Боевые шрамы

Кенни всегда говорил, что лучший способ научить человека чему-то — закрепить урок болью. «Хочешь, чтобы этот мудак к тебе больше не лез? Скажи ему это и двинь ногой по роже, сразу поймёт», — авторитетно заявлял он. С Леви эта система также срабатывала: если он никак не мог запомнить, как лучше уворачиваться от ножа, Кенни хватал его за горло и пару раз ударял в живот. Не сильно, потому что даже он понимал, что перед ним ребёнок. Один раз даже сам Леви использовал этот метод против наставника: будучи семилетним мальчишкой, он налетел на Кенни, мазнул по его щеке лезвием и дрожащим, но уверенным голосом сказал: «Не смей меня больше бить». Мужчина тогда усмехнулся, коснулся щеки пальцами и довольно посмотрел на следы крови. Даже ничего не сказал. С тех пор Леви неоднократно убеждался в действенности такой педагогической методики. Боль — отличный учитель, и до всех доходило с первого раза. На его памяти никто не жаждал повторения уроков. Поэтому теперь Аккерман пользуется проверенным способом. На этот раз против самого себя. «Не привязывайся», — удар кулаком в живот. «Не доверяй», — широкие полосы от ногтей на бедре. «Не подводи», — щелчок бритвы в миллиметре от уха. Он старательно избегает Эрвина и Ханджи, проявляющих к нему неподдельный интерес, сводит к минимуму все разговоры (не то чтобы с ним много кто жаждет поговорить, но всё же), превращается в тень. После обсуждения планов и схем на собраниях, капрал просачивается через дверь в коридор, во время ужина не задерживается за столом капитанов, в конюшнях и на складе мелькает чёрным размазанным силуэтом. Это превращается в новую привычку, а его «уроки» с каждым днём становятся всё более похожими на мантру. Синяков и порезов — всё больше, но Леви умело прячет их под формой. Однако в этой затее есть и кое-что иное: сладость наказания. Он бы соврал, если бы сказал, что боль не помогает ему уснуть. Что она не ослабляет железную хватку чувства вины. Что она не гонит прочь кошмары. Боль — его новый близкий друг, новый учитель и новое снотворное. Удивительная лёгкость после очередного сеанса самоистязания кажется Леви совершенно естественной, словно так и должно быть, чтобы человек наносил себе повреждения. Вместе с кровью из его тела выходит удушающее отчаяние, а физическая боль хоть мало-мальски притупляет многолетнюю скорбь. Но именно спокойные ночи — самый приятный побочный эффект. Призрак матери больше не тянет к нему свои руки, Кенни в жуткой шляпе не пытается «выбить из него всё это дерьмо», Изабель и Фарлан (а вместе с ними и Барбара) молчат. Нет ничего, кроме темноты и тишины, иногда слишком пустой, но от этого не менее спасительной. Призраки в его голове наконец-то замолкли — не исчезли, конечно, нет, — но отступили обратно во мрак. И этого достаточно, чтобы продолжать. — Леви… — начинает говорить Эрвин после собрания, но видит лишь спину и бритый затылок в дверном проёме. — Капрал Леви! — голос звенит и заглушает обсуждения. Спина застывает, затылок сменяется профилем с прищуренным взглядом из-под чёлки. — Останься, — чуть мягче продолжает Смит и ждёт, пока уйдут все лишние уши и глаза. Аккерман послушно стоит у выхода, глядя куда-то перед собой. Он не знает, что в этот раз нужно капитану, но искренне надеется, что обойдётся без особых поручений, с которыми он не сможет справиться. Потому что отказать Эрвину и не подчиниться ему капрал просто не способен. — Что происходит, Леви? — мужчина встаёт из кресла и расправляет плечи, разминая уставшие мышцы. — Могу задать тот же вопрос. Кажется, это ты меня попросил остаться. Смит вздыхает и поправляет светлые волосы, они бликуют в лучах закатного солнца и переливаются жёлтым и розовым золотом. — Леви, ты избегаешь меня? Тонкая чёрная бровь ползёт вверх, и Аккерман даже не пытается сдержать смешок. — Ханджи тоже заметила, — спокойно продолжает Эрвин, — ты ведёшь себя… — он задумывается, подбирая подходящее слово, — необычно. Ты и так нелюдимый, но с нами хоть иногда становился похожим на человека. Хороший приём, почти запрещённый. Подколы от Эрвина Смита — явление не слишком редкое, но в такие моменты их цель — вызвать какую-то реакцию, которую он сможет считать. Ему почти удаётся, но Леви держит себя в руках. Буквально. Короткие аккуратные ногти впиваются в мякоть ладони. — Ладно, — вздыхает капитан и отводит взгляд, — ты можешь идти. Когда Леви открывает дверь и уже почти скрывается за ней, до него доносится тихое: — Просто помни, что ты не один. «Не привязывайся». На ладони алеют глубокие полумесяцы.

