Боевые шрамы

Леви не понимает, зачем согласился. Он пытается внушить самому себе, что всего лишь хочет убедиться в том, что Эрвин дойдёт до спальни целым и невредимым, не нарвавшись на приключения. Какие могут быть приключения у правой руки командующего и зачем за него беспокоиться — он не знает и на такие провокационные вопросы от собственного подсознания отвечать не собирается. Просто идёт рядом, игнорируя все взгляды, которые ощущает на себе чуть ли не физически. Интересное наблюдение — будучи пьяным, Смит кажется намного моложе и веселее, больше и искреннее улыбается, а ещё, помимо мелких морщинок в уголках глаз, на его лице появляется что-то новое. Какое-то едва уловимое выражение, которое заставляет Аккермана напрячься и включить звериное чутьё. Дойдя до двери в комнату капитана, они останавливаются. Эрвин находит в кармане брюк ключ, вставляет его в скважину и медленно проворачивает, подталкивает дверь и жестом приглашает гостя войти. Леви зачем-то заходит. Он оказывается в темноте, нарушаемой лишь бледным светом из окна, и делает несколько шагов вперёд, чтобы встать в центр светлого прямоугольника на полу. На его плечо опускается рука, и капрал вздрагивает, но продолжает стоять на месте. Совсем близко к своей спине он ощущает жар чужого тела, их разделяет всего несколько сантиметров. Леви упорно смотрит в окно, застыв подобно статуе. Пальцы Эрвина скользят по его плечу, пробегают вниз до запястья и вскользь касаются ладони. Если бы он хотел, Аккерман мог бы поймать их, сжать, почувствовать их тепло, но он не двигается. Время застывает вместе с ним. Он чувствует тяжёлое дыхание на своём затылке, кончик чужого носа, слегка зарывшийся в его волосы и вдыхающий его, Леви, запах. — Ты пахнешь мылом, — раздаётся едва слышный шёпот у самого уха. Эти слова опаляют его кожу, и по ней проносятся мурашки. Аккерман едва открывает рот, чтобы сказать что-то едкое в ответ, что-то такое, что заткнуло бы Эрвина и прервало бы это мучение. Как будто тот знал и поэтому издевался над ним. — И чаем, — на выдохе добавляет Смит, вызывая новую волну мурашек. Вдруг он тихо и очень печально, почти отчаянно стонет и подаётся головой вперёд, утыкаясь лбом в макушку Леви. Они оба боятся пошевелиться. — Тебе стоит лечь спать, — наконец прерывает тишину капрал. Его собственный голос звучит как-то иначе, надломленно, но он отмахивается от этой мысли. Эрвин же делает глубокий вдох, будто пытается в последний раз почувствовать его запах, и выпрямляется. Позволяет почти за руку отвести его к кровати, усадить, но сам снимает сапоги и отбрасывает в угол куртку. Повезло, что от ремней он предусмотрительно избавился до того, как пошёл в столовую. Когда Аккерман встаёт рядом, выжидающе сверля его взглядом и явно рассчитывая на то, что сейчас капитан растянется на постели, тот не спешит этого делать. Эрвин поднимает глаза и всматривается в напряжённое лицо, перескакивает с тонких бровей на плотно сжатые губы, затем — на острый нос… А потом быстро, но мягко обхватывает Леви за талию и прижимается горячим лбом к его груди. Леви не знает, что делать. Он тысячу раз успел проклясть самого себя за то, что вообще пошёл с пьяным Смитом, но теперь… В этом жесте есть что-то другое, и он никак не может понять, что это. Эмоция, которую ему не удаётся прочесть весь вечер, которая мелькает тенью на выразительном лице. Не отдавая себе отчёт и пускаясь в размышления, мужчина гладит светлые волосы. Это лёгкое и почти невесомое движение словно пугает Эрвина, он дёргается, но затем лишь сильнее притягивает к себе Аккермана. Тот