Люди страшнее чудовищ

Губы барда задрожали, когда тот сжал руки в кулаки. — Геральт, нет. Не нужно, — он опускает ладонь, переплетая пальцы с ведьмачьими, мотая головой. И он слушается. Громко выдыхает через нос, пытаясь успокоиться, утягивает Лютика в свои объятия, обвивая его крепкими руками. Мужчина дышит ему в волосы, поглаживая по спине, как бы говоря: "всё будет хорошо, я рядом". — Прости, — бормочет Белый Волк в макушку парнишки, действительно сожалея. Как он мог не заметить? Отвлёкся и не увидел, не почувствовал, что какой-то явно бесстрашный мужик снова к нему лезет. Бард протягивает ему ладони, и Геральт послушно берёт их в свои, касаясь пальцев и запястий губами, стараясь заставить забыть. Он хватал Лютика за руки — ведьмак чувствовал и стирал эти грубые, мерзкие, грязные прикосновения своими нежными, ласковыми поцелуями. Парень закусывает губу и выглядит чертовски сексуально, но слишком потеряно для того, чтобы толкать его к чему-то. Глубокие синие глаза, кажется, стали чуть темнее в свете огня от пары свечей, стоящих на тумбах. — Он... — Тихо начал Геральт, подбирая каждое слово. — Он что-то сделал? Бард покачал головой, но повернулся, показывая разорванный по шву камзол. "Нестрашно, я зашью" — почти слышит ведьмак в его взгляде. Они научились понимать друг друга без слов. Если брови у Белого Волка сведены, а глаза широко распахнуты, ноздри раздуваются, и на шее бьётся крупная вена — это означало "Лютик, блять". И ему следовало или бежать, или срочно объясняться. Парень всегда выбирал второе. Бежать не хотелось, да и было бесполезно. Если бард едва заметно дёргает головой вправо, как бы начиная мотать головой, но не заканчивая жест, и округляет глаза — это значило "Геральт, нет". И мужчина не мог не послушаться. Лютик, а точнее Юлиан Альфред Панкрац, виконт де Леттенхоф, обладал каким-то диким количеством скрытых талантов: знание нескольких языков, поджарое тело, способное выдержать крупного ведьмака на себе, внезапные приступы сумасшедшей храбрости... За несколько месяцев он выучил все вариации ведьмачьего хмыканья и легко понимал мужчину без слов. На лице Геральта заходили желваки, он был в ярости. Слишком сильно сжав хрупкие руки музыканта и заслышав его всхлип, он резко отстранился, боясь снова не сдержаться, но Лютик подскакивает к нему и увлекает в поцелуй, заставляя расслабиться, укладывая ладони ему на талию. — Едем, отважный ведьмак, — почти ровным голосом просит менестрель, укладывая руку на грудь, где медленно билось сердце. — Едем, мой храбрый бард, — усмехается (добрый знак) Белый Волк, хлопает его по плечу и, забирая свои мечи и амуницию, выходит, чтобы запрячь Плотву. Лютик, забрав все свои пожитки и деньги, полученные сегодня, медленно спускается по широкой лестнице затихшей таверны. Внизу не горит ни одна свеча, а все посетители разбрелись: кто по своим комнатам, кто по домам. Тишина нагнетала и давила, а в кромешной тьме не было видно ни зги. "Ведьмак в очередной раз забыл, что в темноте я вижу также, как слепой в любое время дня и ночи". Парень усмехнулся под нос от подобного сравнения и ступил на мерзко скрипящую ступень, кажется, готовую сломаться под его весом. Но этого не произошло и, крепко вцепившись в перила, бард продолжил свой тяжкий путь, так и норовя где-то запнуться и упасть, считая задницей оставшиеся ступеньки. Когда Лютик уже почти добрался до двери, он почувствовал холодное давление чего-то острого на шее, а за ним хриплое дыхание, обдающее ухо жаром. Внутри всё рухнуло вниз. Если пьяные приставания среди публики были явлением привычным даже после двухмесячного перерыва, и это можно было относительно спокойно переварить, то это... В голове первым же делом