Боевые шрамы

С той странной ночи прошло несколько недель. Травма всё ещё беспокоит Леви, но он не может не ходить на тренировки. Сначала — как тренер и наблюдатель, постепенно возвращаясь к привычным нагрузкам. И хотя врач в один голос с Эрвином говорил ему хотя бы месяц походить с повязкой и не тормошить повреждённую руку, он не может сидеть на месте. Чуть больше месяца остаётся до очередной экспедиции, а значит, ему придётся приложить усилия, чтобы прийти в форму. Растяжение связок и вывих плеча не проходят за пару дней — это капрал и так знает, но почему-то никто не учитывает тот факт, что он Аккерман и на нём всё заживает лучше, чем на любой собаке. Поэтому сейчас он стоит на полигоне и, недовольно щурясь, наблюдает за тем, как члены его отряда лениво начинают отрабатывать уже набившие оскомину элементы. — Вы вообще собираетесь просыпаться? Или так и будете летать, как сонные мухи? Живее, калеки! — один только звук его голоса заставляет солдат начать двигаться активнее, и Леви аккуратно тянется, чувствует не слишком приятное жжение в плече, которое напоминает о том, что нужно сохранять контроль. Он проверяет ремни и для пробы поднимается на ветви ближайшего дерева. Конечно, нагрузка на травмированное плечо довольно ощутимая, но если он будет не перегибать палку, а постепенно возвращаться в строй, всё будет нормально. Это самое отвратительное — вовсе не травма и не боль, а восстановление. Леви чувствует себя одновременно и ребёнком, который учится ходить, и взрослым, которому осточертело что-то объяснять и ждать, пока чадо сделает первый шаг. Ему хочется прямо сейчас подняться в воздух, в полной мере прочувствовать, как напрягаются и ноют все мышцы в теле, услышать уже родной свист троса. Но он не идиот и не самоубийца, поэтому начинает с малого. К тому же, он знает, что за ним наблюдают спокойные голубые глаза, недоверчиво и с беспокойством изучают его движения. Эрвин тоже не идиот. В себе же Леви, на самом деле, уже не настолько уверен. Они не говорили о том, что произошло той ночью и произошло ли вообще хоть что-то. Но каждый раз, лёжа в кровати, Аккерман возвращается туда мысленно, прокручивает все события, заново прослушивает все слова и почти ощущает прикосновения. Он чувствует, знает, что что-то не то, что-то было не так. Но что именно — не понимает. Поэтому решается засесть в засаду, присмотреться, чтобы найти причину своего беспокойства. Эрвин часто зовёт его к себе в кабинет, усаживает в кресло напротив, наливает чай и даёт разбирать кипы отчётов. Для Леви, совершенно не привыкшего к такому обилию бумаг, это кажется пыткой, однако он упрямо сидит до поздней ночи, пока Смит не вздыхает и не отправляет его спать. Иногда капралу думается, будто тот ждёт от него чего-то. Но он не понимает, чего от него хотят, поэтому с ещё большим рвением погружается в бумажки. Ситуация патовая: они просто сидят, не глядя друг на друга, перебирают старые записи, что-то ищут, откладывают в сторону потенциально важное, пьют чай и молчат. Аккерману хочется сказать хоть что-нибудь, чтобы разорвать порочный круг, который уже выводит его из себя, а слова не приходят на ум. Это злит ещё больше. Однако куда больше раздражает даже не сам факт ночных посиделок и резь в глазах от мельтешащих букв и цифр, а то, что ему начинает нравиться проводить так вечера. Ему приятно сидеть в тишине (ещё бы Эрвин не хмыкал и не показывал всем своим видом какое-то удручающее ожидание), да и чай, хоть и полученный через Военную Полицию, прекрасен на вкус, а кресло — отвратительно удобное, буквально настолько, что хочется свернуться клубком и заснуть под мерное шуршание. Однажды он почти вырубается, уткнувшись лбом в стопку перед собой, но тут же приходит в себя, когда на плечи опускается что-то мягкое. Он вскакивает, вертит головой, спросонья пытаясь выцепить взглядом врага, однако всё, что он видит, — это растерянный Смит с широко распахнутыми от удивления глазами и слетевший с кресла плед. А у него