Цвета и цветы

Чернила едва не запачкали пергамент, но крупная капля сорвалась всё же уже над чернильницей. Дракула досадливо поморщился: задумался, засмотрелся на всё ещё лежавшую без сознания девушку. Её состояние начинало изрядно беспокоить: пора бы уже и прийти в себя. Но хоть мир вокруг по-прежнему был цветным, что обнадëживало. Её дыхание сбилось, и Дракула опустил перо в чернильницу. Потом допишет. Вторые сутки подходили к концу, и в груди росло беспокойство. Кажется, он совсем отвык от людей в столь долгосрочном общении (если времяпровождение рядом с бездыханным телом можно назвать общением) и уже сомневался, в состоянии ли он хоть кого-то спасти. Он в совершенстве знал теорию, но предпочитал прежде использовать её для умерщвления. Её ресницы дрогнули. Дракула замер. Внезапно для него самого в нём боролись два желания: подойти и убедиться, что она наконец-то приходит в чувство, что его теория всё же имеет вес на практике, или же затаиться, наблюдая с расстояния, как и полагается хищнику. Второе. В конце концов, Влад Дракула — не трепетная барышня, чтобы подбегать по первому чиху. Да и девушке явно будет спокойнее, если она не увидит его сразу, в этом Дракула не сомневался. Мало кто будет в восторге, если первым делом встретится взглядом с собственным несостоявшимся убийцей. Тут не надо быть знатоком жалких человеческих душ, чтобы понять. Она открыла глаза. Голубые, светлые, сверкнувшие в отблесках свеч. Дракула почувствовал лёгкое удовлетворение: в их первую встречу из-за жёлтого света факелов цвет её глаз показался ему какой-то смесью голубого и зелёного — и до сих пор оставался маленькой неразгаданной тайной. Теперь на одну загадку в этой несчастной кучке секретов меньше. Она несколько раз моргнула, явно пытаясь рассмотреть хоть что-то, привыкнуть к полутьме: свечи стояли у кровати и достаточно ярко освещали изголовье — но не всю комнату. Дракуле для письма хватало, но человеческое зрение, похоже, сильно уступало. Впрочем, это давало прекрасную возможность понаблюдать: теперь её лицо не искажала ненависть — только общее истощение организма из-за раны, — более того, она неуверенно и удивленно улыбнулась. Словно не могла поверить, что жива. Да, скорее всего, так оно и было. Дракула впервые сам себе признался, что, несмотря на измученный вид, он находил спасённую им девушку очаровательной: как полная противоположность и ему самому, и его дому, она напоминала солнечные лучи в пригожий весенний день — уже слепит глаза, но ещё не обжигает. Вот только солнце давно превратилось для Дракулы в опаснейшего врага. Лицо у девушки исказилось — они встретились глазами. Неудивительно, но несколько удручающе: Дракуле куда больше пришёлся по вкусу взгляд, полный настороженного любопытства, а не смеси страха, ненависти и презрения. Уж больно колючий для столь хрупкого создания. Такое создание не в силах нанести вред без потерь для себя, но с двойным упорством разобьётся вдребезги, чтобы исколоть противника осколками. Уже почти разбилась, Дракула собрал — чтобы не порезаться самому. Дракула встал из-за стола: смысла таиться в тени уже не было. Он медленно подошёл к кровати, давая время себя разглядеть в надежде, что она поймёт: раз приближающийся вампир ещё не убил её, то вряд ли он собирается это делать. Хищники обычно не выхаживают свою раненую добычу, чтобы спустя пару бессонных ночей убить её ещё раз. Это пустая трата сил. Пустая трата собственного бесконечного времени не в духе Дракулы. Её взгляд оставался колючим. Она даже попыталась вжаться в подушку — зря! — и тут же поморщилась: похоже, отозвалось болью раненое плечо. Дракула вздохнул: не разошлись бы швы, жаль будет, если его труды пропадут зря, — и тут же смутился. Кажется, она обвиняла Дракулу в чём-то подобном же, когда он убил вылеченного ей крестьянина. Что ж, надо признать, Влад Дракула в состоянии понять обиду от того, что твою работу портят у тебя на глазах. Тепла во взгляде девушки не прибавилось: она к пониманию явно не стремилась; и Дракула сел на край кровати, рассудив, что разговаривать, возвышаясь над ней во весь рост, — вряд ли располагающая к себе идея. Люди, кажется, любят соразмерность и отсутствие угрожающих им масштабов.  — Рад, что ты наконец пришла в себя. Она отвела взгляд. Замерла: то ли поняла, что её состояние не располагает к бессмысленным попыткам скрыться от вампира, то ли поддалась одной из привычных для людей реакций на опасность — замереть и затаиться, пережидая. Дракула фыркнул:  — Надо же, — он осторожно, прекрасно зная, к каким травмам его когти могут привести эту девушку, подцепил пальцами её подбородок, вынуждая посмотреть на него. Впрочем, стоит отдать ей должное: она изо всех сил старалась не смотреть. — Всего пару дней назад ты не была столь молчалива. Молчание. Дракула досадливо сощурил глаза: её выдавало сбившееся дыхание, участившийся пульс, едва дрогнувшие ресницы. Хотя для человека — очнувшегося в компании вампира и не в лучшем состоянии — она держалась весьма неплохо. Что ж, стоит признать, что у неё были все поводы игнорировать своего убийцу и спасителя. Дракула давно позабыл, как ощущается жалость и милосердие к людям — наиболее похожим на вампиров живым существам, и ещё раньше выкинул из головы мысль, что в его компании людям действительно страшно и опасно находиться. Точнее — чужой страх ощущался как забавная шутка. Отличное развлечение перед тем, как вонзить клыки и утолить жажду. За последние двое суток Дракула вдруг ощутил что-то смутно знакомое. Давно забытое чувство в груди сначала озадачило, а потом он осознал. Это жалость. Жалко ломать что-то столь интригующее — эту жизнь, которой и так отмерен жалкий срок. Ещё и жизнь эта до безобразия хрупкая: один неудачный (или слишком удачный, тут уж как посмотреть) удар от вампира — и едва не перешагнула на тот свет. А теперь, когда сам Дракула снизошëл до её спасения, она ещё смеет противиться! — Как это по-человечески: ведёшь себя так, словно твоё выживание нужно в первую очередь мне, — заметил Дракула, выпустив её подбородок уже не особо надеясь на ответ. Не от этой едва живой напуганной человеческой девчонки. — И зачем ты это сделал? — она вдруг посмотрела на него: ясно и нагло, неожиданно — словно внезапно перестала его бояться. Или решила, что терять уже нечего. «Наивное человеческое дитя!..» — мелькнуло в голове у Дракулы. Как будто он не осмелится убить её во второй раз. Как будто это что-то невозможное — избавиться от родственной души, которая всё равно рано или поздно умрёт. Он жил без чьего-либо участия годами — и с превеликим удовольствием продолжит своё одинокое существование. В цветном мире или чёрно-белом. Воображение услужливо нарисовало картину избавления от этой тяготившей его магии: вот он лишь один раз взмахивает рукой, на этот раз примерившись получше, и острые когти разрывают горло, отрезая для девушки любые пути к спасению. Кровь разливается по простыни, манит своим ароматом и… Влад Дракула едва заметно вздрогнул. Ясные голубые глаза, смотревшие на него, всё ещё требовали ответа. Как будто она вообще имела право что-то требовать.  — Так уж вышло, что мы оказались родственными душами, — ровным голосом произнёс Дракула, стараясь не вкладывать в столь простое предложение никаких эмоций. Это просто свершившийся факт, который им обоим стоит принять и только лишь учитывать в дальнейшей жизни. Жизни, в которой они не будут пересекаться, разумеется. Просто маленькое неудобство, причинившее им обоим немало проблем. Они разрешат эти проблемы: рану на её теле и нежеланную гостью в его замке — и вернутся к своим жизням. Если уж она действительно его родственная душа, то она наверняка оценит подобное решение. Она моргнула, складывая два и два. Очевидно, она слышала эти