Боевые шрамы

Внутри что-то рушится. Леви чувствует это и не препятствует: нет ни сил, ни желания нырять в глубины собственной души, к тому же, ловит он себя на мысли, может, на руинах удастся построить что-то новое. Что-то более стойкое и крепкое. Его жестокий аскетизм по отношению к самому себе доходит до максимума: он почти не говорит (хотя его и раньше трудно было назвать разговорчивым), на все вопросы отвечает односложно, избегает любых дружеских встреч и даже не реагирует на страдания Майка в конюшне. Его совершенно не волнует ничто во внешнем мире, а во внутреннем он сам оказался лишь сторонним наблюдателем. Капрал периодически находит среди смешавшихся воедино лиц знакомые черты и голубые глаза, понимает — к собственному спокойствию и беспокойству, — что они смотрят в ответ. Тоскливо, но всё ещё с теплом. И он не знает, хорошо ли это или плохо. Кажется, что всё вместе. Леви хочется что-то сказать, хочется молчать, хочется уничтожать, бить казённую посуду, хлопать дверьми, хочется плакать, хочется завернуться в тёплые руки, хочется растаять, хочется заледенеть и окаменеть, чтобы не осталось никаких чувств и эмоций, хочется… Всё смешивается в единый комок волнений, и он чувствует себя совсем крошечным, пока мечется в клетке, которую сам возвёл. Единственной отдушиной остаются тренировки. Он гоняет отряд до полуобморочного состояния, удовлетворённо замечая их прогресс, но сохраняя невозмутимость и холодность. Любые попытки сделать что-то этакое в воздухе — впечататься в дерево, неудачно потянуть руку или поймать всё реже падающего Гота — Аккерман пресекает, не позволяя своей привычке взять верх над профессионализмом. Иногда он думает, что похож на лошадь, закусившую удила и покорно сжавшую зубы, которой абсолютно не доверяет ездок. И ездоком тоже является Леви. Он держит поводья и смотрит, как капсюль и оголовье зажимают сильные мышцы, не давая лошади сопротивляться. Он сам себя держит в узде, строго следя за тем, чтобы все команды беспристрастного ума выполнялись без пререканий и попыток сбросить наездника. Иногда Леви кажется, что он сходит с ума. Гораздо чаще — что уже сошёл. По ночам он практически не спит, сидя в постели и невидящим взглядом прожигая окно. Как только светает, и отступают все кошмары, а тени прячутся обратно по углам, он может выдохнуть и закрыть глаза. Обычно ему приходится довольствоваться парой часов чуткого сна, граничащего с простым лежанием в тишине, однако это уже хоть что-то. Также ночью, не зажигая свечу, он крутит между пальцев кинжал, наблюдая за тем, как в слабом лунном свете бликует лезвие. Редко — намного реже, чем прежде — он водит им по коже, прочерчивая тонкие алые линии и создавая какие-то странные узоры. Что-то внутри рушится, и боль больше не приносит ничего, кроме боли.

