Люди страшнее чудовищ

И Лютик расцветает. Поднимает васильковые глаза-блюдца на ведьмака и хлопает ими так, словно Геральт сейчас сказал не какую-то простую истину, а спел ему серенаду под окнами таверны, играя на новой лютне, которую сам же Лютику и подарил на четвёртый день их нового странствия после разлуки. Подарил... Всучил в руки со словами: "твоё молчание нервирует". Но менестрель был так рад и тронут, что даже не заметил едкого комментария, проводя пальцами по узорам, выведенным чьей-то умелой рукой на деке. — Геральт, — шепнул Лютик, но в ответ получил лишь шикание и ведьмачьи губы, начинающие исследовать чувствительную шею. Бард, не стесняясь, стонет, впиваясь короткими ноготками в плечи мужчины, извивается под не самыми умелыми в его жизни, но определённо самыми желанными, ласками. Он так себе это и представлял: губы у Геральта горячие, искусанные и в трещинах, которые оставляют едва ощутимые царапинки, делая эффект касаний ещё острее. Ноги подкашиваются, когда рука мужчины ложится на член, но Белый Волк осторожно подхватывает Лютика и несёт к кровати, чувствуя как чужие ноги уже обвивают его за талию. — Геральт... — парниша вновь заходится стонами, когда ведьмак, придавливая его к кровати, запускает одну из ладоней к нему под рубаху, оставляя на шее ответную метку. — Лютик, помолчи, — едва не рычит он в ответ, — ты можешь помолчать хоть немного? На что бард мотает головой, выгибаясь в спине навстречу к обжигающе горячей коже. А ведь Геральт и не хочет его затыкать, слушал бы его бесстыдные стоны и хриплый от возбуждения голос постоянно. И оба знают, что менестрель понимает это. Правой рукой мужчина сжимает бедро парня, прикусывая и оттягивая нижнюю губу, слышит: "Чёрт, нежнее". И он повинуется, словно приказу, начиная медленно расстегивать рубаху, проходя с поцелуями всё ниже и ниже. Останавливается на сосках: облизывая один, пальцами оглаживает второй, чуть выкручивая, от чего Лютик шипит и дёргается вжимаясь членом в ведьмачье тело. — Ты такой чувствительный... — делает передышку, снова припадая к тонкой коже шеи барда, и продолжает. — Мой мальчик. Менестрель слишком громко выдыхает носом и едва не закашливается от такой откровенности. Это совсем не пошло, но так возбуждает, что кровь начинает шуметь в ушах. Каждое прикосновение мозолистых пальцев к коже Лютика отдаётся волной мурашек и пульсацией внизу. Касания Геральта такие мягкие и нежные, что парень растворяется в них, тает под простыми ласками. Кажется, он начинает бормотать что-то несвязное о том, как он хотел ощутить эти мускулистые руки на себе, как он боялся лишний раз прикоснуться и разрушить тот хрупкий мирок, что ведьмак выстроил вокруг них специально для искалеченной души такого талантливого поэта. Но беловолосый в ответ даже не фыркает, вслушиваясь в каждое слово этой исповеди. Дорожка каштановых волос вела всё ниже, и мужчина послушно спускался по полуобнаженному телу вслед за ней. Зрачок был настолько расширен, что почти полностью заполнял радужку — настолько сильным было возбуждение. От барда пахло страстью, похотью и, едва ощутимо, страхом и стеснением, головокружительный аромат возбуждения почти перебивал их, но внимательный ведьмак этого не упустит. — Я здесь, — проговаривает он словно ребёнку, — всегда рядом, — сбивается на очередной поцелуй рёбер, — не уйду, прошу, верь мне. — Лёгкий укус приходится на подвздошную кость, пока мужчина справляется с завязками на портках. — Геральт, — вновь мелодично выстанывает его имя менестрель, — господи, Геральт, — еле шепчет тот, когда штаны вместе с нижним бельём почти нежно приспускаются, а член ложится аккурат на живот, пачкая его уже выступившей смазкой. — Ты только мой, Лютик, — также шёпотом отвечает ведьмак, — стони, стони, я хочу слышать тебя, — почти приказывает он и обхватывает головку барда губами, подаваясь вперёд. И Лютик почти кричит, едва не срывая голос, от наслаждения. Рука сама тянется к седым волосам и пальцы теряются там, чуть ощутимо направляя своего уже точно не друга. Мужчина повинуется каждому движению, вслушиваясь в симфонию звуков, что издаёт бард и, сам того не замечая, простанывает от перевозбуждения в ответ. Осторожно проводя языком по каждой венке на пульсирующем члене, он ощущает, как хватка в волосах становится сильнее. Парень становится грубее, почти насаживает Геральта на себя, подаваясь бёдрами вперёд, заставляя брать член полностью. Он слабо себя контролирует и дрожит мелкой дрожью, пока внизу живота разливается наслаждение, откидывает голову и хрипло шепчет, что скоро кончит. Пара