Боевые шрамы

После того разговора — тех разговоров — на крыше Леви становится немного легче дышать. И словно почувствовав это, Ханджи и Эрвин начинают укутывать его в свою заботу, как младенца — в пелёнки. Правда, делают они это совершенно по-разному, каждый в своём стиле. Ханджи таскает его на полигон, тестирует на нём оборудование и воркует, периодически что-то круша от отчаяния. Но проводить какие-то серьёзные испытания перед экспедицией ей строго-настрого запретили, потому что Аккерман только оправился после травмы и не может снова свалиться на больничную койку. Поэтому Зоэ остаётся только высказывать безумные идеи и иногда заставлять Леви жалеть о том, что он вообще на это согласился. Эрвин же зовёт его к себе, они вечерами снова разбирают бумаги, говорят о чём-то — чаще переглядываются — и пьют чай. Иногда прогуливаются вокруг замка, чтобы размять онемевшие от усталости конечности. Рядом со Смитом он чувствует себя спокойнее. Леви трудно это признавать, однако он доверяет Эрвину, как самому себе… Даже чуть больше. Он уже отдавал в его распоряжение собственную жизнь, позволяя отправлять себя в самые жестокие сражения, но это иное доверие. На более глубоком уровне, более интимное и, что гораздо страшнее, абсолютно взаимное. В последние дни они в основном обсуждают грядущую вылазку за стены, до которой осталось совсем немного. И в очередной раз проводя время в кабинете Смита — на этот раз днём, — Леви листает какую-то книгу с одной из полок. Строчки разбегаются перед глазами, буквы плывут и пляшут, словно издеваясь над ним. В голове стучат мысли, с гулким эхом ударяясь об стенки черепа. Поверх книги Аккерман смотрит на Эрвина, следит за каждым его движением, за тем, как он хмурится, читая очередные документы, как проводит рукой по волосам, приглаживая их, как пытается размять спину, продолжая сидеть в кресле. — Что скажешь насчёт построения? — Эрвин поднимает голову, отрываясь от плана, изучающе смотрит на Леви. — Не уверен, что Шадис его одобрит, но это оптимальный вариант, — пожимает плечами тот. Капитан хмыкает в ответ, но ничего не говорит, возвращается к бумагам. — Как думаешь, скоро его выпрут? — вдруг спрашивает Аккерман. — Не знаю, должно произойти что-то просто невероятное, — Эрвин вздыхает, — если даже после провальных экспедиций он выходит сухим из воды. — Неужели Закклай не понимает, что ты был бы лучшим командующим? Смит молчит. Леви терпеливо ждёт: он привык, что иногда тому нужно время, чтобы правильно сформулировать свои мысли или просто решиться что-то произнести. Сам Аккерман говорит намного реже, но никогда не сомневается в том, что, как и кому он хочет сказать. — Мне кажется… Мне кажется, Закклай меня побаивается и не особенно хочет, чтобы я стал командующим, — Эрвин хмурится и сверлит взлядом стол. — Неужто считает, что ты его можешь подсидеть? — Скорее ему не нравятся мои идеи… — капрал смотрит на него непонимающе. — Закклай не очень заинтересован в том, что творится за стенами. Его больше волнует жизнь внутри, порядок, власть и прочее. Разведка в этом плане бесполезна — мы не только не помогаем, но ещё и с завидной регулярностью отсылаем кучу людей на верную смерть. Шадис труслив, поэтому Дариус может быть спокоен, что тот не придумает какой-то гениальный план, чтобы усугубить и без того херовую ситуацию, — на памяти Леви это первый раз, когда он слышит хоть какое-то ругательство из уст Смита, — так что он будет поддерживать это слабое равновесие как можно дольше. Аккерман неуверенно кивает, переваривая услышанное. Во всём этом есть логика, и теперь он начинает понимать, почему Эрвин так относится к любым разговорам о какой-либо революции внутри корпуса и «свержении» Шадиса. Словно озвучивая его догадки, капитан продолжает: — Я стараюсь пресекать на корню все обсуждения моего возможного назначения и даже шутки Ханджи. Если до Закклая дойдут хотя бы слухи о том, что мы собираемся бунтовать, он вряд ли станет разбираться. Ему ни к чему лишние проблемы, когда всё только начало налаживаться. — Придурок, — коротко проговаривает Леви сквозь зубы. Эрвин