Танец призраков

      Почему я был так уверен, что меня казнят на следующий день после прихода в мою камеру Уолтера? Сам не знаю. Но ничего подобного не произошло. Снова потянулись томительные дни и ночи, сливавшиеся в сплошной сумрак. Сумерки моей жизни. Скоро я шагну во тьму. Мне хочется верить, что тьма эта - лишь переход к иной жизни. Но моя вера вновь колеблется. Душевные силы изменяют мне. И только мысль об Уолтере питает эти силы тонким, но неиссякаемым ручейком живой воды. Мы будем вместе. Мы обязательно будем вместе!       Я размышлял об услышанном от Уолтера. Перед самым своим уходом из камеры он рассказал мне. Таинственные могущественные силы, которые уничтожили дотла загадочный и прекрасный замок Эриньян, силы, которые вовлекли в свои сети саму английскую королеву - ничего удивительного не было в том, что эти силы окружили и Уолтера.       Эти силы влекли меня к себе и страшили! Когда я начинал думать о них, то многое необъяснимое, что я видел в поступках моей королевы (а я по-прежнему считал королеву шотландскую моей королевой, хоть и презирал ее), так вот, многое казавшееся необъяснимым в ее поступках теперь казалось мне пугающе объяснимым. У неё было ещё меньше власти, чем я думал. И это было страшно.       Я задавался вопросом: действительно ли мой брат стал жертвой Босуэла, этого опьяненного жаждой власти мужлана, и его коронованной любовницы? Или же эти двое, как и я, были лишь марионетками, а мой недалекий и малодушный брат стал просто разменной монетой в великой игре, которая однажды должна потрясти до основания все ведомые и неведомые мне королевства и континенты?       Но кто тогда я? В чем заключается моя миссия? Я не хочу быть лишь серым призраком, танцующим бессмысленный танец в грандиозном спектакле, которым управляют из-за кулис зловещие силы с их бесконечными заговорами, интригами, убийствами и прочим…       Нет! Я верю в Бога, а Бог не допустит, чтобы мир окончательно попал в сети зловещих сил, готовых сотрясать основы королевств и заливать огнем мятежей целые империи.                         ***       Нет, Роберт, не Уолтер Вуд, но таинственные силы, о которых я имею лишь самые обрывочные сведения, вмешались в это дело. Я чувствую их присутствие… Мне казалось, что с гибелью Реффилда всё должно было закончиться, но всё лишь туже затянулось в такой клубок, который распутывать становилось всё опаснее, ибо в этом клубке была спрятана игла, начиненная таким ядом, от которого нет противоядия.       Мы в опасности, сын мой! Мы в опасности – в такой опасности, в которой никогда не были прежде. Потому что хоть заговор Леннокса и раскрыт, но история с этим заговором не заканчивается. Она еще только начинается, Роберт, она еще только начинается…       Но сам Леннокс должен сложить голову на плахе. И я этому рад. Да-да, рад! Иначе и быть не может. Я рад!                         ***       Наконец, дверь моей камеры с тяжелым скрипом отворилась. Я увидел коменданта Тауэра, с ним нескольких незнакомых мне людей и человека в священнической рясе.       - Чарльз Стюарт, граф Леннокс, прибывший в английское королевство под именем Шарля Байи! Высоким судом британской короны вы приговорены к смерти за государственную измену, покушение на жизнь её величества и сношения с врагами государства. Приговор будет приведен в исполнение завтра на рассвете через отсечение головы.       Воцарилось молчание. Я не проронил ни слова, ибо не знал, что сказать. Да и что значили теперь какие-то слова?       Комендант Тауэра – приземистый, с короткими руками – выступил вперед.       - Нам известно, граф, что вы – католик. Её величество милостиво разрешает вам исповедоваться перед смертью у католического священника.       