***

Леви часто прячется на крыше. Не то чтобы там его никто не видит и не найдёт — напротив, всем известно, где он торчит, — просто там спокойнее, чем в спальне, и намного меньше людей, чем в любом другом месте в штабе. Если быть точнее, он там один. На ужин идти не хочется. Голод — полная чепуха для того, кто вырос в Подземном городе и с детства привык не есть по несколько дней, а если и есть, то какие-то объедки. Намного важнее то, что снова придётся сталкиваться с кучей народа, а ему так нужна тишина. Всё усугубляет тот факт, что следующая экспедиция приближается, им остаются считанные недели, и чем ближе вылазка за стены, тем паршивее становится на душе. Многие из тех, кого он мог встретить на ужине, скоро умрут. Аппетита это не прибавляет. Однако долго наслаждаться одиночеством не удаётся: за спиной раздаются мягкие, осторожные шаги. Аккерман напрягается. — Я так и знала, что ты здесь, — доносится голос Ханджи. — Но я не думала, что тут настолько красиво, — она улыбается. — Что-то случилось? — сухо спрашивает Леви. Девушка смотрит на него немного удивлённо, но с пониманием. Качает головой и протягивает свёрток, который до этого держала в руках. — Ты ничего не ешь уже второй день, — констатация факта, а не упрёк. — Я принесла тебе немного свежих булочек и молоко. Теперь уже Аккерман изумлённо рассматривает то её, то завёрнутые в тонкую пергаментную бумагу румяные булки. Зоэ же достаёт из внутреннего кармана куртки свою флягу и, поймав недоверчивый взгляд, восклицает: — Я её дважды помыла и даже прокипятила перед этим! За кого ты меня принимаешь? Леви цокает и хлопает ладонью рядом с собой. Эстафета удивления передана обратно к Ханджи, впрочем, она намного легче и быстрее справляется с ней и усаживается, подтянув колени к груди. Они сидят плечом к плечу и молчат. Капрал разворачивает немного жирную обёртку и с плохо скрываемым удовольствием откусывает мягкую, ещё тёплую сдобу. — Спасибо. Снова тишина. Он отдаёт одну булочку Ханджи, та лишь для виду отказывается, а затем вгрызается в неё, как дикий зверёк. Аккерман отпивает молоко и, немного поколебавшись, всё-таки протягивает флягу. Видя широко распахнутые глаза и предвкушая вопросы, мужчина коротко поясняет: — Я знаю, что ты чистишь зубы после каждого приёма пищи. Девушка кивает и делает глоток, а он продолжает со смешком. — То есть в душ тебя не затащишь, а зубы ты чистишь несколько раз в день… Где логика, очкастая? Ханджи ухмыляется и пожимает плечами, но не отвечает. Они молча уничтожают запасы еды, а затем, стряхнув все крошки, просто сидят. Далеко впереди солнце близится к горизонту, и Леви щурится от ещё яркого оранжевого света. — Знаешь, — как-то легко говорит Зоэ, — я совершенно не могу на тебя злиться. Если бы кто-то другой звал меня четырёхглазой, я бы его придушила, но ты… — она задумчиво чешет щёку. — В этом весь ты, — резюмирует девушка свои мысли и продолжает, хихикая, — как ёж. Ершистый и колючий, хотя в этом есть свой шарм. Аккерман лишь неоднозначно хмыкает на эти слова и ждёт, что она скажет ещё. — Мне кажется, ты зря отталкиваешь людей, Леви. Не везде есть подвох и не всегда нужно думать о будущем, — голос звучит чуть тише. — Стоит быть в моменте, мы ещё успеем потосковать и поскорбеть. Она смотрит вдаль, и Леви замечает, что у неё на виске — несколько седых волосков. Это наблюдение не то чтобы шокирует его, но мужчина задумывается, сколько лет Ханджи и как давно она в разведке. Сколько экспедиций позади? Большинство разведчиков вступает в корпус в юном возрасте — немногим из новобранцев больше шестнадцати. И если так, значит, Зоэ здесь уже больше десяти лет. Он знает наверняка, что она младшего его самого на пару лет… Все эти подсчёты не имеют