Проглоти свою гордость

Ты никогда не понимала, зачем Манджиро делал так. Зачем звонил, кратко бросал фразу, чтобы ты приехала, и уже час заставлял ждать в коридоре, у двери его кабинета, пока собрание, организатором которого выступал он же, не закончилось. Взгляды верхушек «Бонтена» практически никогда не были направлены на тебя, да внимание от них и не требовалось, однако сейчас они буквально терроризировали подготовленный ко встрече с мужчиной, которого любимым или близким человеком даже назвать составляло не то, что тяжкий труд, а невозможность, костюм. Бежевое коктейльное платье, скромная бижутерия и лодочки для удобства. Несмотря на твоё недовольство, Майки имел полное право вызывать тебя, когда заблагорасудится. Не так давно произошедшая ситуация, вынудившая отца буквально продать тебя ради непоколебимого доверия криминального авторитета, заставляла подчиняться тому, и пока особо абсурдных, кроме простых приказов «принеси то», «принеси это», не было. Но сегодняшний вечер — день встречи выпускников, и как же ты мечтала попасть на встречу к своим старым друзьям: в семь попивать лёгкий алкоголь, а в четыре утра валяться в баре снятого клуба, желательно вовсе забыться, чтобы не вспоминать эти чёртовы угрозы, что со стороны отца не подвести его, что со стороны молчаливого Сано не лезть, куда не просят, ради любимой семьи, которую в прямом смысле по его щелчку пальцев могли стереть с земли. Коконой Хаджиме был одним из самых приближенных к главарю группировки и, выйдя самым последним, увидел тебя, удивлённо вскинув нахмуренные брови. Зашёл обратно в кабинет, предупредил начальника, как стало ясно по достаточно слышимой фразе, и вернулся, кивнув на дверь, таким неоднозначным движением разрешая войти внутрь. Ты легко потянулась к ручке, с силой нажала, в момент представляя простоту действия мужчин, даже худощавость того самого Коко и стройность Манджиро, и еле двинула ту в сторону. Вошла, опустила голову, даже не рассмотрев местоположение молодого человека, и убрала руки за спину в нервном ожидании, надеясь, что тебя быстро отпустили бы. Кабинет будто пропитался холодом и максимально тяжёлой атмосферой, заставляя тебя слегка помяться с ноги на ногу. Изначально шагов Майки не слышно, лишь спустя время, какие-то жалкие секунды, шорох тапочек эхом разносится по помещению: он подходит к краю стола в форме буквы «т», шуршит бумагами и уходит обратно. Кресло словно-таки горело желанием разрядить эту сухость и протяжно скрипнуло, стоило откинуться на спинку. — Выключи все лампы кроме последних двух, — безэмоционально бросает Манджиро. Не смея противиться, лишь в глубине души негодуя самыми вязкими матерными словечками, идёшь по тёмному линолеуму, пересчитывая в очередной раз изображённые в узоре дощечки, и щелкаешь выключателями, уже тремя с одной стороны. Не доходишь до последнего и возвращаешься обратно, даже не думая обходить стол со спинки мужчины. Закончив, снова отходишь к двери. — Подойди, — не успеваешь сделать последний шаг, и он снова зовёт тебя. Проглотив нарастающее раздражение, быстро с какой-то неприметной для самой себя резкостью приближаешься к Сано. — Стой, — в трех метрах замираешь, так же не глядя, и ориентируешься только по форме стола. Это было странно физически ощущать его пристальный взгляд, проходящийся по всей коже, окутывающий холодными, неприятными мурашками. Сдержав лёгкую дрожь с чуждым замиранием сердца, снова помялась. — Почему ты так одета? Что за праздник? — голос обдал точно кипятком. Меткий, так язвительно смакующий радость в чьей-то жизни. Слипшиеся губы в момент колыхнулись. — Сегодня вечер встречи выпускников... — тон не был таким уверенным, каким бы ты хотела его слышать, но всё же дала понять о «празднике». Манджиро молчал, кажется, раздумывая, шутка всё это или нет. Чтобы ты куда-то собралась без предупреждения? Настроение мужчины говорило само за себя. — Во сколько? — В семь часов, — то есть примерно через сорок минут ты должна быть в одном из центральных клубов Токио и общаться со старыми друзьями, выпивать и возможно пробовать нечто новое, чтобы разрядить скучную, унылую жизнь. — Подними голову и