превратившиеся в наивную человеческую сказочку легенды: мало того, что родственные души, связанные магией, — это та ещё редкость, так и способа убедиться, кроме как убить, никто так и не придумал. Так что легенда жила, подкреплённая лишь рассказами тех, кто уже кого-то потерял. Чудо, что в ненадёжной памяти людей она вообще осталась — хотя бы как детская сказка и глупый слух. — А, так вампиру просто не захотелось жить в чёрно-белом мире? — едва слышно фыркнула девушка, побледнев. Голос у неё был слабый, хриплый — неудивительно в её состоянии, но она умудрялась вложить в него всё своё презрение и обиду. И самое неприятное — попала в самую точку. Эта мысль была первой, когда Дракула увидел, как стремительно сереет мир, оставляя единственные яркие пятна — брызги крови на одежде — его собственной и девушки — и на земле. Странное чувство: мир становился чёрно-белым, и лишь кровь оставалось красной: то ли магия отдавала дань уважения вампирской сущности, не в силах побороть основную страсть — жажду, то ли отражала теорию об основных цветах: белом, чёрном и красном. Ещё один маленький секрет, который таил в себе его человек, и который им вряд ли суждено будет раскрыть. Его человек? Какая глупость — и как легко Дракула мысленно наградил девушку подобным эпитетом! Как же ему не хватало её имени, хотя бы чтобы не изгаляться с наименованием даже в собственной голове! Дракула усмехнулся, словно девушка сказала что-то совершенно глупое, посчитав ниже своего достоинства отвечать — и врать о причинах нетипичного для него милосердия. Девушка перевела взгляд в сторону, не проронив больше ни слова. С беседами у них как-то сразу не задалось. И к лучшему: не о чем будет жалеть, когда их вынужденное общение прекратится.

***

Абсолютно беспомощная девушка в сознании оказалась ещё более раздражающей: без сознания она не помогала себя спасать, но, что самое главное, и не мешала. В сознании же она заняла молчаливую оборону, похоже вознамерившись умереть Дракуле назло. Смысла в этом было немного: будто Дракула не в состоянии заставить жить. Впрочем, это сопротивление (совершенно бессмысленное, но такое настойчивое!) даже умиляло: она делала любую мелочь испытанием, даже простейшую попытку напоить её. Пить в ближайшее время ей предстояло по маленькой ложке, но часто, и девушка самоотверженно боролась с каждым глотком воды. Как будто Дракула не сможет вынудить разжать челюсть и проглотить несчастные крохи воды. Другое дело, что заставлять приходилось аккуратно, чтобы не навредить ещё больше, и она, похоже, быстро это просекла. Дракула быстро пришёл к выводу, что она — девушка неглупая. Как бы она не старалась сохранять безразличное и апатичное выражение лица, когда она думала, что Дракула не смотрит, её взгляд зажигался любопытством, преображая её всю. Даже слабый румянец на щеках появлялся. Такая упрямая и такая живая. И так талантливо притворяется безразличной к собственной судьбе: Дракула со снисходительной улыбкой смотрел, как она в очередной раз отворачивается от ложки с водой, как будто предыдущие тринадцать раз её ничему не научили. Потухший взгляд, голова вжата в подушку, напряжённая челюсть и плотно сжатые подсохшие от жажды губы… Дракула со смешком поправил выбившиеся золотистые локоны, не без удовольствия заметив, как девушка напряглась. Скользнул кончиками пальцев по подбородку, осторожно, лишь бы не навредить. Со смешком уточнил:  — Будешь сопротивляться? Ответом ему по-прежнему служило молчание. Упрямая храбрая человеческая девчонка. Дракула с небольшим усилием разжал челюсть, вливая воду в рот, и тут же щëлкнул её по подбородку, заставляя проглотить. Взгляд она так и не подняла, продолжая упорствовать в своём упрямстве, а Дракула наконец ощутил от этого не раздражение, а азарт. В игру «кто кого переупрямит» можно играть и вдвоём, и Дракула не сомневался, что он сумеет одержать верх.