поднимает на него удивлённый взгляд, ожидая какого-то объяснения. — Он задницу свою бережёт, а не порядок и покой населения. Да и к тому же, провальные экспедиции — вина Шадиса, ты же делаешь всё, чтобы они приносили хоть какую-то пользу, пусть и такой ценой, — мужчина мотает головой, отгоняя образы погибших друзей, совершенно некстати всплывшие в памяти, — а если он этого не понимает, то он придурок. Если понимает и всё равно продолжает покрывать Шадиса, то сумасшедший придурок. — Спасибо, — Смит тепло улыбается и возвращается к документам в приподнятом настроении. — Ты знаешь, что я это говорю не потому, что хочу поддержать. — Знаю, поэтому и благодарю. Леви вскидывает правую бровь, выжидающе оглядывая его. — Ты всегда говоришь только то, что действительно думаешь. Значит, ты и вправду считаешь меня хорошим командиром. — Для меня ты единственный командир, остальные идут к чёрту. Эрвин задерживает на лице капрала взгляд, пробегается по нему в поисках хоть какого-то намёка на шутку, однако тот абсолютно серьёзен. И в голубых глазах Аккерман замечает что-то, что вызывает у него панику. Он словно просыпается и осознаёт: это заходит слишком далеко. Он сидит здесь, с Эрвином, непринуждённо болтает с ним, играет в гляделки, и чувствует, что лёд тает. Толстая, непробиваемая ледяная стена, которую сам же Леви выстроил между ними, даёт трещины, истончается и буквально плавится от тёплого дыхания. Ужас захватывает его с головой, и мужчина откладывает книгу, аккуратно закрывая её. — Эрвин. — Леви? — Мы оба можем умереть в любой момент, — констатация факта. — Ну… В общем и целом да, — Смит отрывает взгляд от бумаг и взволнованно смотрит на капрала. Тот молча кивает, отворачивается, задумчиво вглядывается в голубое небо за окном, решает что-то для самого себя. Он выбирает. А затем резко вскакивает, склоняется над столом, хватает Эрвина за воротник рубашки и притягивает к себе, отчаянно целуя. Земля уходит из-под ног, но Леви пытается удержаться. Он сам бросается в этот омут, делает последний шаг, отпуская себя в свободный полёт в бездну. Никакой возможности отступить, закрыться, отвернуться. Ему смертельно страшно, хочется сбежать, но он стоит в кабинете чёртова Эрвина Смита и целует чёртова Эрвина Смита. И это самое правильное, что он может сделать сейчас. Аккерман убеждается в этом, когда спустя пару секунд замешательства Эрвин отвечает на его поцелуй. Губы у него обветренные, но тёплые и мягкие, он слегка улыбается — одними уголками — и позволяет себе пройтись языком по нижней губе Леви, прежде чем проникнуть в его рот. Смит накрывает горячими ладонями его руки, переместившиеся с воротника на шею, нежно поглаживает большими пальцами запястья. У Аккермана кружится голова. — Я думал, что мне придётся ждать ещё пару лет… Ну или месяцев, — шепчет капитан, когда они отрываются друг от друга. Леви недовольно цокает и тяжело вздыхает. По его щеке скользит тёплая ладонь, это мягкое движение заставляет мужчину ластиться, как кота. Он прикрывает глаза и принимает ласку, а Смит с удовольствием проводит пальцами по прохладной коже, наблюдает, как дрожат в такт дыханию длинные тёмные ресницы. — Почему ты всегда такой холодный? — Эрвин всё ещё шепчет, словно боясь спугнуть. Сначала Аккерман не понимает вопрос, но после приходит к выводу, что блондин всё-таки говорит про его кожу, а не про него самого. — Прелести жизни в Подземном городе, — он нервно дёргает плечами. Эрвин коротко кивает и смотрит ему в глаза, прижимаясь своим лбом ко лбу Леви. Этот взгляд каждому из них говорит намного больше, чем слова. Наконец, Леви выпрямляется и садится обратно. Берёт в руки книгу, открывает на странице, на которой остановился, и возвращается к ленивому, поверхностному чтению, будто ничего не произошло. Ему нужно успокоить бешено бьющееся сердце, разобрать ворох мыслей и просто прийти в себя. Он только что сделал шаг в бездну, которая приняла его с распростёртыми объятиями, и теперь… Глупо думать, что его страх прошёл. Или что чувство вины перестало душить. Но почему-то ему всё равно немного легче.