Я взглянул на священника. И тут… Боже, Боже мой! Я вспомнил Герли. Вспомнил, как подробно поведал лже-священнику всю свою жизнь, все свои тайные помыслы, чтобы всё это стало известно моим врагам. Меня передернуло при мысли о том, что я должен буду повторить то же самое…       - Нет! – вырвалось у меня. – Я уже исповедовался. Я знаю, что меня услышали мои враги, но мне это безразлично, ибо меня услышал Бог! Мне больше нечего сказать, мне не нужен священник!       Но тут человек в рясе выступил вперед.       - Сын мой, исповедь и отпущение грехов даст вам возможность предстать перед Высшим Судией очищенным от всех пятен…       При звуке этого голоса глаза мои широко открылись. Передо мной стоял падре Сиага!       Падре Сиага, которого изгнали из королевства, стоял передо мной, в мрачном каземате Тауэра! Он сделал мне знак, чтобы я не выдавал его. Я поспешно опустил глаза, все больше уверяясь в мысли, что схожу с ума.                         ***       А вот то, что этот чертов иезуит Сиага снова объявился в Лондоне, кажется мне очень опасным. Он совершенно точно в Лондоне, его видели в нескольких местах, в том числе в доме леди Леннокс, матери Чарльза.       Заметь, Роберт, как странно: после появления иезуита леди Леннокс, постоянно требовавшая, чтобы ей предоставили свидание с сыном (хотя сам сын не изъявлял ни малейшего желания с ней встречаться), вдруг перестала настаивать. Спрашивается, почему? Не знаю, не знаю, сын мой, это загадка.       Что? Ты думаешь, что Сиага готовит побег Леннокса из Тауэра? Перестань, сын мой, это невозможно, это решительно невозможно! Из Тауэра никто никогда не выходил без воли её величества. Если у Сиаги есть хоть капля разума (а я уверен, что разума у этого старого дьявола более чем достаточно), так вот, в этом случае он даже не приблизится к Тауэру!       Нет, цель его прибытия в Лондон иная. Какая? Это нам нужно во что бы то ни стало узнать. И меня беспокоит то, что он посетил Уайт-Холл. Я получил об этом сведения из самых достоверных источников.       С кем он там говорил и о чем? Ах, сын мой, это вопрос вопросов! Мне страшно подумать: уж не с её величеством ли?                         ***       Боже, Боже мой, теперь я знаю, что ты отпустил мне прегрешения мои! Ибо это я услышал из уст своего духовника, старого падре Сиаги, которому я доверял с детства.       Ах, теперь мне казалось, что я готов ко всему. В том числе и к тому, чтобы сложить голову на эшафоте. У меня больше не было никого, только двое моих детей, спрятанных на границе Франции и Фландрии. И мой Уолтер. Мне не было дела до моей матери, которой не было никакого дела до меня. Мне не было дела до моей королевы, которая меня предала. Мне не было дела до моих любовников, которые давно забыли меня. Наконец, мне не было никакого дела до моих врагов, потому что им было слишком много дела до меня.       Наступал час, когда я должен был встретиться лицом к лицу и со своей жизнью, и со своей смертью.                         ***       Он исповедовался. Да, сын мой, признаться, мне очень хотелось бы услышать его исповедь. Разумеется, он более чем достаточно рассказал Герли-младшему, но всё же оставалось еще многое, что мне хотелось бы услышать.       Однако священник, который его исповедовал, к сожалению, не был моим агентом. Его прислала сама королева. Право, мне решительно не нравится, что её величество проявляет такую слабость по отношению к этому негодяю Лененоксу, но что поделать?       Приходится с этим мириться и по мере сил противостоять этой малопонятной слабости, ибо она совсем не в интересах государства, а значит, и не в интересах ее величества.                         ***       Снова королева! На сей раз королева английская! О, Боже мой, почему королевы играют такую зловещую роль в моей жизни?       Вот и теперь начинается странная игра, игра уже на помосте эшафота, и где и судьей, и палачом моим будет именно королева, столь ненавидимая мною Елизавета Английская.       В ее руках – ключи от моей жизни и смерти!       