.       Никогда я больше не увижу ее. Я это понял, и она это поняла. И не было ни у нее, ни у меня ни грусти, ни сожаления. Только облегчение от этого расставания – расставания навсегда.             ***       О, Роберт, видел бы ты, какая мстительная улыбка искривила бледные губы этого прирожденного предателя, этого заговорщика, этого иуды и каина, когда он вышел из покоев блудницы!             ***       Я вышел из ее покоев, чувствуя абсолютное спокойствие и даже безразличие. И встретился со взглядом Сесила: жадным, нетерпеливым любопытным. Признаться, я не смог сдержать улыбки, настолько смешон и жалок показался мне этот человек.       - Вы, кажется, все время интересовались шифром посланий, которые изъяли у меня?       С удовольствием открою их вам, милорд, - сказал я небрежно. – Впрочем, кажется, шифр вам уже известен, а вот всё остальное, похоже, нет…       Боже мой! Какой темной, поистине дьявольской радостью осветилось лицо Сесила. Я невольно вздрогнул. Что-то было не так.             ***       О, Роберт, сын мой, услышав слова Леннокса: «Я открою вам шифр», я понял, что наша государыня Елизавета Первая, да хранит ее Господь, величайшая из величайших, мудрейшая из премудрых королев, когда-либо являвшихся в этом мире!       Сын мой, я не мог заставить Леннокса открыть нам этот шифр ни угрозами, ни уговорами. Тот шифр, что мы обнаружили в доме Норфолка, не давал ключа к письмам заговорщиков. И потому, несмотря на их показания, доказательств у нас так и не было.       До тех пор, пока королева, наша богоданная королева не посоветовала мне устроить ему свидание с обожаемой им блудницей! И вот, сын мой…             ***       И вот Сесил буквально поволок меня за руку в какую-то комнату…