самого в руке уже зажат тонкий и острый кинжал, ловким движением выдернутый из голенища сапога. Осторожно, боясь испугать ещё больше, Эрвин отводит нож от себя, перехватывает запястье Леви и по одному разжимает пальцы, заставляя отпустить оружие. Аккерман всё ещё сверлит его тяжёлым взглядом. А затем уходит. Самое раздражающее в этой ситуации — то, что Эрвин его совершенно не испугался, а он сам — вполне себе. Привычка спать чутко и просыпаться с кинжалом в руке осталась ещё со времён жизни в Подземном городе, и капрал ничего не может с собой поделать: любой подозрительный шум или прикосновение пробуждают какой-то глубоко засевший инстинкт самосохранения. В этот раз он чуть не набросился на Смита, хотя тот, кажется, хотел всего лишь укрыть его и дать немного поспать. И именно это выводит Леви: он мог навредить Эрвину. Стоит ему закрыть глаза, и он может во всех красках увидеть, как клинок одним взмахом рассекает кожу на плече и груди, вспарывая ткань белой рубашки, кровь сочится из ран, а голубые глаза смотрят всё так же — удивлённо, без осуждения. Оказавшись в своей спальне, Аккерман запирает дверь и обдаёт лицо холодной водой из умывальника. От картины, засевшей в голове, мутит, он медленно опускается на пол и сверлит невидящим взглядом стену. Что-то внутри съёживается, не даёт ему покоя, и Леви, вопреки всё тому же инстинкту самосохранения, окунается в этот омут. Мужчина пытается нащупать то, что так сильно его волнует сейчас, но ничего не получается. С новой силой накатывает тревога. В последний раз такое было ещё до его травмы. После той ночи в лазарете стало немного спокойнее, хотя спустя пару недель вечерний ритуал возобновился. Кинжал, бритва, собственный кулак или любой другой попавшийся под руку предмет отлично справляются со своей задачей, оставляя болезненные, но не слишком заметные следы на бледной коже. Теперь же он снова чувствует тот самый ужас, но в разы хуже — теперь дело не во снах, а в реальности. Становится трудно дышать, и капрал тяжело поднимается, распахивает окно, вздрагивает от порыва холодного ночного ветра. Это немного успокаивает. Где-то в недрах его души что-то пускает корни, цепляясь за внутренности, и это пугает. Потому что имя этому «чему-то» — привязанность. Отвратительно болезненное, непримиримо наглое чувство, с которым он борется, как с сорняком. Так же он боролся с ним, когда его забрал Кенни (тот был ублюдком, но это лучше, чем ничего), когда встретил Фарлана, и позже, когда к ним присоединилась Изабель. После их гибели и до этого момента он не замечал, чтобы привязанность вновь начала прорастать в его сердце, ведь Леви был уверен — нет, убеждён, — что ему удалось успешно выкорчевать все зачатки. Голова кружится. Перед глазами появляется всё та же картина: он, кинжал, Эрвин, кровь. Почему-то его сводит с ума плод собственного воображения, он даже может почувствовать металлический привкус… В какой-то миг до Леви доходит: вкус крови — это уже не фантазия. Он прокусил нижнюю губу, сам того не заметив. Неприятное ощущение отрезвляет и прогоняет образ раненного им самим Смита. Аккерман шумно выдыхает. Это состояние похоже на помешательство. И с ним нужно что-то делать. Знакомая и простая схема: из голенища сапога уже второй раз за вечер легко вылетает поблёскивающее в полумраке лезвие, рукоятка ложится в ладонь как влитая и быстрой молнией мелькает уверенное движение. На левом предплечье, чуть ниже локтевого сгиба проступает алая полоса. Капли крови, как бусинки или горошинки, появляются на ней, не торопясь катиться вниз к запястью. Леви заворожённо смотрит на них, пока самая крупная не расплывается и не стекает тонкой струйкой. Мужчина поднимает руку, чтобы не капнуть на пол (он уже понял, что оттирать кровь от деревянных досок — это крайне хреновая идея), и, морщась от отвращения, облизывает предплечье. Солоноватый вкус растекается по рту и горлу, постепенно заполняя всё тело. Правой рукой Аккерман хватает полотенце, висящее рядом с