подойди, — выполняешь его указания, тем самым давая разглядеть симпатичный нюдовый макияж: останавливаешься прямо у кресла, ещё бы немного и задевая ногой подлокотник. Майки видит в твоих глазах надежду, такое безмерное желание вырваться из обязывающих прислуживать ему оков, покончить бы на какое-то время со всем этим кошмаром, заставляющим чувствовать себя так зажато. И его это бесит. Жутко. Мужчина моментально вскидывает руку, дёргает тебя за подбородок и тянет опуститься. Удивление заставляет склониться, в очередной раз подчиняешься, приподняв брови от накрывших чувств, и теряешься, не зная, что делать в подобных ситуациях. Смотреть в угольные глаза тебе вовсе не льстило, страх руководил жёстче, чем когда-либо. Майки никогда не дотрагивался без причины, и сейчас ты даже не догадывалась, что могло послужить ею. — На колени, — ты задержала дыхание, устремив пустой взор куда-то в стену, и пару раз моргнула. Убрал крепко сжимающую ладонь с твоего лица. Может, показалось? Под рёбрами нечто странное заметалось в испуге. — Плохо слышишь? Выпрямляешься, делаешь небольшой шажок назад и, глядя ему в ноги, садишься на прохладный линолеум. Ни платье, ни лодочки не должны потерять своего красивого вида: машинально поправляешь складку под грудью и короткий рукав, опуская голову. — Ближе, — весь низ дрожит, но ты двигаешь коленями, оказываясь практически меж ног Сано, и держишься руками за натянутый подол одежды, будто за спасательный круг. Он чуть расслабляется, выходя из достаточно выпрямленной позы, и спускается на сиденье. — Сама справишься или носом тебя тыкать? — вместе с тем понижает тембр голоса и двигает своим бедром так, что задевает лоб. Ты с ужасом вздрагиваешь от простого, казалось бы, движения с настолько глубоким подтекстом и выпрямляешься: глаза, зудящие от скопившейся влаги, неконтролируемо цепляются за участок, на котором настаивают, прикрытый чёрной толстовкой, и встречаются с мужскими тёмными, такими требовательными и уже теряющими крохотное терпение. Ты не осознаешь, что тебе и вправду нужно делать: прикусываешь губу, прерываясь в дыхании, и боязно касаешься колена Манджиро, скрытого джинсами. Он протяжно вздыхает то ли от скуки, то ли от сдержанности, закидывая голову назад, и пока продолжаешь пусто размышлять над своей судьбой короткие секунды, достаёт пистолет, одной рукой порывшись в небольшом отделе под столом. Холодный металл прислоняется ко лбу. — Ты меня вынуждаешь, — отчеканивает Майки и, будто бы играясь, ведёт круг по твоей коже. Ты так и не двинулась, лишь в коченеющем ужасе проглатывая слюну чрез плотно вставший ком в горле. Только когда мужчина снова выдохнул и показательно коснулся механизма, твои руки сами дернулись к легко лежавшей толстовке. Шмыгнув носом и несколько раз глубоко вздохнув, будто в трансе, чтоб прогнать это слезливое состояние, дотрагиваешься до серебряной бляшки ремня, вновь чувствуя оружие у своего лица. Он был возбужден. Блять, кто-то реально мог получить удовольствие от подобного? Стягиваешь, насколько можешь жёсткую ткань джинс, и губы снова трясутся. Руки дрожат, перед глазами пелена всё тех же крупных слёз. А Сано в пугающем наслаждении концом пистолета ласкает твою щеку и ухо, отодвигая волосы. Осталась последняя ткань светло-серых боксеров, создающих контраст с остальной одеждой мужчины. Дышишь через рот, малейше пытаясь успокоиться, и осторожно хватаешься за широкую резинку, жмурясь и наконец открывая себе обзор на дернувшийся ствол Майки, виднеющийся из-под ресниц. Его бёдра незаметно сжались. Он сомкнул губы, растягивая их в белую линию, точно собственные волосы, и пистолетом поднял твой подбородок, вынуждая коснуться сухими, безжизненными устами насыщенно-розовой головки. Хотелось отстраниться до боли в ногах, однако в это же мгновенье тебя брал в щипцы страх от наведенного оружия. Убьет и не пошевельнется. Может быть, и стоило закончить дело быстро, так, чтобы Майки сам не понял всего. Одной рукой опираешься на мужское бедро, другой берешься за основание органа, сжимаешь, тянешь нежную кожу вверх и ртом буквально заглатываешь крупный конец члена, языком лаская исключительно его. — Да