Завтра, Лондон, уже завтра ты увидишь последнюю часть этого представления, от которого я так устал…                         ***       Как бы там ни было, сын мой, завтра мы должны увидеть конец представления, которое слишком затянулось. Его увидит Тауэр, а значит, увидит и Лондон…                         ***       Лондон, Лондон, ты увидишь мою смерть! Лондон, как же я ненавижу тебя, проклятый город, полный серого тумана и тяжелого воздуха! Я мог бы властвовать над тобой, но в последней, смертельной битве терплю поражение… У меня остается крохотная надежда, подобная неверному мерцанию светлячка в кромешном мраке.       Последняя ночь перед казнью. Я слишком устал, Лондон, я слишком устал. Возьми победу себе в нашей затянувшейся битве. Возьми ее, Лондон, ибо победа или поражение стали мне безразличны.       О, в скольких преступлениях меня обвиняли и обвиняют! Соучастие в убийстве собственного брата – шотландского короля, организация заговоров против британской короны, похищения, убийства и многое другое… Обвинения, обвинения, обвинения... Одни истинные, другие – нелепые, клеветнические. Какая теперь разница! Всё идет к концу.                         ***       Право, Роберт, я так до конца и не могу понять, какие деяния в самом деле совершил Леннокс, а какие лишь ему приписаны его врагами, в том числе и мною, сын мой, да-да, в том числе и мною!       Но какая теперь разница! Этот человек должен умереть. Он приносит зло не только своими делами, но даже самим своим существованием. Пусть этот демон возвратится в ад, из которого он однажды вырвался!                         ***       Боже мой, враги мои так сильно меня ненавидят, что иногда называют меня демоном, вырвавшимся из ада. Но ты, Боже, знаешь, что я просто человек. Еще очень молодой, но уже очень уставший от жизни, как может устать только глубокий старик.       Я жил в мире серых призраков, но даже они покинули меня. Остался лишь этот мир с его суетой, порой такой яркий и манящий, но неизменно пугающий и лишающий всякой надежды.       А я не хочу лишаться надежды, Господи, но отныне вся моя надежда и упование – только на Тебя! Сохрани моих детей, Господи! И если мне суждено разлучиться с Уолтером здесь, на земле, то соедини нас позже, на небесах! На Тебя уповаю, Господи, на тебя уповаю!       Лишь о детях молю Тебя! И об Уолтере.                         ***       Его детей надо найти во что бы то ни стало, Роберт! Они должны быть доставлены в Англию и находиться под постоянным нашим надзором. Для этого я и отправил Вуда на континент.       Признаться, я рассчитывал, что Леннокс напишет завещание, и это завещание прольет свет на то, где находятся его дети и дети шотландской блудницы.       Но он отказался писать завещание. Мерзавец!                         ***       Я отказался писать завещание. К чему оно? Всё равно моё имущество: поместья, дома, замки конфискованы.       Впрочем, часть моего состояния осталась на континенте, и до нее жадным когтям Елизаветы и Сесила не дотянуться. Там достаточно и имущества, и денег, чтобы мои дети могли жить, как подобает людям их происхождения.       Только бы проклятые английские ищейки не сумели разыскать их до того времени, когда они сами способны будут себя защитить.       Боже, спаси моих детей, ибо лишь на Тебя вся надежда моя!       Что до меня, то я готов взойти на эшафот. Я спокоен, ибо все упование мое на Тебя, Боже.       Вот снова серый рассвет проникает в мою камеру. Серый лондонский рассвет. Такой же как в тот день, когда я начал свое повествование. В коридоре слышатся шаги тюремщиков. Лондон, Лондон, ты всегда будешь серым!                   ***       Черт возьми, Роберт, ты слышал? Нет, ты слышал это??? К нему в камеру рано утром, всего какой-то час назад вошли некие люди… Что за люди – непонятно, но у них был приказ, подписанный королевой!       Ах, Роберт, именно этого я и боялся, именно этого я больше всего и боялся!       Проклятье! Немедленно узнать, куда его повезли! Немедленно узнать!                   ***       Боже, Боже мой, куда меня ведут? Неужели на эшафот? Нет… С этими людьми нет палача, а он должен быть рядом. Длинные коридоры, бесконечные лестницы Тауэра. Как же я устал от всего этого, скорее бы кончилось это бесконечное блуждание по серым каменным лабиринтам! Будь благословен палач с его топором!                   ***       Мы едем в Тауэр, Роберт! Королева там, мне только что сообщили! Мы должны как можно скорее добраться туда, мой мальчик, пока не случилось непоправимое!       Лошадей, лошадей!                   ***       Огромный зал, яркий свет бьет мне в глаза. Судейские мантии. Боже, неужели опять суд?       "…ее величество Елизавета, королева Английская…       Что они зачитывают, что? У меня кружится голова, всё плывет перед глазами!       "…заменить Чарльзу Стюарту, графу Ленноксу смертную казнь путем отсечения головы на пожизненное изгнание из пределов английского королевства…"       Боже мой! Боже мой! У меня кружится голова! Боже, дай мне сил выдержать это и не упасть.       Меня подхватили под руки и повели куда-то. Последнее, что я увидел, выходя из зала, белое, искаженное злобой лицо Сесила.                   ***       О, Роберт, ты видел его лицо? Ты видел его торжествующее злобное лицо? Она помиловала его! Черти и дьяволы, она его помиловала! Все пошло насмарку, годы бессонных ночей и тревог, всё полетело под откос, все рухнуло, разбилось, разлетелось вдребезги!       Боже мой, Роберт, у меня кружится голова… Мне кажется, я сейчас потеряю сознание.       Поддержи меня, мой мальчик, я не хочу доставить моему врагу торжество при виде моего унижения.       Но, может быть, ещё не все потеряно? Куда его ведут? К королеве! К королеве, я уверен! За ними, Роберт, за ними! Может быть, всё ещё удастся исправить. В любом случае, я не дам ему покинуть Англию живым!                   ***       О, я уверен, Сесил сделает все, чтобы я не покинул Англию живым! Он сделает все, чтобы я погиб в этой проклятой стране, в этом проклятом городе, в Лондоне, который я так ненавижу! Он будет следовать за мной по пятам, и, если надо, самолично вонзит кинжал мне в спину!                   ***       Если надо, я убью его собственными руками, Роберт, я самолично всажу кинжал ему в спину. Но Англию он не покинет. Я слишком ненавижу его. А Господь, даже если и осудит меня, то простит, ибо с этой ядовитой змеей пора расправиться раз и навсегда!                   ***       Ах, Елизавета! Снова передо мной, как наваждение, это лицо, столь ненавистное мне лицо, покрытое густым слоем румян, пудры и белил! Я видеть больше не могу это лицо!       - Вы не находите нужным преклонить колено перед королевой Англии? Вы не находите нужным сказать королеве слова благодарности за то, что она сохранила вам жизнь? – эти слова долетают до меня гулко, сквозь пустоту, откуда-то издалека. Хотя сама она стоит рядом, всего в двух шагах от меня, и от нее отвратительно несет тяжёлыми духами, словно от портовой шлюхи.       - Мы с вами слишком хорошо всё понимаем, ваше величество, - мой собственный голос тоже как будто доносится издалека, из холодной пустоты, словно говорю не я, а кто-то другой.       - Мы с вами? Мы с вами? – ее глаза наливаются кровью, становятся круглыми. – Да что вы себе вообразили… милорд? Неужели вы подумали, что я уступила нажиму тех, кто стоял за спиной Реффилда, которого Сесил самолично заколол в моем дворце как ядовитую тварь? Неужели вы думаете, что королева Англии испугалась этих призраков, этих теней, которые витают по всем королевствам мира и делают вид, что на что-то влияют? Нет, милорд, это вы позволили себя отдать во власть призраков! И если бы не я, вы бы пребывали под этой властью уже сейчас! Или… или… смотрите!       Она больно схватила меня за руку и буквально поволокла к окну. За окном была площадь, на которой был установлен эшафот. На эшафоте стоял человек.       Дул сильный ветер, волосы приговоренного к смерти развевались, простая белая рубашка надувалась воздухом. Рядом с осужденным маячила зловещая фигура палача в красной маске.       