никакого смысла, но почему-то очень увлекают Леви, так что он не сразу понимает, что Ханджи вновь что-то ему говорит. — Как думаешь, нам удастся в этот раз поймать титана? Конечно, думает Аккерман, о чём ещё она может рассуждать. — Не считаю это вообще хорошей идеей. — Но Леви! — Зоэ взмахивает руками, пугая парочку голубей, сидевших на парапете. — Как можно бороться с тем, чего не понимаешь? Мы не знаем, как устроены титаны, и как же, скажи на милость, мы их победим? Капрал усмехается и бросает ей взгляд, который девушка расшифровывает как «Попробуй меня переубедить, очкастая». Она делает глубокий вдох и принимается горячо доказывать свою точку зрения. Спустя полчаса Ханджи наконец-то замолкает и взволнованно смотрит на Аккермана, ожидая его реакцию и вердикт. Обычно никто, кроме Моблита, не выслушивает её до конца — даже Эрвин частенько обрывает на полуслове, потому что быстро теряет нить из-за того, что Зоэ перепрыгивает с одной идеи и теории на другую. Леви же просто обдумывает услышанное и, когда девушка уже отчаивается получить ответ, он выдаёт: — Не могу поверить, что я это говорю, но во всём этом есть логика. Возможно, ты не такая сумасшедшая идиотка, как я думал. — Ч-что? — Последняя идея мне кажется неплохой, — как ни в чём ни бывало продолжает он, — но тебе стоит продумать все мелочи, чтобы меня не сожрал титан, пока я буду его ловить. — Подожди… — кажется, что Ханджи вот-вот взорвётся от переполняющих эмоций, однако она старается держать себя в руках. — Ты хочешь сказать, что ты готов в этом участвовать? Её глаза блестят от воодушевления, и Леви спешит остудить этот пыл, чтобы не пришлось через час искать её где-нибудь в районе стены Мария, несущейся во весь опор к титанам. — Я этого не говорил. Но если я буду уверен в том, что не умру, исполняя твою мечту, то… — он выдерживает паузу, — так уж и быть. — Зоэ готова начать визжать от радости, поэтому он добавляет с ехидной ухмылкой, — я подумаю над тем, чтобы согласиться. Однако эти слова никак не действуют на главу исследовательского отряда, поэтому она набрасывается на Аккермана с объятиями. Мужчина падает на спину, не успевая отреагировать на этот дикий ураган эмоций, и теряется. Ханджи крепко обнимает его за шею, верещит слова благодарности и даже признания вроде «О, Леви, я тебя обожаю!» и «Капрал, ты просто лучший!», совершенно не обращая внимания на то, насколько неуютно себя чувствует тот. Упрямство тарана, напоминает себе Леви, всё-таки обнимая Зоэ в ответ. Они валяются на крыше в обнимку, пока плечо капрала не начинает неметь от тяжести лежащего на нём тела. Тогда Аккерман легонько тычет под рёбра девушке, заставляя слезть с него, и усаживается в удобную позу, разминает плечо. Они молчат, но это молчание не гнетёт и не смущает. «Так молчат люди, понимающие друг друга без слов», — почему-то думает Леви. — Извини, — вдруг произносит он. — А? В глазах Ханджи — чистое непонимание, а сам факт, что капрал извиняется, её немного пугает. — За то, что называю очкастой дурой и четырёхглазой, — объясняет Аккерман. — Я действительно не хочу тебя обидеть, — пауза. — Ты ненормальная, и иногда жутко бесишь, но… — он вздыхает, понимая, что пути назад нет и он должен сказать то, что хотел, — ты мой друг. В этот момент он снова оказывается поваленным и прижатым к поверхности крыши, а Зоэ вновь сжимает его шею, на этот ещё сильнее, словно собирается задушить. Леви шипит «Очкастая, отпусти…», а когда хватка слабеет, вздыхает и крепко обнимает Ханджи, вкладывая в эти объятия чуть ли не всю душу. — Я так рада, что ты наконец-то это признал, упрямый коротышка! — доносится у его уха весёлый голос. — Ага-ага, только слезь с меня, дура, — ворчит капрал и поднимается, отряхиваясь. — И