чувствует горячее дыхание сквозь рубашку и продолжает пальцами зарываться в идеальную причёску, постепенно разрушая её. Комната плывёт. Стены размываются, как краска на бумаге, исчезает весь замок вокруг. Только пустота, обнимающая комнату. Только Эрвин, обнимающий Леви. Только отчаянное сердцебиение, метрономом гудящее в висках и тикающее в тихой спальне, как настенные часы. Однако Аккерман просто не может позволить всему этому продлиться слишком долго, поэтому просто отстраняется и в два шага оказывается у окна. Стены возвращаются, а вместе с ними — весь остальной мир. За стеклом светит убывающая луна и подмигивают сотни звёзд, но Леви смотрит лишь на отражение, вернее, на смутные очертания за своей спиной. — Я настолько тебе отвратителен? — вдруг тихо спрашивает Смит. — Что? — от неожиданности Леви едва подавляет вскрик и оборачивается. Вопрос ставит его в тупик. — Ты меня избегаешь… А на пьянку пришёл. И, видимо, ждал, что меня не будет… Ты не очень-то был рад меня видеть, — для пьяного Эрвин удивительно хорошо соображает и даже связно выражает свои мысли. — Я тебе настолько омерзителен? — повторяет он вопрос, на этот раз громче. Аккерман не знает, что ответить. Здесь, в тёмной комнате, наедине со Смитом он слишком многое не знает и не понимает. Поэтому мужчина подходит обратно к кровати, с которой на него смотрят голубые глаза, слегка поблёскивающие в темноте. Он наклоняется, кладёт руку на плечо капитана и тихо говорит: — Спи, Эрвин. Его пальцы, словно не подчиняясь его воле, скользят по загривку и легонько пробегают по светлым волосам, даже сейчас лежащим почти идеально. Горячая ладонь Смита ловит его за запястье и очень медленно подносит к своей щеке, он прижимается к прохладной коже и даже мягко трётся, как кот. Леви задерживает дыхание. — Расскажешь мне сказку, Леви? — в голосе Эрвина звучит что-то, от чего хочется вырвать руку и бежать как можно дальше. Но он не вырывает руку, не бежит, а молча стоит и смотрит на собственную ладонь на тёплой щеке. Эрвин закрывает глаза и тихо выдыхает. — Пожалуйста… — Я даже сказок не знаю, — неожиданно для себя очень хрипло отвечает капрал. — Тогда просто что-нибудь расскажи, — большим пальцем Смит легонько гладит тыльную сторону ладони Леви. — А лучше останься. Последние слова он произносит так тихо, что Аккерману кажется, будто ему послышалось, но блондин бросает на него такой отчаянный, пусть и пьяный взгляд, что всё внутри замирает. И трескается. Оставаться он не собирается. Продолжать эту пытку — тоже. Он осторожно высвобождает руку, и Эрвин вздыхает, переворачивается на спину и больше не смотрит на него. Леви понимает, что только что он сломал что-то между ними, однако думать, что именно, ему не хочется. — Моя мама рассказывала мне одну сказку, — как можно спокойнее говорит он и пододвигает к кровати стул, опускается на него, закидывая ногу на ногу. — О чём она? — судя по голосу, капитан уже где-то далеко, в лабиринте своих мыслей. Он смотрит в потолок, мерно дышит и абсолютно не похож на пьяного. Лишь лёгкий запах алкоголя в комнате свидетельствует об этом. — Да как всегда, — хмыкает Аккерман. — О приключениях, дальних странах и… — он почему-то делает паузу, — о любви. Смит не отвечает. Только едва заметно улыбается. Капрал тоже не спешит продолжать, но в какой-то момент сдаётся. — Когда-то давным-давно, когда ещё не было стен… — неуверенно начинает он. — И люди жили не только здесь, но и в других местах. В крохотной деревушке жила одна красивая молодая девушка. Её звали… — он запинается и почему-то называет имя, которое уже