минут и ведьмак принимает всё, что даёт ему менестрель, сглатывает и хищно облизывается, заглядывая барду, кажется, в самую душу. — Боги, Геральт, ты меня убиваешь, — бомочет, наблюдая, как довольный результатом мужчина ложится ему на грудь. Лютик не уверен, жив ли он до сих пор и может ли быть так хорошо при жизни. Сам Белый Волк тихо дремлет на его груди, не так давно заставив его кончить. От одной этой мысли возбуждение снова начинает завязываться внизу живота тугим узлом. Он нежно гладит мужчину по спине, плечам, шее, запускает руку в волосы и чуть сжимает их пальцами. Пару раз заботливо целует в макушку и лоб, стараясь не двигаться, чтобы не потревожить чуткий дневной сон спутника. Но Геральт не спит. Он лежит с закрытыми глазами, растворяясь от ощущения длинных пальцев барда в его волосах. Лютик и правда на вкус как чистое наслаждение. И пахнет он наконец-то спокойствием и счастьем. — Я только твой, Геральт, — раздается тихий шёпот где-то над ухом, — только твой, будь уверен. Знаешь, с тобой хоть на край света... — он говорил, говорил и говорил, а ведьмак спокойно слушал ведь знал, каждое слово им произнесённое — чистая правда. — Я знаю, — и он усмехается, когда менестрель вздрагивает от неожиданности, но потом вновь касается губами его седой макушки.

***

Из грязного окна проглядывало летнее закатное солнце, пока мужчины рассуждали о том, когда им лучше уехать. Геральт настаивал на том, что чем скорее они отсюда уберутся, тем лучше. До сих пор помнив эту пьянь с утра и его агрессивность, он хотел побыстрее скрыться из городка, дабы не нахватать ещё больших проблем. Лютик же умолял его задержаться до завтра, ведь он дико хотел опробовать лютню, что всё это время лежала без дела. Он не написал ни одной песни с поры своего заключения и не дал ни одного выступления, всюду таскался за ведьмаком (даже проскальзывал на охоту на чудовищ, хотя каждый раз оставлялся Геральтом как можно дальше от места действия с заданием следить за Плотвой). Быть одному равнялось снова попасть в темноту и сырость темниц. — Лютик, блять, — рычит мужчина, поглядывая на него исподлобья, — если ты опять на что-нибудь нарвёшься... — он обрывает речь, быстро затыкается, понимая, что сказал. — Да, Геральт, я понял, ты меня не станешь снова вытаскивать, — произнёс парень с напускным весельем и, горделиво задрав голову, вышел из их комнатушки, прихватив лютню. Когда вокруг барда уже начинал толпиться народ, он затянул какую-то из своих старых и малоизвестных песен, привлекая внимание. Ведьмак, всё ещё сидящий наверху, решил, что ему лучше быть рядом, и даже раньше, чем Лютик допел и начал искать его глазами, полными паники, оказался внизу, ловя его испуганный взгляд, едва заметно кивнул головой, садясь за один из дальних столов. — Дамы и господа, вы просто замечательная публика, не забудьте кинуть чеканную монету, у кого она есть! На этот случай я буду у барной стойки! — проголосил парень, затягивая свою самую известную песню, медленно переходя, и правда, к стойке. Молча вставая из-за стола и следуя за бардом, Геральт краем глаза заметил, кажется, знакомый силуэт, но, когда обернулся, его уже не было. Сжав ладонь на рукояти кинжала, покоящегося на поясе, он продолжил свой путь к менестрелю, который всё также бодро распевал "Чеканную монету", заваливаясь на высокий барный стул. Ему не пришлось пробираться через толпу — люди сами расступались, как только понимали, кто идёт. Все итак знали, что последние несколько дней здесь останавливается Мясник из Блавикена, но видеть его — совсем другое. Запах страха к мужчине был похож на дым, горьковатый на вкус и липкий, от него тошнило, он словно утяжелял лёгкие, не давая свободно вздохнуть. Но страх Лютика пах иначе — болотной тиной и чем-то ещё более затхлым. И это был самый отвратительный смрад из всех, что доводилось чувствовать. Он не мог выносить ужас барда, это было просто невозможно. Ощущал он его всего лишь единожды: тогда на горе. В остальное время страх парня пах также, как и у всех людей. На горе он испугался Геральта. В первый и последний раз. Этого никогда больше не должно повториться. Мужчина остановился за пару стульев от всё ещё бренчащего барда и облокотился на стойку. — Не так уж и хорошо поёт, а? — послышался голос из толпы. Губы сжались в тонкую полосу, а костяшки от напряжения побелели. — Мутантское отродье ещё к нам в город притащил, — отвечал второй, явно злясь. Хоть бы Лютик не услышал этого дерьма, хоть бы этот вечер закончился хорошо. Ведьмак готов был молиться святой Мелитэле, чтобы эту ночь бард спал