Lullaby to trains

Да, я облажался. Прям обделался по-крупному. Не мог уже даже однокурсникам в глаза смотреть, а как только смотрел, вместо лиц будто всплывало «500», «1500», «300», «5000». Столько нулей, и каждый весомый. —Вот чёрт! — сплюнул я. —Ты чего? — Одилия шла рядом, держа в руках кучу вырезок. —Да долги, долги замучили. Хоть почку продавай. Нет! Решено: я устраиваюсь на работу. —Да куда ж тебя возьмут? —А чего б им меня не взять? —Ну, — мы проходили мимо столба с рекламами; Одилия вытянула одну бумажку и приложила на место картинки на листовке с надписью «в розыске», теперь там красовалось моё лицо, — Ладно, не такой уж ты и... —Какой? —Не знаю. Попробуй что-нибудь поискать, может фортанёт. Я сам не мог подобрать слово, которое точно описывало меня, как человека. Просто гад. Затишье моё, о котором говорил Попов, было обусловлено тем, что теперь я начал таскать деньги: и по раздевалкам, и в кафешкех из чаевых, да где угодно. Иногда мне становилось настолько омерзительно, что хотелось собрать все деньги мира и все сжечь; только Земля б умерла. Вот, что по-настоящему гадко: деньги. Бумажные люди — чем толще ты пачка, тем крепче стоишь. Работать мне было, конечно же, лень. И я решил сменить один долг другим. Ещё более тошнотворным. Когда я сбежал от залетевшей Кристины, через неделю получил от неё конверт с деньгами и подписью: «если вдруг захочешь вернуться». Я понимал, как низко просить денег у бывшей, тем более с ребёнком. Мне иногда снились кошмары. Я был поездом. Я стоял, смотря в свои зеркала, как девушка с огромным шаром вместо живота медленно и с огромным трудом плетётся к вагону. И, когда она, осилив такой тяжёлый путь, уже делает последний рывок, я закрываю двери прямо перед её носом. Буквально на ходу. Я смотрю на замершую фигурку в зеркала, как она уменьшается и уменьшается, пока не становится крошечной точкой. И каждый раз я был уверен, что, когда на моё прошлое придёт следующий поезд, эта точка успеет раздуться в новую вселенную. Огромнейшую вселенную, где уже не будет места для меня. Ведь в том мире поезда не ходят по кругу. Но наглость взяла верх, и я написал ей. Попросил одолжить ту сумму, что должен был вернуть. Без лишнего она только спросила насчёт встречи: где, когда и прочее. Мы должны были встретиться на вокзале через три дня утром. Или днём. Как она сможет приехать. Через эти три тягостных дня я появился на вокзале в 9. Я ждал и нервно оглядывался, когда приходили новые и новые поезда. Даже если не с той стороны, с которой следовало ожидать. Но я быстро сдался. Проснулся я от собачьего рычания, сопровождаемого настойчивыми толчками в моё плечо. Открыв глаза, я пожелал закрыть их и не открывать больше никогда: передо мной стояла Кристина с маленьким ворочающимся комочком на руках. —Давай вставай, — скомандовала она. —Ага, — потёр я глаза, будто так можно было стереть память. Я встал. —Ты привезла. —Всё моё-твоё с собой, не волнуйся. Но я надеюсь, что я тут не на минуту приехала. —Да, конечно, — дёрнулся я и достал из-за спины небольшой букет. — Это тебе. —Мне это не надо. Крис впихнула цветы обратно мне в руки и продолжила: —Это Марк, если интересно. —Это... —Это мой сын. «Мой». Что-то внутри забрыкалось и забарахталось. В ушах звенело. «Фактически и твой, но ты и палец о палец не ударил ради него, как он может так легко принадлежать тебе?». —Миленький, — я взглянул на пухлое личико между пелёнок. —Да, — зачем-то ответила Крис. — Никто не знает из родни, что у меня тут такое. И что ты сбежал. —Я могу вернуться, — неискренность