***

В дверь стучат. Тихо и деликатно, так что становится понятно, кто мог прийти посреди ночи. — Эй, ты ведь не спишь? Он не может ответить. Не сейчас. Пожалуйста. Только не сейчас. — Леви? Я могу войти? Аккерман вздрагивает, но так и не находит в себе силы на ответ. Тишина. Его тяжёлое дыхание нарушает её, и Леви кажется, что даже по ту сторону двери слышно, как он вбирает воздух ртом, пытаясь успокоиться. — Леви, я захожу… Всё замедляется, как во сне: в комнату сначала просовывается светлая голова Эрвина, он щурится, привыкая к темноте, просачивается полностью, спиной закрывая дверь. Ему требуется несколько невыносимо долгих мгновений, чтобы осознать, что происходит и что именно он видит. В полумраке, без единой свечи Аккерман сидит на полу под окном. Рукава белоснежной рубашки аккуратно подвёрнуты, сапоги стоят рядом с ним, в правой ладони крепко зажат кинжал. Сам мужчина похож на испуганного зверя — смертельно бледный, замерший в одной позе, с почти чёрными в отсутствие света глазами, покрасневшими и припухшими веками, слипшимися ресницами, блестящими от слёз… — Боже, Леви… — Эрвин подлетает к нему, опускается на колени, встревоженно вглядывается в его лицо. Тот не может ничего сказать, не может толком двинуться, лишь закрывается руками, пачкая щёки свежей алой кровью. Кинжал выпадает и глухо стучит по деревянному полу, Смит осторожно поднимает его и убирает в сторону. Затем медленно, с опаской берётся за запястья Леви, отодвигает его руки, мажет взглядом по порезам на предплечьях. Он видел их. Не порезы — шрамы, темнеющие полосы на бледной коже… Видел. Но не задумывался, что всё настолько серьёзно. Теперь же вся эта картина, развернувшаяся перед его глазами, ужасает, пугает, заставляет сердце замирать. И ни одно из этих чувств не может сравниться с накрывшим его с головой беспокойством за Леви. — Посмотри на меня, — Смит говорит мягко и тихо, но брюнет всё равно качает головой, опуская её ещё ниже и пряча лицо. — Прошу… Когда он понимает, что слова не действуют, он как можно нежнее касается подбородка Аккермана, приподнимая его. Заглядывает в его пустые глаза, приближается, легонько трётся носом об его ледяной и красноватый нос. Сталкивает их лбы, руками сгребает в охапку съёжившегося Леви, прижимает его к груди. — Я с тобой, я рядом, — шепчет почти в губы, чувствуя, как ледяные тонкие пальцы хватаются за рубашку на его спине. Больше он ничего не говорит, просто гладит по голове, целует в щёки, ощущает привкус чужой крови, окружает теплом. Это меньшее, что он мог бы сделать. Аккерман дрожит. Ему страшно, больно, стыдно. Он чувствует себя абсолютно обнажённым — как нерв, понимает, что сейчас он максимально раскрыт перед Эрвином, настолько, что тот может заглянуть ему в черепную коробку и прочитать все его мысли. Настолько, что кажется, будто его грудная клетка разворочена, вскрыта кривым ножом, его рёбра расставлены в стороны и все внутренности можно рассмотреть и потрогать. Он боится, что Смит встанет и уйдёт, оставив его одного с искорёженными рёбрами. Он боится, что тот останется, продолжит наблюдать за ним в таком уязвлённом состоянии. Леви взвешивает все «за» и «против» и решает, что если Эрвин уйдёт, будет намного хуже. Это будет значить конец. Чего бы то ни