***

Леви знает, что потерять контроль очень легко, поэтому он не ослабляет поводья, не переступает черту. Однако капрал даже не замечает, как постепенно черта сдвигается всё дальше и в конце концов просто стирается, а он начинает рисковать. Неоправданно рисковать. Сначала синяки становятся больше, а порезы — глубже, потом этого оказывается недостаточно. Тело ноет, и то, что изначально задумывалось как суровый метод самонаказания и самообучения, вдруг превращается в зависимость. Зависимость от боли, от адреналина, от поверхностного, но тем не менее спокойного сна. Следующая стадия наступает случайно: во время тренировки Гот, один из новичков в его отряде, неосторожно цепляется гарпунным захватом и падает, задевая Леви и ещё несколько человек, прибавив к тянущим от сильной нагрузки мышцам ещё десяток ссадин и гематом. Гаркнув на несчастного парня, капрал отправляет всех на обед, а сам садится на траву и подставляет лицо солнечным лучам. Ему почему-то даже не приходило в голову, что привычные вещи: УПМ, тренировки, даже схватки с титанами — могут быть полезны в его новом увлечении. Ладони горят (Аккермана отбросило в дерево, и он подставил руки вместо лица), однако внутри разгорается какое-то другое пламя… Азарт. Сама по себе деятельность разведчиков — блуждания по острию ножа или натянутому над пропастью канату, а намеренное усложнение своих задач можно приравнять самоубийству. Однако Леви не самоубийца. Смерть его не привлекает, в отличие от боли, искупления вины и избавления от кошмаров. Так что теперь он тренируется в два раза больше, утраивая опасности и незначительно увеличивая количество мелких травм. То он неловко соскользнёт по тросу, обжигая кожу ладоней, то слегка рассекает голень лезвием, не рассчитав силу удара, то принимает на себя в очередной раз падающее тело Гота. Парень явно не отличается особенными способности к полётам, но крепкая рука наставника постепенно лепит из него хоть что-то приличное. Он безмерно благодарен Леви, а тот думает, что будет делать, когда парнишка перестанет сваливаться каждые полчаса. В один день черта окончательно стирается. Впрочем, начинается всё, как обычная тренировка их отряда: капрал с земли кричит «тупым оболтусам», что «пьяный одноногий трактирщик летает шустрее», а ещё сонные «оболтусы» покорно пытаются повторить элементы захвата и отвлечения. Не слишком успешно, так что Аккерман сам поднимается в воздух, и в ближайшие несколько часов другие капитаны и их команды с испугом поглядывают на полигон — жёсткий голос и свист тросов доносятся во все уголки корпуса. Кажется, что Леви в бешенстве, несмотря на то, что его лицо не выражает ничего, кроме полного равнодушия. Зрачки в холодных серых глазах сузились до минимума, и без того тонкие губы поджаты, а каждое слово звучит, как удары хлыста. — Ты идиот, Гот? Я сказал, перестраивайся влево, а не вправо! Майя, а тебе смешно? Может, лучше перестанешь путаться в своих ремнях? Кучка придурков, — последнее он говорит сквозь сжатые зубы. Вопреки предположениям всех остальных, его злит вовсе не то, что отряд на две трети состоит из настоящих балбесов с отвратительной координацией, а то, что он не может ничего с этим сделать. Что он не может никак исправить это, а через несколько месяцев, там, за стенами, не сможет их спасти. По крайней мере, всех. И эти мысли клокочут в его голове, заставляя орать на бледнеющих разведчиков, загонять их до последней капли пота и уничтожать себя, как морально, так и физически. Под вечер обстановка немного разряжается, но Леви не может отделаться от преследующих его видений скорой гибели подопечных. В какой-то момент он задаётся вопросом: раньше это было бы легче? Раньше он бы, возможно, даже не задумался о том, что кто-то умрёт, если этого требовала конечная цель. Он бы и собственными руками прикончил тех, кто стоит у него на пути. Подобные рассуждения всегда неминуемо ведут его к Фарлану и Изабель. Их лица, напуганные и растерянные, смотрят на него, и это намного хуже, чем если бы они осуждали его. Эти лица — то, что он больше всего хотел бы забыть, и то, что он не хотел бы никогда забывать. Именно эти образы мелькают перед его глазами, пока рука безвольно скользит по тросу. Кто-то вскрикивает слева, и Леви приходит в себя. Возвращает себе управление, резко тормозя, и чувствует, как внезапная жгучая боль пронзает плечо. Это отрезвляет, поэтому, несмотря на боль, ему удаётся приземлиться, а затем отключиться и упасть в чьи-то руки.