умывальником, протирает кровавые следы на коже и делает шаг вперёд. Его выворачивает. На задворках сознания мелькает благодарность самому себе за то, что у него всегда стоит небольшой ковшик. Отмывать собственную рвоту было бы просто омерзительно. Весь скудный ужин оказывается в этом ковшике, и Леви, когда приступ заканчивается, медленно оседает на пол. Глотку дерёт, лицо искорёжено гримасой отвращения, желудок всё ещё спазмирует. Мужчина опускает голову на колени, обнимая себя за плечи. Эта поза с самого детства ассоциируется с безысходностью и попыткой закрыться от всего мира — с тех самых пор, как он точно так же сидел у кровати матери, ожидая смерти. Его трясёт. Почему-то всплывает мысль о том, что надо сказать Ханджи, что она ошиблась. Полгода назад она проводила эксперименты на пострадавших солдатах (на тех, кто был не против принести хоть какую-то пользу разведке), Эрвин был в ужасе, но, кажется, свои плоды это дало. Во всяком случае, Зоэ утверждала, что человек способен выпить то ли стакан, то ли два собственной крови, прежде чем его вырвет. Леви не понимает, какого чёрта он вообще запомнил эту информацию и почему она пришла ему на ум именно в этот момент. Впрочем, Ханджи явно промахнулась: капралу хватило пары капель, чтобы его прополоскало. Вымыв хорошенько ковшик всеми возможными средствами, скинув испачканную рубашку и закрыв окно, мужчина ложится прямо на заправленную кровать и, прежде чем думает о том, что стоит расправить её, отключается, ослабленный произошедшим.

***

Леви стал снова избегать Эрвина — ещё усерднее, чем прежде, до травмы. От вечерних посиделок с бумажками он отказывается («я не канцелярская крыса, и вообще, мне надо тренироваться после травмы»), на собраниях вновь сливается со стеной, в столовой игнорирует любые попытки заговорить. Единственное исключение — Ханджи, которой Аккерман периодически всё-таки отвечает что-то вроде «Очкастая, иди к херам титаньим». — Вообще-то у титанов нет х… кхм, половых органов, — продолжает щебетать Зоэ, совершенно безразличная к прожигающему её взгляду и даже предостережениям Моблита. — Можешь тогда просто пойти на хер, — равнодушно парирует капрал, делая глоток чая. Столовая уже опустела, солдаты отправились дежурить, проверять снаряжение, кормить лошадей или просто отдыхать, если им повезло не получить задание. Только за капитанским столом сидел Майк, Леви и Ханджи, за спиной которой стоял верный Бернер, готовый броситься успокаивать начальство и увести её в лабораторию. — Ты же знаешь, что Шадис ни за что не одобрит твои бредни, — подаёт голос Захариус. — Так что отстань от капрала, — Зоэ поворачивается к нему и набирает воздух в лёгкие, чтобы разразиться тирадой, — и ко мне не лезь, Ханджи. Девушка разочарованно выдыхает и без сил опускается на скамейку. На плечо ей ложится рука Моблита, но она лишь качает головой. — У нас что, кто-то умер, а я не знаю? — Эрвин со свойственным ему спокойствием много шагает по пустому залу к столу. — Да! — вскакивает Ханджи, поправляя очки, — умерла моя надежда! — она театрально закрывает глаза и прислоняет ладонь ко лбу, изображая жертву жестокости товарищей. — Надежда на то, что мы изучим титанов и поймём, как с ними бороться! — после этой реплики Зоэ хитро приоткрывает один глаз, любуясь реакцией присутствующих. Никто и бровью не ведёт. Смит проходит к зоне раздачи, осторожно заглядывает в большую кастрюлю и, довольно хмыкнув, убирает крышку. На дне оставалось немного пшеничной каши, и мужчина аккуратно наполняет тарелку. Все прекрасно знают, что его можно не ждать на обеде, но дежурные (особенно молодые девчушки) упорно оставляют дополнительную порцию на случай, если высокий и статный капитан всё-таки решит поесть. В этот раз чудо действительно свершилось, и он выполз из кабинета, пусть и сильно опоздав. — Неужто ты тоже ешь, Эрвин? — с ухмылкой спрашивает Майк и хлопает по скамейке рядом с собой. Смит садится и оказывается между ним и Леви, допивающим свой чай. Блондин