было. Впрочем, он и не собирается уходить. Он обнимает Аккермана, укачивает его, как ребёнка, пытается пропитать насквозь теплом и поддержкой. — Давай встанем? Получив неуверенный утвердительный кивок, Эрвин осторожно поднимает его, заставляя брюнета удивлённо вздохнуть. Он молчит, чувствуя, как горячие и сильные руки бережно держат его на весу, словно он сделан из стекла, как несут и опускают на кровать. Сил сопротивляться попросту нет, да и желания тоже. Леви цепляется за шею Смита, льнёт к нему, как к единственному в этом мире источнику тепла и света. Почему «как»? — Леви. Аккерман поднимает взгляд, моргает несколько раз, чтобы сбросить тёмную пелену и сфокусироваться на голубых глазах перед собой. Ему нужно зацепиться за что-то, нужно схватиться за протянутую ему руку помощи, иначе он утонет. Никто и никогда не видел его таким. Даже Фарлан и Изабель, несмотря на то, что были рядом практически всегда, не заставали его в таком беспорядке. Это страшно, но… Разделить свою боль на двоих кажется спасительной идеей. — Расскажи мне, — с нежностью в голосе просит Эрвин и спускается с кровати на пол. Смит стоит на коленях перед кроватью, перед ним и смотрит снизу вверх. Ни одно слово не срывается с губ капрала, потому что он не представляет, как облачить в слова всё то, что раздирает его изнутри. Он просто отвечает на взгляд, вкладывая в него абсолютно всё. Всю историю своей жизни. Он знает, что Эрвин прочтёт. Знает, что он поймёт. Без слов, без вопросов. Эрвин понимает. Касается его рук, притягивает к себе и целует каждый шрам, каждую ссадину, каждый синяк. Все следы, которые может увидеть. Невесомо скользит губами по коже, запечатывая все раны, закрывая их на замки, отпускает все грехи. Он словно принимает на себя чувство вины Леви, и тому становится легче с каждым лёгким прикосновением. Он снова может дышать. Что-то в груди лопается, трескается и окончательно разваливается, оставляя шум крови в ушах, запах свободы и надежду. — Иди сюда, — очень тихо, почти не слышно говорит Аккерман. Эрвин ничего не отвечает, просто поднимается с пола, перебирается на кровать и осторожно притягивает его к себе. Утыкается носом в тёмную макушку, обнимает за плечи, пытаясь закрыть собой от всего остального мира. Леви цепляется за него, непослушными пальцами держится за воротник рубашки, словно боясь упасть в очередную пропасть. Лишь в этот момент мужчина замечает пятна собственной крови на белой ткани и думает о том, что нужно будет застирать их. — Рубашка вся в крови, — всё так же тихо он озвучивает свои мысли. Смит улыбается уголками губ и как можно спокойнее говорит: — Завтра отдам в прачечную, — и в очередной раз предугадывая вопрос, добавляет более сурово, — если кому-то станет любопытно, пусть попробуют мне что-нибудь сказать. Леви усмехается. Сил на разговоры у него нет, внезапно на него сваливается невыносимая усталость, и он закрывает глаза, оставаясь в мире ощущений. Он чувствует запах Эрвина, немного жёсткую ткань рубашки и мягкую кожу на шее, тепло его рук на своей спине и плечах, размеренное дыхание в собственных волосах и тихий шёпот. Как и тогда на крыше, Смит что-то шепчет ему на ухо, но он уже не вслушивается, воспринимая смесь из слов как единую мелодию. Постепенно он проваливается в сон.