спокойно. Вслед за просто неприятными комментариями начались сальные шутки, от которых стыла кровь. Да разве могут люди так себя вести? Обычные люди, не твари какие-то, просто мужчины, которые ещё утром работали на благо своё и этого города, а сейчас... — На лицо хоть смазливый, терпеть можно. — Я б это личико подпортил! — Да за то, что он ведьмака привёл, его вообще на плаху нужно! — Такому в борделе местечко всегда найдётся. Если к оскорблениям, постоянному страху и непринятию ведьмаков он привык давно, то с унижениями барда мириться было слишком. Он шумно поднялся со стойки, нарочито привлекая внимание. Острый слух пронзил тихий шёпот кого-то из людей, сидящих подальше от импровизированного места выступления: — Слушай, а может он под ведьмачьё это стелится? — помимо голоса менестреля послышался хохот нескольких мужицких голосов. Геральт повернулся прямо на того, кто задал вопрос и вперился глазами, словно пожирая. Он наклонил голову, приподнимая уголок губ, если бы Лютик его сейчас видел, то понял, что означает этот взгляд. "Беги, если не хочешь проверить, как быстро я до тебя доберусь". И парни, словно послушавшись, подобрали свои сумки да одежду и быстрым шагом выскочили из таверны. — Ты мне так всю публику распугаешь, — голос барда активно приближался, — чего пристал к паренькам? — он улыбнулся Геральту, и на душе у второго стало легче. Не так уж часто в последнее время он лицезрел такую картину. Менестрель продолжал заполнять собой пространство, но говорил всё равно заметно меньше, совсем не играл на подаренной лютне, не писал стихов и баллад, лишь болтал о чём-то своём. Как-то ведьмак услышал, как Лютик заговорился и начал рассказ о событиях Вызимы, но быстро осёкся, покосившись на друга, вышагивающего рядом. Он сделал вид (как и всегда, разумеется), что не слушал. И бард со спокойной душой начал насвистывать какую-то простую мелодию, замолчав до конца вечера. — Много говорили, — неохотно ответил он, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, — ты на сегодня закончил? И правда, толпа стала расходиться, а Лютик убрал инструмент за спину, замолчав так резко, что ведьмак не успел обратить внимания. — Практики давно не было, голос слабоват. Если продолжу — ты завтра останешься без моих прекрасных речей, восхваляющих Геральта из Ривии, отважного ведьмака! — парень был внешне в превосходном расположении духа. Но что-то явно было не так. Нос был забит вонью людей: чьим-то потом, землей, грязными руками, плохими зубами. За этой стеной смешавшихся запахов он не мог определить нужный. Лютик положил руку на плечо Белому Волку, сжимая чуть крепче, чем следовало, и едва заметно погладил большим пальцем. Одного лёгкого прикосновения хватило, чтобы он заинтересовался. Одного лёгкого прикосновения и ревностного желания защищать барда, заполучить его целиком, стать одним целым на какое-то время, чтобы потом, расслабляясь в томительной неге, чувствовать пальцы, которые вплетаются в его собственные. Интересно, как пах ведьмачий страх? Наверное, он не имел ароматов вовсе, потому они и считались бесстрашными. Но это ложь. Ложь и глубокое заблуждение. Геральту омерзительно страшно думать, что будет, если его бард решит уйти. Он боится спугнуть парнишку, как и каждого на своём пути. Единожды заставив его испугаться, он приобрёл этот страх на всю жизнь. — Идём, ведьмак, — улыбнулся Лютик, утягивая его за руку к лестнице. И он послушно идёт. Пойдёт куда угодно, покажет дорогу в Каэр Морхен, если беспокойный мальчишка попросит, отдаст свой медальон, мечи бросит к его ногам, станет верным Волком, если на то будет его воля. Ну, а пока, он молча следует за бардом в их не особо уютную комнатушку на втором этаже таверны, где Геральт снова сожмет напуганного парня в своих крепких объятиях, даря ему то самое спокойствие. — Давай уедем сейчас, — шепчет менестрель, вдыхая ведьмачий запах, где единственное, что он может разобрать, — пролитый на эту же рубашку утром эль и наилучший аромат самого Геральта, в котором готов был раствориться. — Всё в порядке? — терпеливо уточняет, уже зная, что барду страшно. А значит, что ничерта не в порядке. — Я... Меня... — парень замолчал, собираясь с мыслями. Он помотал головой, прижимаясь к большому и горячему телу ведьмака, рядом с которым всё было нипочем. В нос ясно врезался стыд. И страх. Снова. Лютик множество раз рассказывал о "специфике своей работы". Кругом вертится пьяный сброд, да девки половые. К работе половых претензий не было, но вот... — Кто? — тихо, но чётко спросил Геральт, начиная осознавать, что произошло.