появилось жуткое желание закричать. Он знает, что Геральт бы услышал, вопрос в том, успеет ли он добраться? — Пикнешь — глотку вскрою, — прошипел на ухо отвратительно знакомый голос. К своему сожалению, бард понимал, откуда знал его. Он слышал его неоднократно. Слишком часто, чтобы забыть. Даже при всём желании Лютик не смог бы выкинуть из головы голоса всех тех людей, которые издевались над ним в темнице. Более того, они преследовали его до сих пор в кошмарах, а как оказалось сейчас — не только в них. Музыкант сжимается, пытаясь понять, сможет ли вывести мужчину из строя без вреда для своей нежной шеи, по которой уже течет одинокая капелька крови. Слишком крепко прижимает оружие. Кинжал? Наверное, это он. Вывернуться не выйдет, вытащить свой кинжал из ножен так быстро, чтобы ему не успели "вскрыть глотку" тоже. Закричит — лишится жизни и уже не узнает, как конкретно его убийцу прикончил ведьмак. Видимо, ему всё же стоит просто слушаться, чтобы выжить с наименьшими потерями. Парень медленно кивает, приподнимая руки в жесте "я сдаюсь, руки пусты". — Хороший мальчик, — шепчет, приближаясь ближе к уху, мужчина. И это самое отвратительное прозвище, которое он слышал. От дыхания сквозь подгнившие зубы захотелось стошнить прямо себе под ноги, но это было бы непозволительной роскошью. Потому лишь кадык невольно дёрнулся, протираясь о кинжал. Сзади грубо толкнули вперёд, и менестрель сделал послушный шаг к двери. — Веди к своему защитничку, — хмыкнул в ухо хриплый голос, вдавливая оружие в нежную шею чуть сильнее. Парень боится дышать, боится сделать неверный шаг, боится так подставлять ведьмака. Знает, что такие люди в одиночку не ходят, а значит рядом ещё как минимум пара таких же стражников-головорезов, которых отправили за ними. Тело пробивает крупная дрожь, а ноги становятся ватными, когда ему приходится вцепиться в дверную ручку, и он молча молится святой Мелитэле, смотря в чёрное небо, чтобы ведьмак был готов. И он будет. Пока Белый Волк облачался в свои доспехи и запрягал лошадь вряд ли что-то могло случиться, но... Сильнее, чем Лютик страхом, воняли разве что Риггеры и их внутренности, так что опасность была учуяна почти сразу. Геральт бросился к таверне, как только на языке появился горький привкус дыма, но у самой двери услышал приказ, отданный кем-то барду, вести чужака к "своему защитничку", и замер слева от входа, вжимаясь в стену у двери. Поступь у парня медленная, было почти слышно, как дрожат его ноги, и с каждым новым шагом липкий запах испуга становился всё гуще и плотнее. Когда старые петли скрипнули, и из проёма показался трясущийся Лютик, ведьмак моментально выскочил из своего укрытия и, складывая пальцами знак Сомн, приложил ладонь ко лбу незнакомого мужчины. Он обмяк и, когда ноги перестали его держать, рухнул на пол, утягивая за собой менестреля, однако Геральт одной рукой ловко перехватил чужую руку с кинжалом, а второй вытащил и закинул за себя непутёвого барда, оставив на его шее лёгкую царапину, на которой тут же проступила алая кровь. — Он не один, — едва слышно шепнул Лютик, вцепляясь музыкальными пальцами в броню на предплечье своего спасителя, — темерцы. Ведьмак сделал шаг вперёд, загораживая парня собой, и вытащил меч из ножен, выжидая остальных. — Ты не ранен? — размеренно спросил он, оглядываясь по сторонам в поисках нежданных гостей. Лютик замотал головой, забыв ответить, но Белый Волк и так всё понял: был бы он ранен — не затыкался бы об этом ни на секунду. Долго ждать не пришлось, трое мужчин уже бежали к ним, размахивая мечами. Слишком смелые и слишком глупые для стражи. Геральту катастрофически не хотелось устраивать резню с людьми после Блавикена и Вызимы, когда ты вырезаешь целую