***

В лазарете прохладно. Окно в палате закрыли не так давно, поэтому Леви немного ёжится, зарываясь в одеяло. — Я не понимаю, как это могло произойти, — недоумённо говорит Эрвин и взволнованно рассматривает перевязанное плечо Аккермана. — Я тоже, — отзывается тот, подразумевая нечто совершенно другое. Смит проводит рукой по волосам, вздыхает и опускается на стул рядом с кроватью. — Ладно, не переживай, до экспедиции ещё больше двух месяцев, ты успеешь восстановиться, — кажется, что он успокаивает самого себя, потому что по лицу Леви невозможно сказать, какие эмоции его обуревают. Он полусидит в кровати, слегка сгорбившись. Чёлка спадает на глаза, от чего выражение лица становится совершенно нечитаемым. Так он выглядит меньше и слабее, чем обычно. А в его голове всего один вопрос: «Как так вышло?». И ужас. Умирать не входит в его планы. Во всяком случае, таким образом — на тренировке, не справившись с управлением УПМ во время манёвра. Сгинуть в пасти титана — ещё куда ни шло, но то, что произошло, было настоящим позором. И теперь Леви пытается понять, как он допустил, чтобы эта новая страсть захлестнула его настолько, что он забыл о том, как летать. Он всегда был одним из лучших в маневрировании, а теперь лежит в лазарете с травмированным плечом и ворохом странных мыслей в голове. Капрал ловит себя на том, что пальцы здоровой правой руки осторожно гладят бритвенные шрамы на левом предплечье. Не то чтобы это успокаивает… — Тебе нужно поспать, — решительно встаёт Эрвин, — и не смей завтра приходить на тренировку, иначе я тебя привяжу к кровати. На его лице нет улыбки, брови сдвинуты к переносице, глаза немного прищурены. Он думает. Думает, как так получилось, что его лучший разведчик во время простейшего элемента чуть не улетел в дерево и на тот свет. Аккерман едва слышно вздыхает. Смит умный, иначе бы не метил в командоры. А значит, рано или поздно он всё поймёт. Лучше бы поздно. — Эй, Леви, ты меня вообще слышишь? — встревоженный голос, — может, позвать кого-то, если тебе плохо? Он тяжело дёргает головой. — Не нужно, — хрипло отвечает и закрывает глаза. На правое плечо осторожно ложится тёплая ладонь, заставляя вздрогнуть от неожиданности. — Постарайся уснуть, хорошо? Ты мне нужен целым и невредимым. Капрал открывает глаза и сталкивается с обеспокоенным взглядом. Язык не слушается его, и он не успевает осознать, как произносит следующие слова: — Не могу… Кошмары, — голос звучит тихо, но Эрвин слышит, и на его лице мелькает тень печали. Он неопределённо хмыкает и молчит какое-то время, не убирая руки с плеча Леви. Наконец, он начинает говорить. — Не знаю ни одного разведчика, который бы спал спокойно… Кроме, разве что, Майка, но он всегда отличался крепким сном, — капитан задумчиво смотрит в сумрак за окном. — Ко всем приходят по ночам призраки прошлого: погибшие близкие, не вернувшиеся товарищи… — Аккерман морщится: всё это больше похоже на очередную речь Смита, но тот продолжает, — мне кажется, иначе просто не получится. Наверное, это то, что толкает нас дальше, напоминает, зачем мы в это ввязались… Он замолкает и грустно улыбается. — Как ты с этим справляешься? — практически шепчет одними губами капрал. Эрвин снова смотрит на него. Молчит. В какой-то момент Леви думает, что он не ответит, но он так же тихо произносит: — Никак. Это не то, с чем можно справиться, ты просто учишься принимать реальность. Снова тишина. Где-то во дворе слышно негромкие разговоры разведчиков, ржание лошадей из конюшни и шум шатающихся от ветра деревьев. Они глядят друг на друга, и Леви понимает, что ему стало немного легче. Словно Эрвин забрал часть того груза, что лежит у него на груди и не даёт нормально дышать. И он очень надеется, что сам Смит чувствует что-то похожее. — И всё же, тебе стоит хоть немного поспать, — капитан улыбается и слегка сжимает его плечо. Леви сдавленно стонет, пытаясь лечь, и рассматривает потолок. Сейчас скрипнут половицы, затем — дверь, а потом он останется наедине со своим ужасом. После столь долгой разлуки это чувство кажется особенно сильным и изголодавшимся. Мужчина гадает, сколько часов сна ему светит и что именно приснится в этот раз, думает, какой кошмар хуже всего, и теряется в своих мыслях. Он не замечает, что не было никакого скрипа, поэтому пугается, когда тёплая ладонь накрывает его глаза, вынуждая закрыть их. — Попытайся заснуть, — едва слышно говорит Эрвин, большим пальцем осторожно разглаживая складку между тонких чёрных бровей. — Я посижу с тобой. Леви хочет возразить и сказать, что капитану тоже не помешает сон, но слова застревают в горле, уступая усталости. Ладонь у Смита широкая, от неё исходит такое же приятное тепло, как от тяжёлого зимнего одеяла. Шершавые подушечки пальцев очень бережно — нежно? — и невесомо касаются кожи, успокаивая дрожащие веки. Эрвин придвигает стул ближе к кровати, чтобы было удобнее, а Леви поворачивает голову к нему. Его рот приоткрывается, но мужчина решает промолчать и не портить момент. Странный, вызывающий щемящее чувство в груди, но такой приятный момент. Он проваливается в муторную, слегка тревожную пустоту без снов, периодически слыша тихий шёпот и ощущая лёгкие прикосновения.