много лет не произносил вслух, — её звали Кушель. — Красивое имя, — тихо откликается Эрвин. — Не комментируй, а засыпай, — беззлобно ворчит Леви. — Хорошо, — мужчина послушно закрывает глаза. — Она была настолько красивой, что все местные парни мечтали на ней жениться и даже один принц, заплутавший в тех краях, пытался увезти её с собой. Но Кушель это всё было не нужно. Больше всего на свете она хотела стать ветром, чтобы облететь весь мир и заглянуть во все его уголки. Пауза. Веки Смита подрагивают. — Однажды в их деревню забрела колдунья, и Кушель пошла на площадь, чтобы вместе со всеми посмотреть на ведьму. Та сразу её заметила, и её так разозлило, что Кушель была молодой, красивой, счастливой, а она сама — старой и уродливой, что эта мерзкая старуха не выдержала и заколдовала бедную девушку. Она превратила её в ветер… Леви прислушивается: дыхание Эрвина стало совсем тихим, его грудь почти незаметно поднимается и опускается, а лицо расслаблено. Он уснул. Аккерман знает, что должен сейчас встать и уйти к себе, однако что-то внутри разрывается от этой мысли. В этот момент где-то в голове мелькает идея о том, что ему нужен кинжал, и рука даже тянется вниз, но… Это не имеет смысла. Сидя здесь, в спальне Смита, в темноте, слушая, как он дышит, Леви понимает: он проиграл. Поддаваясь странному порыву, мужчина встаёт и подходит ближе к кровати, вглядывается в знакомые черты лица, которые теперь кажутся мягче. Его рука дёргается и поправляет выбившиеся пряди, невесомо мазнув по коже. Подавив вздох, он наконец-то разворачивается и выходит в чёрный от густого мрака коридор. Закрывая дверь в капитанскую комнату, Аккерман пытается запереть что-то ещё, но уже в своём сердце.

***

Замок спит. Из немногочисленных офицерских спален, мимо которых он проплывает, словно призрак, доносится храп и посвистывание. Его шаги теряются среди тихих ночных звуков, никто бы даже не заметил присутствия капрала, если бы высунулся в коридор. Оказавшись в своей комнате, Леви бросается на кровать. Прямо в одежде. Сапоги скидывает на пороге, нисколько не заботясь о том, что они остались валяться на полу. В душе у него полный раздрай, и теперь ему подсознательно хочется устроить бардак и во внешнем мире, хотя бы в пределах маленькой спаленки. Но он не станет этого делать. И доставать кинжал тоже — оба остались в сапогах, а подняться и пойти за ними он не способен. Мужчина лежит на спине, упирается взглядом в мутный потолок с такой яростью, будто пытается его пробить силой мысли. Всё в нём кричит, и он бы с радостью сам заорал во весь голос, однако ему кажется, что не смог бы, — будто оказался в одном из своих кошмаров, где он не может издать ни звука, пока Кенни его избивает. Хотя это и есть самый настоящий кошмар, только наяву. Что нашло на Эрвина? Алкоголь ударил в голову? Заметил странное поведение Леви и решил спровоцировать? Просто вёл себя, как пьяный друг, пока Аккерман вкладывал во все его движения особый смысл? Или всё вместе? Леви вздыхает и закрывает лицо руками, надавливая на веки, легонько массируя. Это сводит с ума. Эрвин сводит его с ума. Впрочем, ещё больше вопросов у Аккермана к самому себе. Что с ним происходит? Почему он вообще позволил уговорить себя пойти на пьянку? С чего вдруг поспорил с Майком? Зачем весь вечер слушал глупые шутки и старые байки? Какого чёрта он улыбался и иногда даже чувствовал себя… лучше? От всех этих мыслей, роящихся и заполняющих его голову, становится трудно дышать. Всё осложняется тем, что ответов у него нет. Всё, что он понимает, — ему было хорошо. В компании