вот даже не рассчитывай, что я перестану тебя так звать. — Даже в мыслях не было, мой маленький друг, — хохочет девушка и, заметив лёгкую улыбку на лице Леви, округляет глаза и восклицает, — кто ты и куда дел вечно недовольного гнома? — Не перегибай, — мужчина цокает языком, но продолжает улыбаться. Они вместе стоят и смотрят на то, как алый диск солнца окончательно скрывается за линией горизонта, даря последние лучики света и тепла. — Капитан? Капитан! — снизу кто-то кричит, и Аккерману даже не нужно прислушиваться или выглядывать за парапет, потому что он прекрасно знает, кто и кого может звать в это время. — Хэй, Моблит! — Ханджи подлетает к самому краю и машет своему помощнику. — Я вас везде ищу! Вы хотели провести опыт с новым минералом сегодня, — капрал может даже представить себе, как Бернер достаёт из кармана маленький блокнот и листает его, сверяясь с записями. — Бегу! — Зоэ переводит взгляд на Леви. — Мы ищем какой-то прочный материал для устройства захвата. Мужчина кивает. — Кстати, что у вас… Он думает, показалось ли ему или Ханджи действительно слегка покраснела, и в итоге решает, что дело в красно-рыжем свете закатного солнца. — Ладно, лучше не отвечай, — он ухмыляется, — иди давай, а то я не доживу до момента, когда мы перейдём от теории к практике поимки титана. Зоэ яростно кивает и улыбается одной из своих безумных улыбок, которая вселяет в новобранцев настоящий ужас, а затем быстро направляется к выходу с крыши. На прощание она оборачивается и говорит: — Спасибо, Леви. Я тебя просто обожаю! — и скрывается за дверью прежде, чем тот успевает что-либо ответить.

***

После того, как он остаётся один, Аккерман садится обратно, на этот раз прислонившись спиной к парапету. Откидывает голову, затылком несильно ударяясь о кирпичную кладку, прикрывает глаза. Ему очень нужно привести в порядок всё то, что творится внутри, утихомирить бурю нахлынувших после разговора с Ханджи эмоций. Ветер треплет его волосы, пряди чёрной чёлки слегка щекочат поверхность щеки. Леви закрывается, утыкаясь лицом в колени, обнимая себя за плечи и скрываясь от всего мира. Сложно сказать, сколько он так просидел, пока не услышал осторожные шаги. Он вскидывает голову и видит перед собой в полумраке высокую фигуру, в которой Леви без особо труда узнаёт Эрвина. — Ханджи сказала, что ты здесь, — отвечает на немой вопрос капрала Смит. — Ещё сказала, что она тебя накормила, а ты её обнял и даже согласился на участие в экспериментах. — Решил проверить, прокатит ли во второй раз? — язвит Леви и мысленно прикусывает язык, а затем добавляет, — предупреждаю сразу: я не голоден, так что придётся придумывать что-то другое. Смит улыбается. Не дежурно, слегка приподняв уголки губ, а по-настоящему, словно капрал только что сказал нечто невероятно смешное. Потягивается, разминает спину и опускается на шероховатую поверхность крыши, едва ощутимо касаясь плеча Аккермана своим плечом. — Что, например? — Хм… Дай-ка подумать, — хмыкает Аккерман. — Ничего? До него не сразу доходит, что это звучит в некоторой степени двусмысленно: он имеет в виду, что ничего не стоит придумывать, с одной стороны, потому что это не поможет, а с другой… Потому что Эрвин в этом не нуждается. — Что с тобой происходит? — словно чувствуя смятение, вдруг спрашивает тот, глядя на Леви. — Со мной? — отстранённо переспрашивает брюнет. — Ты ведёшь себя странно, — поясняет Эрвин. — Только на тренировках ещё похож на реального человека, а не на призрака. Новобранцы шарахаются ещё чаще, — он пробует пошутить. — Всё в порядке, — чуть более раздражённо, чем хотелось бы, говорит капрал. Смит молчит. В нарастающей темноте его черты лица заостряются, под глазами ложатся глубокие тени, горбинка