с нескрываемым удовольствием потягивается и выпрямляет ноги под столом, разминая затёкшие конечности и спину. Едва ощутимо кончики его пальцев касаются бедра Аккермана, и тот вздрагивает. Но это, кажется, не замечает никто, кроме самого Эрвина, бросившего на него короткий взгляд. — Да, знаешь, надоела как-то лапша от Шадиса, вот решил поесть нормально, — хмыкает мужчина и закатывает рукава белой рубашки вместе с рукавами форменной куртки. Моблит бледнеет ещё сильнее, а Ханджи стучит кулаком по неровной поверхности стола. Тарелка Смита от этого слегка подпрыгивает. — Даёшь революцию! — её глаза за стёклами очков зловеще блестят. — Капитан… — Бернер в ужасе смотрит на командира своего отряда, — не стоит бросаться такими словами… Но та лишь отмахивается, открывает рот, чтобы выдать ещё какой-то лозунг, и не успевает ничего сказать. — Моблит прав, Ханджи, — голос Эрвина звучит ровно, но все понимают: он очень зол и вовсе не на подругу. — Во-первых, революция никогда не будет выходом, а во-вторых… — он улыбнулся, — где я найду такого же психа, готового залезть в пасть к титану по собственному желанию? — А зачем искать? Я одна такая, — смеётся Ханджи, и Леви в очередной раз замечает, насколько юной она выглядит в такие моменты. — Затем, что тебя вздёрнут, если будешь орать на каждом шагу про революцию, — вместо Смита отвечает он. Она замолкает и смотрит куда-то в сторону, к радости и душевному спокойствию Моблита. Однако не проходит и минуты, как глава исследовательского отряда вскакивает, словно пружина, хватает за руку помощника и со свойственной ей уверенностью направляется к выходу. — У меня озарение, Моблит! Не тормози! Быстрее, идём! Майк не сдерживается и глухо хохочет им вслед. А Леви, как ни в чем не бывало, поднимается, ловко подхватывает чашку и относит её к мойке. Доверять дежурным свою личную чашку он не собирается, поэтому тщательно вымывает её, не оставляя ни единого пятнышка. После этого молча кивает Захариусу и Смиту и собирается уйти, когда слышит спокойный голос. — Уже уходишь? Не оборачиваясь и не замедляя шага, Аккерман объясняет: — Основная опасность и головная боль ушла терзать книжки и Бернера, так что можно и делами заняться. Ему ничего не отвечают. Капрал идёт наверх. Всё, чего ему хочется, — закрыться в своей спальне, умыться ледяной водой и высунуться в открытое окно. Именно это он и делает. Собирается гроза. Тучи темнеют над тренировочным полигоном, ветер усиливается, он бьёт по створке окна, заставляет дребезжать стекло. Леви смотрит вдаль и медленно дышит. Его трясёт, и он не хочет показывать это даже самому себе. Потому что это значило бы принять и признать собственную слабость. Поражение в долгой борьбе. А он не из тех, кто легко сдаётся. Эта битва захватывает его целиком, вызывая новую болезненную зависимость. Мужчина просто позволяет себе тонуть и опускаться всё глубже и глубже, всё ближе ко дну. Когда его привязанность начала приобретать более чёткие и пугающие контуры, слова Кенни вновь всплывают в его голове. «Слышь, мелкий, — наставник поманил его костлявой рукой, — кто бы что языком не плёл, заруби себе на носу: вся вот эта херня — семья, жена, друзья — ни к чему хорошему не приводит. Ты мамку любил? — мальчик кивнул. — А она померла. Смекаешь, к чему я клоню?» Леви всё понимал. Но человеческое сердце невозможно унять, и поэтому раз за разом он терял тех, к кому привязывался вопреки всему. Это похоже на злой рок — те, кого он любит (пусть и по-своему), неминуемо гибнут. Повторять эти ошибки он больше не хочет. Его игра выходит на новый уровень. Слишком долгий взгляд — синяк на бедре. Мысль об Эрвине в душе — лёгкое движение кинжала по руке. Едва заметная задержка дыхания при рукопожатии — следы ногтей на ладони. Дрожь от случайного прикосновения — ссадины от троса. Каждое проявление чувств приносит болезненное наказание. Раз за разом. Снова и снова. Помогает ли это? Едва ли. Метод Кенни впервые за всю жизнь капрала не срабатывает.