ты та ещё шлюшка, — иронично усмехается, прикрывая глаза, и свободной рукой гладит тебя по макушке. Скорее, с чувством твоего долга, даёт понять, какое же ты место в итоге занимаешь. Лучше не обращать внимание на слова Манджиро, не оставившего выбора и никогда бы не побывавшего в подобном положении: спускаешься ниже, свободно ведя по стволу языком, и возвращаешься к уздечке, слыша терпкий гортанный стон. Или так тебе показалось, чувствуя сжимающую волосы ладонь. Вновь делаешь порывистое движение, желая взять больше, и активно помогаешь себе рукой: головка упирается в нёбо и благодаря стекающей слюне скользит в глотку, словно воспылав желанием задержаться именно в узком горлышке. Майки не даёт изменить это положение, держит и направляет глубже, не заботясь о твоём вот-вот рвотном позыве, исказившимся на холодные слёзы по щекам. Шумно вдыхает носом, замирает, когда кончик твоего коснулся лобка, и отстраняет жёсткую руку. Полностью выпускаешь член из себя и кашляешь, снова придвинутая опустившимся пистолетом к члену. Стук в дверь. Тебя накрывает прежний страх, с дикой волной заставляющий прижать быстрым судорожным движением руки к груди. Майки только произносит: — Под стол, — туман в его взгляде не указывает на свое неудобное положение, которое мог бы застать человек по ту сторону двери, а именно на плачевное твоё, растоптанное состояние на коленях перед мужчиной. Стыдливо опускаешь голову, не в силах смотреть в надменные глаза, и аккуратно заползаешь туда, куда он указал. Манджиро сразу двигается на кресле, полностью закрывая ставшее таким крошечным тело от внешнего мира, убирает пистолет в тот самый ящик и другой ладонью грубо стягивает твои волосы, заставляя вернуться к делу. Голос Коконоя просит войти: может, появится какое-то срочное дело?... Головка, не найдя пристанище в женском рту, прошлась по лицу, от чего пришлось прикрыть глаза в сдерживаемом отвращении. Ты хотела услышать слова мужчины, вошедшего в кабинет, но шершавые, указательный и средний, пальцы надавили на губы, грубо раскрыв и зубы. Прижали язык, прошлись по мягкой стенке щёк, дотронулись до нёба, хорошо смачившись слюной: Сано буквально одной рукой обследовал больше, чем кто-либо. К сожалению, Хаджиме принёс бумаги и удалился, не заприметив буквально ничего, ведь даже твоё короткое кряхтение, вызванное сопротивлением, легко подавилось скрипом кресла. В кабинете вновь стало тихо, пока не разнесся металлический голос Манджиро, до сих пор держащего пальцы в твоем рту. — Я или грязная сотня моих подчинённых? — слёзы снова избавили от чёткого зрения: двигаешься ближе, опять опираясь на мужские худые бёдра, и уже без лишних помех берёшь член, не сразу попытавшись взять много. Горячий язык ласкает уретру, обводит венчик и касается уздечки. Слышишь грудной стон молодого человека. Неотстранившаяся рука наклоняет голову: ствол уходит на две трети в твою глотку, и ты дышишь через нос, лишь бы не подавиться и не сделать всё ещё хуже. Майки не пытался больше замедлиться или дать какой-то миг для того, чтобы расслабиться. Не отстранялся и только трахал твой рот, останавливаясь лишь на блаженном для себя пике, когда кончик девичьего носа прижимался к лобку. Чувство обиды, злости и отчаяния захлестнули настолько сильно в этих словно нескончаемых толчках в глотку, что кроме слёз и ало покрасневших щёк твоё тело больше ничего не могло показать. Резко прерываемое дыхание Манджиро, сжатые пальцы на затылке и напряжение всего его чуть взмокшего низа спустя десять бесконечных минут говорит лишь о накрывающем оргазме. Мужчина спускает прямо тебе в глотку, не заботясь, что ты еле совершаешь потуги проглотить. Несмотря на наконец наступившее расслабленное положение Сано пальцы жёстко сдерживают корни волос ещё некоторое время и отпускают, позволяя тебе глубоко вздохнуть и даже снова закашляться. — Вставай, — отодвигается на кресле и беспристрастно оглядывает твоё закоченевшее тело, выпрямляющееся по его зову. Таким растрепанным, заплаканным и ещё не потерявшим огонёк ненависти лицу он был более, чем доволен. Сломать не ноги, а жизнь в твоих красивых, сверкающих глазах ему хотелось куда сильнее.