банду людей (а того хуже отряд стражи), то лучше уметь залегать на дно. Видимо, не в этот раз. Если их задачей было вернуть барда в темницы, то это первоначально задача глупая, он вряд ли сделал что-то настолько страшное, чтобы их выслеживали два месяца, а если задачей была смерть ведьмака... То глупа не поставленная задача, а тот, кто отправил четверых мужчин на верную смерть. — Лютик, быстро внутрь и запрись, — рыкнул Геральт, вставая в боевую позицию. Парень быстро нырнул за дверь, прикрывая её, и хотел было рвануть наверх, но запнулся о распластанного на полу тюремщика, про которого успел позабыть. Упав на колени, он пошарился по карманам и выудил кошель, забрал кинжал и застыл над телом, словно чего-то ожидая. Металл тяжело ощущался в руке, давая иллюзорное чувство безопасности, стоя рядом со своим мучителем. На пару мгновений бард потерял связь с реальностью, чувствуя лишь разрывающую изнутри боль за унижения и жажду мести. Одно легкое движение руки, и из горла спящего мужчины стало доноситься гортанное бульканье, а по полу разливалась алая жидкость, которая в ночи казалась почти чёрной. Менестрель на удивление легко и ловко вскрыл горло стражника, не оставляя ножа в ране. Кажется, именно это грозился сделать он с Лютиком? Кровь хлестала на пол ручьём, а тело извивалось в судорогах. Открыв глаза, мужчина принялся хвататься за рану, но руки слабели, а от кожи отливал природный румянец, оставляя его белым, словно сама Смерть. Когда омерзительное журчание затихло, как и сам стражник, бард словно очнулся. Он убил человека. Беззащитного человека. Лютик стоял на коленях в луже крови с яркими каплями на лице, руках, манжетах... Да практически везде. Колени брюк были безнадёжно испорчены, как и белоснежная рубаха, с которой это вряд ли получится вымыть. Кинжал выпал из пальцев, оставляя на собой след из нескольких алых капель, приземляясь на пол. В дверь прилетело что-то тяжёлое. Не будь бард в шоке, уже дёрнулся и бежал бы наутёк. Казалось, ещё немного и она слетит в петель, не выдержав такого удара. Падая с колен, Лютик проводит рукавом по лицу, растирая капли ещё сильнее, и медленно отползает к ближайшему столу, забиваясь под него, обнимая колени. Спустя какое-то время (не так много, как могло показаться парнише) дверь отворилась, впуская в помещение мужчину, который тяжёлыми шагами идёт прямиком к тому месту, где притаился бард. Он не шевелится и почти не дышит, но ощущает себя словно на ладони. Шаги останавливаются около бездыханного тела стражника, и Лютик почти слышит, как посетитель рвано выдыхает себе под нос, и поджимает колени ещё ближе к подбородку. Ведьмак не думал, что менестрель может доставить столько забот, но не был против. Он готов сразиться хоть со всем миром, если барда это защитит. Крутясь с мечом наперевес, отбивая далеко не самые умелые атаки, Геральт думал вовсе не о том, как бы не пропустить удар, а о том, что будет, если Сомн не проработает столько, сколько нужно. Потянув носом воздух и не учуяв знакомого страха, мужчина почти расслабился: Отвлёкся. Ногу прожгла резкая боль от меча, прорвавшего плоть на бедре. Ведьмак хрипло рыкнул, делая выпад мечом в сторону, откуда был произведён удар. По оружию потекла густая кровь, когда он вытащил его из груди человека, покусившегося на жизнь Белого Волка, и отбросил мужчину в сторону таверны, складывая Аард. Второго парня постигла такая же участь, разве что отлетел он не к таверне, а мягко осел на землю, роняя клинок рядом. Захлебываться кровью было куда менее приятно быстрой погибели. Золотистые глаза ярко блеснули в лунном свете, когда ведьмак уже собирался броситься ко входу в постоялый двор, но путь преградил оставшийся страж. С третьим