людей, которых он при желании мог бы назвать своим близким окружением, в пустой столовой, с кружкой вина из погреба Пиксиса… Даже в тёмной спальне Эрвина он чувствовал себя живым. И это ощущение пугает. Оно за последнее время стало совершенно незнакомым, и Леви очень надеялся, что так и останется до конца его дней. Мужчина цепляется за эту идею. Начинает потихоньку распутывать клубок, чтобы прийти хоть к какому-то умозаключению. Спать он всё равно не хочет, да и не сможет. Он рассчитывал провести остаток своей жизни под гнётом чувства вины, в вечных наказаниях и истязаниях, а тут такое. Аккерман допустил ошибку, и сейчас уже поздно пытаться определить, где именно. Потому что важен лишь результат, а результат таков: Леви привязался к этим людям, в том числе к Эрвину. Особенно к Эрвину. Что с этим делать — он не знает. Ему хочется собрать свои скудные пожитки и прям сейчас, посреди ночи, оседлать лошадь и ломануться куда-то далеко, не оставив прощальной записки. Ещё полгода-год назад он бы так и сделал, прихватил бы с собой УПМ, исчез и залёг на дно. Где? Без понятия. Куда может податься капрал разведки, чьё лицо узнают практически в любом месте внутри стен? Конечно, Леви умеет прятаться, умеет жить в тени и бороться за право жить по своим правилам тоже умеет. Но… Что-то внутри ёкает. Мужчина прекрасно знает: он никуда не уедет. И дело даже не в его чувствах, а в кое-чём другом. Ответственность. Аккерман думает о своём отряде, о погибших ребятах и о тех, кого он ещё может натренировать и спасти. Это, пожалуй, шокирует его ещё больше, чем осознание привязанности к… «К части офицерского состава», — дипломатично формулирует капрал и закрывает глаза. Всего один раз в своей жизни он взял на себя подобную ответственность, и ничем хорошим это не закончилось. Для Фарлана и Изабель — в особенности. Но ведь теперь всё по-другому? Разве нет? Перед плотно сомкнутыми веками мелькают воспоминания о последней экспедиции, в ноздри бьёт резкий запах крови, и Леви накрывает лицо ладонями. Нет. Всё так же. Смерть так же следует за ним по пятам, куда бы он ни пошёл и кого бы ни повёл за собой. Ему не удастся отогнать все эти мысли, никогда не удаётся. Нужно просто… Как ему говорил Эрвин? «Принять прошлое», — всплывает в памяти. От этих слов снова раскалывается череп, словно по нему вдарили тяжёлым кузнечным молотом, перепутав с наковальней. Голос Смита раздаётся в голове, эхом проносится в самых далёких уголках сознания, оставляет после себя ещё больший душевный беспорядок. Аккерман делает глубокий вдох через нос, немного задерживает дыхание и выдыхает через рот. Повторяет. Ещё и ещё, пока сердцебиение не успокаивается. Отчаянно хочется полоснуть бритвой по коже, почувствовать жгучую боль, вернуться в реальность, из которой его вытолкнул этот странный вечер и не менее странная ночь. На кончиках пальцев осталось ощущение от прикосновения к волосам и коже, подушечки слегка покалывает, а по загривку проносятся мурашки, как тогда в спальне Эрвина. Леви ёжится от холода, вспоминая тепло, исходящее от Смита, и пытается вынырнуть из омута своих волнений. Мельтешат обрывки мыслей о том, что это всё значило и что было бы, если бы он не убрал руку и не ушёл. Отчаяние захлёстывает его. Но совсем скоро настанет утро. Ночной морок сойдёт на нет, сохранится только горьковатый привкус сожаления и головная боль. Всё к лучшему. Мужчина лежит неподвижно. Он не пытается заснуть и не держится за явь, проваливаясь куда-то между. Аккерман понимает лишь одну простую вещь: он чертовски устал. И в первую очередь — от самого себя.