носа выглядит фактурнее, и кажется, что он смертельно болен. Он похож на ледяную скультуру или привидение, но Леви отгоняет от себя эту мысль и отводит глаза, несмотря на то, что делать этого совершенно не хочется. Хочется продолжать рассматривать его лицо, впитывать все мельчайшие детали, пусть большая часть из них и скрыта покровом ночи. — Хреново выглядишь, — озвучивает своё наблюдение. — Плохо сплю в последнее время. — Понимаю, — хмыкает Аккерман. — Шадис совсем свихнулся, — вздыхает Эрвин и ерошит свои приглаженные волосы. — Приходится снова и снова переделывать планы, чтобы его всё устроило. Бережёт свою задницу и не понимает, что так мы ничего не добьёмся… — Что на этот раз он натворил? — этот вопрос можно с тем же успехом перевести как «Какое дерьмо нам придётся расхлёбывать на этот раз?». — Заявил, что незачем тащить столько народу, можно обойтись всего четырьмя отрядами… Не знаю, как его убедить, а может, просто забить на это всё? В конце концов, это же он тут главный, если что, с него и спросят. Смит смотрит перед собой и тяжело дышит. Леви впервые думает о том, что ему, наверное, не слишком сладко живётся, потому что командующий давно вставляет палки в колёса своей будущей замене. Зачем он это делает, не понимает никто (возможно, и сам Шадис тоже), но в итоге всё это сказывается на эффективности корпуса. В городах вовсю судачат о том, что разведка не приносит никакой пользы и нужно всех солдат распустить, что от Гарнизона и то больше проку… Мужчины одновременно вздыхают, и капрал неуверенно касается предплечья Эрвина. Он ощущает тепло через ткань, однако старается не отвлекаться на это. Ему хочется поддержать Смита, сказать хоть что-то хорошее. — Даже не смей сдаваться, — хрипло говорит он. — Без тебя бы давно всё рухнуло. Последние слова оседают в его голове, и Леви внезапно понимает, что имеет в виду не только разведку. — Да и к тому же, — продолжает он, — ты на это не способен. Не пытайся меня переубедить, ты сам это знаешь. Ты никогда не опустишь руки и не бросишь пытаться, даже если вдруг захочешь попробовать. Будешь биться своей блондинистой башкой во все стены, пробьёшь в них дыры, но скорее сдохнешь, чем сложишь полномочия. Кажется, это называется ответственностью, да? Смит поворачивается к нему, и они встречаются взглядами. Пальцы Аккермана всё ещё покоятся на руке капитана, и тот осторожно накрывает их своей ладонью. В этом простом жесте читается так много, что брюнет задерживает дыхание, но в этой яркой гамме сейчас главная роль отведена благодарности. — Спасибо, — тихо произносит блондин. Леви кивает и вновь смотрит в небо, наблюдая за движением облаков и мерцанием звёзд, то и дело появляющихся из-за них. Они молчат. Второй раз за вечер это тишина, которая не гнетёт и не заставляет его думать, куда бы деться с крыши и вообще от Эрвина. Хотя мыслей и так много, и Аккерман не знает, что с ними делать. Но здесь, рядом со Смитом, чувствуя его горячие пальцы поверх своих, слыша его дыхание и буквально ощущая физически его состояние, ему так спокойно. Где-то на задворках сознания кричит тревога, комок внутри сжимается всё больше, однако это всё совершенно не волнует мужчину в этот момент. Что-то рушится, ломается, оставляет в груди раздрай и смятение. — Знаешь, мой отец говорил мне, что люди, с которыми тебе комфортно молчать, — самые близкие тебе, — Эрвин словно читает всё, что в его голове. Капрал не отвечает, задумчиво вглядываясь во мрак и прикидывая, значит ли это что-то. — С тобой молчать намного приятнее, чем говорить, — вдруг выдаёт тот и тихо смеётся. — Как будто молчанием тебе проще выразить то, что сложно объяснить словами. — Возможно, так и есть. Снова тишина. Спустя какое-то время капитан