пришлось постараться. Видимо, он был тренированнее остальных, ведь крепко держался на ногах, не давая себя задеть. Целиться в раненную ногу — хорошая тактика, но целиться исключительно туда — плохая. За это мужчина поплатился сначала рукой, которая вместе с мечом глухо упала наземь, а затем и жизнью. Рванув к таверне, едва заметно хромая, ведьмак чуть не оставил своё оружие воткнутым в распластанное тело. Распахнув двери, он остановился, рассматривая уже мёртвого стражника со вскрытым горлом. Вновь учуяв запах болотной тины, Геральт побледнел, однако облегчённо выдохнул, осознавая, что бард жив. Горло было вспорото, а размазанная по полу кровь была свежей. Лютика колотило от страха неизвестности. Он зажмурил глаза, из которых катились градом слёзы, и уткнулся головой в колени, сдерживая беззвучные рыдания. Проследив за кровавым следом, мужчина обнаружил парнишу, сидящим под одним из столов. — Лютик... — осторожно протянул он, стараясь не испугать барда ещё сильнее. Однако, заслышав такой родной голос, он сразу приподнял голову и молча кивнул, заметно успокаиваясь. Плечи перестали дёргаться, а дыхание потихоньку выравнивалось. По лицу были размазаны уже подсохшие багровые пятна, а вся одежда была испорчена. В голове у ведьмака сразу проскочила мысль: "Надо бы купить ему новый плащ да портки, не отстирается ведь". Еле заметно улыбнувшись уголками губ, он протянул менестрелю ладонь, облачённую в кожаную перчатку. — Едем, мой храбрый бард, — в голосе была слышна гордость. — Едем, отважный ведьмак, — в попытке улыбнуться в ответ, прошептал Лютик. Он поднялся, опираясь на предложенную руку, и поспешно засеменил за беловолосым, по привычке переплетая их пальцы. Да, много работы Мясник из Блавикена оставил для хозяина таверны, за что Лютик бросил кошель, что нашёл у главного стража, на барную стойку. — Не смотри, — нарочито вкратчиво проговаривает Геральт, сжимая ладонь барда крепче, нежно поглаживая её большим пальцем, когда они проходят мимо тела, что будет преследовать парня в кошмарах в ближайшее время. И он послушно прикрывает глаза, чтобы не видеть того, что сам и совершил, утыкаясь в плечо своего ведьмака. Увидел бы это снова — не смог бы сдержать рвотный позыв. Он убил. Смог сделать это.

***

Сидя на небольшой поляне, прижавшись к Геральту, бард смотрел на тлеющие угли догорающего костерка. Без своего доспеха беловолосый представал в голове у Лютика совершенно домашним и беззащитным. Когда в жёлтых глазах поблескивали отсветы углей, сердце музыканта пропускало удар от волны эстетического наслаждения. Он никогда не спрашивал у ведьмака, как оказался вне темниц, но почему-то был уверен, что в живых не осталось никого. Хотел верить в это. Видимо, Белый Волк не посчитал нужным воздать всем по заслугам. Когда-нибудь он об этом спросит. А сейчас... — Геральт, ты что, ранен? — засуетился Лютик, начиная выискивать что-то в своей сумке. — Почему ты сразу не сказал? Теперь понятно, почему прихрамывал. И как я сразу не заметил? Рана ужасно глубокая, надо зашить срочно. У тебя есть игла? Наверняка же есть. Ладно, молчи, сам найду, давай сюда сумку. Да, спасибо. Игла, игла, игла. А нить подходящая? Святая Мелитэле, всё приходится делать самому. Парень всё причитал и причитал, а ведьмак молча помогал ему, вытаскивая всё, что тот попросит, из своей сумки. Справляться с таким стрессом явно не шло на пользу и без того нервному музыканту. Его монолог был одним из способов бороться с этим, так что Геральт не сказал ни слова, повинуясь словам барда. Приспустив штаны, он и сам впервые взглянул на будущий рубец. "Длинный шрам останется" — пронеслось в голове прежде, чем Лютик вылил на открытую рану какой-то эликсир, протянутый