разъедала губы. —Нет необходимости. Да и Марку повезло никогда не узнать, кто его папаша. Кристина всё же выхватила букет и держала его перед моим лицом, закрывая всё кроме глаз. Сама же спрятала свои рот и нос с противоположной стороны. Между нами оставалось несколько десятков сантиметров, но я прежде никогда не чувствовал кого-то так близко ко мне. —Помнишь, твоя мама твердила: «никто не может говорить красивее цветов, только они вянут»? Мы завяли, Антош? «Антош»... Мне кажется у каждого человека где-то на затылке есть маленькая кнопка: стоит лишь её коснуться, она тут же запускает процесс в голове. Швыряет из ящиков памяти все записки, все листки, пока не найдёт нужный. И тут у Кристины было стопроцентное попадание. Казалось, время утекло из-под ног: под ногами всё тот же песок, только впустивший в себя всю пришедшую и ушедшую солёную воду. Воспоминание дрожало на губах, будто текст заученного до дырки стиха. Это было на дне рождении Жени, нашей одноклассницы. Пусть все свечи горели для неё одной, я мог думать только о Кристине. Потому что спичка в груди догорала, оставляя ещё более горячие и больные ожоги. Тогда я понял, что чтобы жить, нужно бежать вместе со временем. Мы остались тогда с Крис одни на кухне, уносили тарелки со стола. Что-то было не то в её взгляде, что-то было не так с её «привет». Не слово, а нажатие на курок. Секундная вечность. Я до сих пор помню как это было. Сердце оттягивает стрелу назад, а потом отпускает. И она летит вверх по горлу, которое всё сужается, и стрела вот-вот застрянет. Все мышцы рта тужатся, давая ей проход. Зубы вжимаются друг в друга, наконечник стрелы режет язык, но каждая косточка языка старается удержать его ещё на мгновение. И вот оно. Такое, на первый взгляд, легкомысленное. Такое трудное. Первое в моей жизни. «Я тебя люблю». В следующее мгновение внезапно вырубили электричество. Я остался в полной темноте. Я шарил в воздухе руками, будто под водой: не боясь захлебнуться, но боясь, что она утонет. Но, когда я почувствовал, как мои локти сжимают чужие пальцы, я успокоился: «мы остались в полной темноте». Кристина прижалась ко мне и шепнула: «ты мне тоже нравишься». Тогда она была скупа на чувства и слова. И вот после стольких месяцев шторма, лёд вновь скрыл разросшийся океан. Океан теперь умещался в не таяющей снежинке. Но в тот вечер я понял, что значит чувствовать. По дыханию. Не запах, нет, а сила, прерывистость и немые слова, которые нельзя услышать, но можно понять. Новая минута накрыла мои ноги, нахлынув совсем неожиданно. —Можно послушать твоё дыхание? — робко спросил я. Крис отпустила букет и кивнула. Теперь между нами были пара десятков миллиметров. И никогда я не чувствовал себя так далеко от человека. Мы стояли с закрытыми глазами. Я задержал воздух, а Кристина дышала мне в лицо. Я слышал: она улыбалась. Я мог бы долго ещё стоять без воздуха, да и не с воздухом это было связано. Но мне казалось, что я сейчас расплачусь. Губы, которых нельзя коснуться. Имя, по которому нельзя звать. Волна, которая убегает, не давая шанса коснуться её. Перрон был тот же, но поездом теперь был не я. —Открывай уже. —Ты первая. —Нет, ты. —Нет, ты. Кристина отдала конверт и уехала. Я слышал, как обрубили цепь, чувствовал, как нога высвободилась из железного. Но теперь другая была скована. Поезд удалялся, но цепь нисколько не натягивалась. Если бы я спрыгнул и пошёл по рельсам в другую сторону, какими бы длинными они ни были, цепь была бесконечной. Поезд уменьшался и уменьшался. Но казалось, что исчезаю я.