***

Когда он просыпается, Эрвина в комнате уже нет. По высоко поднявшемуся солнцу Леви с удивлением и лёгким раздражением понимает, что проспал до полудня, если не дольше. На мгновение задумывается и понимает, что такого с ним не было очень давно, если не никогда. Тело ноет от долгого отдыха, голова болит — то ли после сна, то ли после ночных слёз. Мужчина лениво тянется, хрустит суставами и позвонками, встаёт с кровати. В какой-то момент ему даже кажется, что всё произошедшее просто приснилось, но взгляд падает на руки, и непривычно хорошее настроение пропадает так же внезапно, как и появилось. Несколько свежих и довольно глубоких порезов рассекают бледную кожу багряными линиями, а на рукавах — бурые пятна. Он скидывает рубашку, оставляет её на полу и бредёт к умывальнику. Ледяная вода бодрит и приводит в чувство, теперь можно сесть и подумать, что случилось и почему его никто не разбудил. Леви делает несколько глотков воды, откидывает голову к стене, упирается взглядом в потолок над собой и выравнивает дыхание. Прошлая ночь отдаётся горечью на языке, но на душе ему спокойно. Он вспоминает тёплые руки Эрвина, обнимающие его и убаюкивающие, поцелуи на каждом шраме, тихий шёпот. Вдруг его осеняет: желание сбежать исчезло. Дверь слегка скрипит, и в спальню заходит Смит. На его лице куда отчётливее прослеживаются последствия дурной ночи, однако он всё равно максимально собран. Он прислоняется спиной к стене, скрещивает руки на груди, смотрит на Леви. И тот не замечает в этом взгляде ни раздражения, ни неприязни, ни разочарования. — Я забрал твои кинжалы, — спокойно говорит Эрвин, как будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном. Капрал кивает. — И бритву. — Хорошо, — снова кивает Аккерман и нервно прикусывает губу, ожидая нотаций от капитана. — Леви… — Смит вздыхает и отрывается от стены, пересекает комнату и осторожно касается его щеки. — Я хочу, чтобы ты понимал… Это чувство вины, оно никуда не денется. Никогда. Кошмары будут преследовать тебя всю жизнь, а смертей за спиной станет ещё больше. Так уж вышло, что мы в разведке. Здесь люди долго не живут. — Ты же живёшь. Ханджи. Майк. Даже я пережил многих. Мне продолжить? — устало отвечает Аккерман, качая головой. Эрвин притягивает его к себе, приобнимает одной рукой и печально вздыхает. — Кому-то из нас просто везёт пожить дольше, чем остальным. Из моих друзей по кадетскому корпусу выжил только Майк, даже многие из тех, кто пошёл в гарнизон, уже успели сгинуть. — Почему ты вообще пошёл сюда? Уверен, ты был в лучшей десятке. — Всё просто: я всего лишь хотел доказать всем, что за стенами есть другой мир. — Стоило оно того? — тихо спрашивает Леви. Смит лишь кивает — уверенно и быстро. Пальцами второй руки он пробегается по предплечью, легонько задевая порезы, от чего Аккерман морщится. — Знаешь, если тебе плохо, то есть немало других способов выплеснуть эмоции, — усмехнувшись, говорит Эрвин. Его рука слегка сжимает обнажённое плечо Аккермана, а нос уже привычно зарывается в тёмные волосы на макушке. Леви прикрывает глаза и пытается угомонить своё сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди. — Я сам долгое время не знал, как с этим справиться. Кто-то постоянно умирает, часто это твои знакомые, а ты продолжаешь жить, будто назло, — тихо продолжает Смит. — Но потом я понял, что есть цель, к которой мы все идём. Никто из нас не лучше и не хуже, просто, видимо, моя и твоя роль в достижении этой цели крупнее, чем у кого-то другого. Но однажды настанет день, когда и нам придётся умереть во имя цели. — Звучит херово, если честно, — отзывается Леви. — Так и есть. Но это хоть немного помогает не свихнуться. Он нежно и легко касается губами виска Аккермана, и тот удивляется, насколько непринуждённо у него это получается. — Спасибо, — шепчет капрал, прикрывая глаза и утыкаясь носом в крепкую грудь. — За вчерашнее и вообще. Эрвин не отвечает. Он прячет счастливую улыбку в тёмных волосах и с той же нежностью целует в макушку.