Человек на эшафоте обернулся, и я узнал Норфолка.                         ***       О, Роберт, теперь, когда я вижу Норфолка на эшафоте, я жалею об одном: что рядом с ним не стоит Леннокс. Если бы этот демон сейчас стоял там, я считал бы миссию своей жизни выполненной и удалился бы на покой, смиренно ожидать, когда Господь призовет меня к себе!                         ***       Мне казалось, что Норфолк смотрит прямо на меня, хотя я находился слишком далеко, и он не мог меня видеть. Но он знал, что это - окно королевских апартаментов, он знал, что Елизавета смотрит на него. О чём он думал? Неужели ожидал, что сейчас в окне мелькнет белый платок и будет объявлено, что королева его помиловала? Нет, Норфолк знал, что этого не будет. Знал это и я.       Я обернулся к Елизавете. Она, неподвижно застыв, смотрела в окно. Ее губы были плотно сжаты. О, воплощение Англии! Холодной, бесчувственной и безжалостной Англии!                         ***       Я уверен, Роберт, она тоже сейчас смотрит на казнь. И я уверен, что лицо ее неподвижно и спокойно. Когда надо, она умеет быть самим воплощением Англии!       А Норфолк… Интересно, о чем он сейчас думает? О том, что вот-вот предстанет перед Всевышним и даст ему ответ во всех своих тяжких прегрешениях? О, да простит ему Господь! Видишь, сын мой, рядом с ним на эшафоте стоит священник? Это всё тот же Герли-младший. Норфолк подробно исповедовался ему этой ночью. Надеюсь, что Герли уже сегодня представит мне подробное письменное изложение этой исповеди.       Но, как знать, Роберт, может быть, Норфолк думает о тех, кто его предал. Смотри, видишь слева жирного борова в епископском облачении? Это Лесли. Ему милостиво дозволено присутствовать при казни. Надеюсь, это послужит ему назиданием, и он больше не будет путаться в этих бесконечных заговорах и доставлять нам хлопот.                         ***       Лесли! Эта жирная туша, он тоже здесь! Боже мой, этот боров, рядящийся в одежды Твоего служителя, смотрит, как сейчас обезглавят человека, которого он предал своей трусостью! Боже, почему Ты допускаешь, чтобы среди Твоих служителей были такие мерзавцы как этот поп!       О, Боже, Ты знаешь, как мало меня можно тронуть убийством, казнью – слишком много видел я на своем веку убийств и казней, слишком ко многим убийствам и казням я сам был причастен в годы отчаянной борьбы за торжество дела Твоей Святой Церкви!       Тем паче меня мало можно тронуть казнью человека, которого я всегда презирал. Однако теперь… Теперь мне невыносима мысль как неумолимо свершается черное дело, как в исполнение приводится приговор подлецов под льстивое одобрение предателей!       Я снова взглянул не Елизавету. Лицо ее по-прежнему было неподвижным. Статуя неумолимости – холодная, безжалостная. Страсти, что бушевали за напудренной маской, превратились в застывшую, тяжелую неумолимость, которая вот-вот должна была обрушиться на голову Норфолка топором палача.                         ***       Неумолимость, Роберт! Неумолимость и беспощадность – вот то, без чего нам не обойтись! Без неумолимости и беспощадности, сын мой, королевство наше погибнет, его растерзают фанатики-паписты, алчные испанцы, кровожадные шотландские дикари.       Неумолимость и беспощадность необходимы, если мы хотим сохранить и преумножить величие Англии!       Поэтому Норфолк взошел на эшафот. Я знаю, Роберт, сам Норфолк был виноват менее других заговорщиков. Его следовало бы помиловать, а Ленноксу отсечь голову. Но неумолимость и беспощадность диктуют иное решение. И мы должны подчиниться этому решению!       Смотри, смотри, Роберт, палач поднимает топор…                         ***       Палач поднимает топор! На площади воцаряется мертвая тишина. Глухой удар. Алые брызги. Голова Норфлока отлетает от тела, катится по помосту... Эшафот окрашивается кровью.       Всё кончено.