***

Леви привык к тому, что по вечерам в душевых он всегда один, потому что большая часть разведчиков предпочитает разгрузить мозги и тело в компании товарищей. Он ступает в темноту, даже не подумав зажечь лампу: узкие окна под потолком пропускают достаточно лунного и звёздного света, чтобы можно было разглядеть свои руки и ноги. Одежду аккуратно складывает на лавку, подготавливает полотенце, чтобы не торчать долго мокрым, пока кожа на пальцах не скукожится. Взяв с собой мыло и губку, Аккерман босиком идёт по холодной плитке, поворачивает вентиль и с наслаждением подставляет лицо струям. Первые секунды сложно назвать приятными, потому что стекает ледяная и слегка отдающая ржавчиной вода, но после пары мгновений напряжения вместе с теплом и свежестью приходит спокойствие. Мышцы после возвращения к полноценным тренировкам ощущаются так, будто они отлиты из свинца, а кожа мягко саднит в местах, где её пережимают ремни. Ко всему этому Леви тоже привык — усталость и боль всегда были верными спутниками разведчиков. Поэтому, невзирая на желание просто стоять, не двигаясь и даже не дыша, мужчина медленно начинает растирать тело губкой с мыльной пеной. Вечерний душ — единственная возможность не спешить и не пытаться побыстрее улизнуть из душевой. Он здесь один, в полумраке, слушает плеск воды, водит жёсткой губкой по коже, смывая пот и грязь, погружается в мысли. Возможно, привычка слишком сильно срослась с ним, потому что он теряет бдительность и совершенно не замечает, как чья-то тёмная фигура проникает в помещение и застывает в дверях. Он понимает, что не один, только выключив воду: тишина выдаёт дыхание наблюдателя. Аккерман вскидывает голову и рассматривает силуэт, узнавая в нём Эрвина. Тот продолжает стоять, оперевшись на дверной косяк и скрестив руки на груди, скользит взглядом по телу капрала. В этом взгляде нет ничего пошлого (Леви даже чувствует лёгкое разочарование), он просто изучает, и совершенно очевидно, что именно. Шрамы. Синяки. Свежие царапины и порезы. Не собираясь дожидаться очередной тирады и философских речей от капитана, Аккерман наскоро вытирается и одевается, не смущаясь того, что Смит всё ещё смотрит. Они за этот год были в таких передрягах, что увидеть друг друга голыми — вряд ли что-то удивительное. Мужчина начинает застёгивать белую рубашку, когда его руку перехватывает широкая ладонь, вынуждая показать внутреннюю сторону предплечья. Тёплые пальцы приподнимают ткань рукава, обнажают светлую кожу с множеством мелких отметин. Чуть ниже локтя — особенно тёмная линия от более глубокого пореза. Большим пальцем Эрвин проводит по этому следу, переводит взгляд на абсолютно непроницаемое лицо Леви. Серые глаза смотрят спокойно и равнодушно, как будто ничего не произошло и не происходит. Как будто они не стоят в душевой в бледном лунном свете, как будто Эрвин не держит его руку, не смотрит на него с беспокойством и как будто ничего внутри не переворачивается и не спутывается в клубок. Они стоят так некоторое время. Пальцы Смита по-прежнему сжимают предплечье капрала, а губы периодически вздрагивают, приоткрываются в попытке что-то сказать, но сразу же смыкаются снова. Наконец, тряхнув мокрой чёлкой, Аккерман высвобождается. — Позволь мне помочь тебе, Леви, — тихо и как-то обречённо говорит Эрвин, пока капрал решительно шагает к выходу. Рубашка на нём так и осталась застёгнутой лишь на половину пуговиц.