самим ведьмаком. Шипя, беловолосый цепляется за спальник, сжимая его до побелевших костяшек. — Ты уверен, что это тот эликсир? Лучше оно не выглядит. Ладно, допустим. Потерпи, сейчас зашью так, что даже шрама не останется. Нет, конечно, останется. Но аккуратный и почти незаметный. Ты ведь рад, Геральт? — бормотал Лютик, не слушая ответа. — Я рад, что ты снова говоришь, — на выдохе произнёс ведьмак, пытаясь расслабиться. Бард сделал вид, что не услышал, но расплылся в благодарной улыбке, на пару секунд приподняв глаза. Как только в пальцах музыканта появилась игла с ниткой, он замолчал, пытаясь полностью сосредоточиться на работе. Иглой он орудовал на удивление искусно. Теперь Геральт был уверен, что каждый из плащей менестреля был перешит раз на пять точно, с его-то склонностью попадать в неприятности. В лесной глуши неловкая пауза ощущалась ещё более нагнетающей. Следя за ловкими пальцами, ведьмак решил, что самое время всё прояснить. — Это был один из вызимских тюремщиков, да? — не пытаясь осторожничать спросил он. Лютик лишь кратко кивнул, тыкая иглой в кожу совсем не туда, куда нужно. Уйти от разговора, спрятаться, он не может говорить об этом. Не приведи Мелитэле, сейчас начнут дрожать руки. Он же просто не сможет закончить работу! Глупый ведьмак, которому всё обязательно нужно знать. — Я перерезал всех, кто был рядом с камерой, — внезапно продолжил Геральт, стараясь делать вид, что он не заметил укола совсем не в то место, куда следовало бы, — абсолютно всех. Остались лишь те, кто показал мне дорогу. Они были рядом, когда я выносил тебя оттуда. Я бы с удовольствием убил обоих, кто остался, медленно: выдавливая глаза за каждый взгляд и отрезая пальцы на каждое прикосновение к тебе. Но ты был у меня на руках, понимаешь? Нельзя было медлить. Видимо, один из них отделался лишь травмой головы, — резюмировал он, вновь сжимая пальцы от нахлынувших эмоций. Лютик сидел неподвижно, не поднимая головы и не делая больше стежков по грубой коже. Прикрыв глаза, он пытался вспомнить последнее, что видел в камере. — Я ударился головой, — тихо произнёс парень, заставляя себя закончить работу, — это был ты, да? Геральт прекрасно помнил, как дёрнулся тогда от его прикосновения бард, как сильно он приложился о каменную стену, как громко он кричал ночами. Он молча кивнул, проводя большой ладонью по запутанным волосам менестреля. — Мне нужно постираться. Причём срочно, причём не только одежду, — вновь завёл разговор с самим собой Лютик, — а ещё и себя выстирать. Не знаю, что мне делать с этой кровью. Это омерзительно. А если он был заразен? Хотя, я бы давно это узнал, — он горько усмехнулся и продолжил, — ужас, Геральт, как мы до этого докатились? Парень резко откусил нить, осторожно завязал её так, чтобы шов не расходился. Пару секунд любуясь своей работой, он вылил остаток из колбы на зашитую рану. Ведьмак вновь прошипел, в этот раз закусывая губу. — Красота же! — горделиво задрал подбородок бард. — Думаю, с твоей ведьмачьей регенерацией, смогу снять уже завтра и получишь ювелирную работу на своей ноге. У тебя есть бинты или вроде того? Вряд ли, да, — он усмехнулся, проводя ладонью по бедру совсем рядом со швом. — Лютик, — хрипя, произносит Геральт, смотря в сине-голубые глаза, глядящие на него едва ли не с восхищением. Рука скользит по бедру выше, но её резко перехватывают и отводят обратно. Конечно, бард перевозбуждён, но ведьмак не может позволить себе такой минутной слабости, руша всё, что он создавал, поддаваясь чему-то животному внутри. Менестрелю нужен отдых и покой хотя бы несколько часов, как и его ноге. — Лучше сыграй мне, мой храбрый бард, — произносит он и, улыбаясь, усаживается поудобнее на мягком спальном мешке.