поднимается и разминает спину, пытаясь расслабить затёкшие из-за вечной работы за столом мышцы. Аккерман невольно вскидывает взгляд и пробегается по его телу, восхищаясь и завидуя одновременно. Лёгкость и манёвренность — его преимущество, но Эрвин даже выглядит грозно и сильно, внушает уважение. Заметив выражение его лица, тот усмехается и подаёт ему руку, помогая встать. Они прислоняются к парапету — Смит грудью, а Леви — спиной. Смотрят в разные стороны, скользя глазами то по ночному пейзажу, то по крошечным огонькам на небосводе. Где-то вдалеке ещё виднеется слабый всполох лилового, оставшийся после недавнего заката. — Я не знаю, что у тебя происходит, но, Леви, ты не должен справляться со всем этим в одиночку, — наконец говорит Эрвин. — Всю жизнь же как-то справлялся. Смит смотрит на него серьёзно — так, будто он только что сказал, что собирается уйти из разведчиков в фермеры и сдаёт ему своё УПМ. — То, что тебе приходилось, ещё не означает, что так и должно быть, — он отводит взгляд к небу, всматривается в даль, а потом добавляет чуть тише, — ты не один, Леви. Аккерман не отвечает, но чувствует, как в груди что-то начинает тяжелеть. Ему кажется, будто одно неверное движение, и он полетит вниз мешком с камнями. Мужчина закрывает глаза и пытается балансировать на невидимом краю, ощущая, как пропасть под его ногами становится всё более реальной… И его подхватывают сильные руки, гладят по лопаткам, прижимают к крепкой и тёплой груди. Леви требуется некоторое время, чтобы осознать, что прикосновения не являются частью его видения. Разомкнув снова веки, он обнаруживает себя в объятиях Эрвина, который едва слышно дышит ему в макушку. Смит что-то бормочет, но он различает только отдельные слова — «Ханджи», «поддержим», «я», «всегда», «помощь», «рядом». Капрал думает, что ещё немного и всё внутри вот-вот окончательно рухнет, он хочет оттолкнуть Эрвина и не хочет выпутываться из этих мягких объятий. Звериное отчаяние, свойственное хищнику, которого загнали в угол охотничьи псы, пробуждается в нём, говорит ему драться, бороться, бежать, спасаться… Но в коконе рук слишком хорошо, и этот голос на несколько долгих и сладких мгновений замолкает. Его виска касаются тёплые и слегка шершавые губы, невесомо целуют и остаются на месте. Дыхание щекочет кожу, и Леви фыркает. Когда Смит отпускает его, мужчина поднимает голову и внимательно смотрит в лицо напротив. В полумраке почти ничего не видно, но глаза Эрвина блестят и тоже глядят на него. Аккерман снова испытывает что-то похожее на те ощущения в капитанской спальне — мир исчезает, съёживаясь до небольшого пятачка крыши, где они стоят друг перед другом, окружённые пустотой. Не хочется ничего спрашивать и говорить. В голове мелькают мысли, больше напоминающие обрывки писем, вырезки из газет и цитаты из книг, Леви не удаётся соединить их в общую фразу или картинку, и он не уверен, что нужно даже пытаться. Зверь внутри воет, однако отвести взгляд или уйти он не может. Горячие пальцы взмывают вверх и накрывают его щёку, большой палец медленно и осторожно гладит, и Аккерман с удивлением понимает, что плачет. Тонкая влажная дорожка расчерчивает кожу, а Эрвин стирает её, будто ничего и не было. Всё, что сейчас может (и хочет, на самом деле) сделать капрал, — принять этот жест и слегка потереться о ладонь. Так же, как тёрся сам Смит той ночью об его руку. Тот хмыкает и улыбается. Леви знает наверняка, что Эрвин понял его и правильно расшифровал его послание. Он убеждается в этом, когда пальцы перехватывают подбородок и слегка тянут вверх, а в следующий миг к его ледяному лбу прикасается раскалённый лоб. Они смотрят друг другу в глаза. Молчание говорит намного больше, чем могли бы любые слова.