Обезьяний кулак

***

      Видимо, это был самый импульсивный поступок в его жизни. Не нужно зарекаться, конечно…       Всё было похоже на внезапное озарение: Тэхён в одно мгновение понял так много и… не понял ничего. Но с кристальной ясностью увидел, как эти запутанные и внутри, и снаружи узлы нужно обрубить одним ударом, чтобы они повисли свободными концами, чтобы перестали его душить и выпустили из своих сетей.       Tokyo Freedom.       … Мать?       Даже не уверен, что она по-настоящему будет скучать. Как она выставила за дверь своей спальни Дауль — это показательно, такой поступок совершенно укладывается в её личную конституцию. В её доме её законы. Умение задумываться о чужих чувствах у неё не сформировано: на безусловных рефлексах это не работает, а на условных она не приучена. Так же ведь она поступила и с отцом. Не будет ничего удивительного, когда она оставит Чимина. А дожидаться своей очереди Тэ не намерен.       … Чимин?       Неожиданность и удар, выбивший опору их дружбы — это ложь. Пусть и недосказанность, которая в данном случае была по сути ложью. Их искренность, их правда, которые для Тэхёна были каркасом этой прекрасной конструкции, рухнули в тот момент, когда он во второй раз рассматривал туфли друга. Бывшего?.. Странное пока ощущение, словно Чимин исчез. Он был всё время, Тэ любил его и нуждался в нём, помнил их дни, разговоры обо всём, помнит стихи… А сейчас друга нет. Тэ не разочаровывался долго в этом дорогом человеке, не терял в него веру, не наблюдал день за днём разрушение их чувств друг к другу. Нет! Это произошло настолько внезапно, словно… как смерть в молодости! Да, наверное, так больше всего похоже.       И с этим умершим другом Тэхён не может говорить — его нет. Только с прошлым другом его связывают бесконечно тонкие, режущие сердце крепкие нити воспоминаний.       Эмоций.       Открытий.       Но всё в прошлом.       Отец.       Это единственный человек из прошлого, с которым Тэ говорит часто — через день, как по расписанию. И единственный, кто знает его новый номер телефона. Методично, почти монотонно рассказывает он отцу о своих делах. Они специально говорят на японском, почти не чувствуя дискомфорта. Лишь иногда позволяют себе несколько слов по-корейски, как вставку на иностранном языке. Тэхён не видит лица своего собеседника, слышит лишь одобрительные или удивлённые междометья. Но ни один из них не прерывает эту хрупкую традицию.       Несколько первых недель отец не спрашивал ни о причинах внезапного отъезда, ни о чувствах, которые испытывает сын на новом месте. Просто ждал, когда Тэ будет готов говорить о том, что творится внутри него. А с внешней стороны вокруг парня выстраивалась какая-никакая действительность. Он получил комнату в кампусе на верхнем этаже общежития — уютную, чистую, тихую. Друг отца — проректор факультета прикладной химии — посодействовал, чтобы студента из Кореи поселили по соседству с несколькими аспирантами. Умные, увлечённые молодые мужчины, которые уже, в основном, прошли этап дурной бурной студенческой лихорадки и жажды развлечений.       Тэ пока держится особняком, не заводит знакомств. Он освобождается и очищается. Контролирует своё состояние. Контролирует подступы к себе. И ему спокойно. Когда-то нереально давно он сказал своему пропавшему другу: «Ты меня выдернул прямо из Токио». Друг спросил: «А что ты там делал?», и он ответил: «Рисовал, трахался, шлялся по магазинам с мангами, сидел в библиотеке и смотрел классические хентаи. Учился!»       На сегодняшний день так всё и есть, кроме «трахался». Но это точно ненадолго. Тэ не хочет ничьего тепла, однако видит, что его хотят многие. Из-под длинной чёлки он изредка скользит взглядом по лицам людей, поэтому знает. Только выбрать и позвать! Но пока он не хочет секса.              Лишь звонки отцу сейчас его согревают. Тэ звонит всегда сам, определяя, когда ему удобнее поговорить. И ни разу ещё не было, чтобы отец сказал, что он занят. Это возможно? Тэхён держится за эти разговоры: для него стало неожиданностью, что его отец любитель литературы — у него такая образная речь! Меланхолические узоры, которые он плетёт своими словами, такие тонкие, чувственные, изящные…       Когда Тэ сказал, какую профессию он выбрал, отец только помолчал чуть дольше пяти секунд:       — Я не буду оригинальным, если скажу, что я люблю фильмы Миядзаки, правда?       — Не будешь. Это классика, её нельзя не любить. Жаль, что Мастер ушёл на покой, студия почти не работает.       — Ну-у, после Тоторо, Призраков и Мононоке он может почивать на лаврах.       — Ты же понимаешь, что настоящий художник не станет этого делать, пока держит в руках карандаш или кисти, пока контролирует движения своих пальцев.       — Безусловно.       — Я рисую иначе. Сейчас XXI век: рисунок другой, сюжеты другие.       — Покажешь?       — Обязательно.       Когда атмосфера между отцом и сыном перестала быть уважительно-нейтральной? Наверное, в тот день, когда Тэ это почувствовал, он рассказал наконец почему уехал из Кореи. Как можно точнее и короче старался описать своё разочарование и своё нежелание разбираться в этом. Он не плакал, но прокручивая вновь и облекая в слова события того дня, не пожалел о своём внезапном поступке. Отец явно прочувствовал, как тихой капелью еле слышно звенит растапливаемый между ними лёд. Сын открыл ему обнажённый свой нерв: это было доверие, о котором отец и помыслить не мог. Это было сродни прощению — Тэхён подал ему свою руку. И отец дал свою в ответ.       — И друг, и мать… Да, сынок, тебя просто вытолкнуло.       — Меня вырвало. Меня вытошнило из моего прошлого.       — Ты правильно сделал. Внутри тебя такой удивительной крепости стержень! Ты сильный и чистый. Честный.       — Почему ты так думаешь?       — Потому что ты поступил, как настоящий безумец, не заботясь о том, что скажут и что подумают. По-рыцарски: сделал, что должен и будь что будет. Ты захотел очиститься.       — Хм… Действительно, я почувствовал освобождение. Похоже и на очищение, — Тэхёну так приятно от чувства, что человек, с которым ему хочется разговаривать — его родной отец. Родной. Отец…       — Представь, сынок, что ты выходишь из освещённого театра, где ты смотрел разные спектакли, в некоторых участвовал сам. И когда ты делаешь очередной шаг, за спиной раздаётся глубокий, гулкий звук. Это рубильник, полностью выключающий весь свет в зрительном зале. Ты несколько минут стоишь, оглушённый этой темнотой, не решаясь сделать шаг, боясь споткнуться и упасть. Но постепенно лёгкими штрихами начинает проявляться вокруг серый мир. Твоё ночное зрение позволяет чуть яснее видеть выход. Иди. Не оставайся в этой темноте. Пожалуйста, не оставайся в темноте…       Тэхён молчит, очарованный картиной, которую нарисовал отец. И сын явно слышал, как он всхлипнул.       — Пап.       — Да?       — Ты мне расскажешь, о чём ты сейчас грустишь?              — Не знаю.              *       Одиночество его совершенно не тяготит. Учиться на факультете анимации в самом Токио — это мечта! Только со сроками не угадал Тэхён — не на третьем курсе, а на втором. И остаться здесь он сможет настолько долго, насколько захочет. После первой же сессии, которую Тэхён «закрыл» на самые высокие баллы — в этом не было сомнения — он устроился на практику в студию. Выслав свои работы на соискание в несколько мест, очень скоро получил ответы: «Приглашаем вас на собеседование». Он сходил в каждую и всё определил для себя. Только в студию Киото он не писал, хоть ему и нравились их мультфильмы. Но происшествие лета 2019 года так его испугало, что он не смог себя уговорить. Пожар он не сможет контролировать.       На каникулах Тэхён рисовал до самозабвения. Он заметил, что воздержание приносит ему бездну вдохновения. Истории и рисунки, как из рога изобилия, выливались в десятки хентаев. Его корейские наработки позволили очень скоро найти издателей и в Японии. Здесь дела идут намного скорее. Тэ совершенно не боится конкуренции, он уверен в своих силах: спокойно и привычно, с непроницаемым прекрасным лицом, принимает он восторги издателей. И чеки. И переводы на карту. В нескольких издательствах он побывал лично, заключил договора на право издания. Это так спокойно: что бы он ни нарисовал, его мангу уже купили. Проценты от продаж растут какими-то непропорциональными темпами. Тэ рассматривает эти процессы философски: есть спрос? — у него есть предложение. Много предложений.       Открытием для Тэхёна стала его любовь к выставкам и закрытым фестивалям. Рафинированная публика, изящество и вкус. Снобизм и контролируемые рамки. Именно там он познакомился с владельцем галереи, Иошикэзу. Очень удобно, что имена японцев такие говорящие! Ведь если человека с самого детства называть справедливым и хорошим, то он таким себя и будет чувствовать. Знать с детства. Таким и стать по сути. Во всяком случае, первое впечатление совпало со значением имени.       — Вам нравится выставка? — спокойно и приветливо поинтересовался довольно высокий ухоженный мужчина у фантастически красивого молодого человека, который надолго задерживается возле каждой гравюры прошлого и позапрошлого веков, бережно упрятанных под антибликовое стекло.       — Да, очень красивые сюнги.       — Непривычно видеть здесь настолько молодого человека. Менее удивительно было бы увидеть вас в ночном клубе или в дискотеке, — усмехается он, откровенно рассматривая Тэ. Юноша высокий, стройный, одет в широкие светлые брюки и темно-зелёную шёлковую рубаху, декорированную рюшами по груди и манжетам. Мелкие пуговицы просто расстёгнуты, добавляя облику расслабленности и изнеженности. На шее несколько невесомых цепочек с маленькими кулонами. Но вишенка его аутфита — явно дорогие туфли с яркой чёрно-красной змейкой, у которых просто загнут внутрь задник. Да-а, парень, который так может поступать с дорогой обувью — интересный экземпляр.       — Вы ведь тоже любовались, хотя молоды, — отвечает с почтением на комплименты Тэхён.       — Спасибо, — улыбается японец, — это моя галерея. Я выбирал эти гравюры сам, они не могут мне не нравиться, — кланяется он. — Меня зовут Иошикэзу, но можно и Иоши.       — Я Тэхён, — тоже делает поклон с задержкой на две секунды, стараясь не смотреть в глаза новому знакомому.       — Очень приятно. — Красивая улыбка хозяина галереи упирается в ясные спокойные глаза юноши, который не улыбается, но смотрит доброжелательно. — Вы кореец?       — Да.       — Ни малейшего акцента, удивительно! Если бы не имя, я бы не отличил.       — Спасибо.       — Я могу вам показать несколько картин, которые не выставляю в общий зал — они слишком откровенны. И очень ценны. Они датируются 1750-ми годами. Хотите? — внимательный взгляд, в котором гораздо больше предложений и вопросов, чем в озвученных словах.       Тэхён без стеснения выдерживает взгляд мужчины, давая себе возможность обдумать ответ. Ну что ж, в Японии он достаточно побыл один. Этот Иошикэзу красив, явно богат, интеллигентен. Посмотреть гравюры XVIII века, как повод для более близкого знакомства, это чрезвычайно элегантно.       — Да, с удовольствием посмотрю, — отвечает он.       Тэхён не видит, что галерист даёт условный сигнал охраннику, стоящему на входе в галерею. Тот кивает и переворачивает табличку на двери на «простите, закрыто», зорко наблюдая за немногочисленными посетителями.              По недлинному коридору мужчины приходят в элегантную комнату с пятью гравюрами, развешанными на большом расстоянии одна от другой. Рамы очень тёмного бархатно-коричневого цвета, паспарту оттенка умбры, как светлой корицы. Каждый простенок адресно освещён, мягко подчёркивая сверхценный экспонат. Весь зал обставлен в кремовых тонах, оттеняемых насыщенно-вишнёвого цвета колоннами. Возле дальней стены расположился диван коричневой кожи. Рядом с ним богато украшенный инкрустацией столик.       — Выпьешь? — переходит на «ты» Иоши.       — Коньяк, — без кокетства отвечает Тэхён и замирает возле одной из сюнга.       Наполнив бокалы на полтора пальца, хозяин галереи снова с удовольствием разглядывает внимательного юношу, который ещё шире раскрыл свои прекрасные глаза, изучая гравюру. Как-то это очень возбуждает: словно парень с таким же вниманием и восхищением смотрит на него, Иошикэзу, как и на принадлежащую ему сюнга.       Мужчина подходит к нему очень близко, нарушая все мыслимые для первого знакомства приличия:       — Твой коньяк, Тэхён, — говорит он тихо, чуть рыкнув.       Но Тэ делает шаг вперёд, подходя вплотную к изображению, словно и не слышал недвусмысленный сексуальный призыв в голосе хозяина всей этой красоты.       Японец немного хмурится, получив косвенное напоминание о дистанции. Но затем он понимает, что молодой человек всецело погружён в созерцание.       Что его так привлекает? Изображение, безусловно, очень красиво: женщина в изящно раскрашенном полураспахнутом кимоно, с высокой причёской, украшенной спицами и цветами, раздвинув ноги сидит перед мужчиной, стоящим в профиль. Он обнажён до пояса, его кимоно словно сорвано с плеч. По его груди и широким плечам натянуты верёвки, как бандаж. Руки связаны за спиной, кисти подтянуты высоко к лопаткам — мужчина оскалился от боли и чуть запрокинул голову. Руки женщина протягивает в почти молитвенном жесте вдоль широко расставленных ног пленника, а её ладони, словно цветок, сложены на его чреслах. Ничего сверхсексуального, но покорная поза красавицы перед наполовину обездвиженным мужчиной такая двусмысленная, возбуждающая. Тэхён точно знает, отчего он опять чувствует свою эрекцию. Второй раз она не вызывает удивления, ведь он уже узнал в себе этот фетиш.       — Это ходзёдзю́цу. Мужчина — пленник, — говорит Тэхён мягким низким голосом и медленно поворачивается к Иошикэзу, глядя ему прямо в глаза.       — Ты не хочешь посмотреть остальные? — спрашивает тот по инерции, уже заготовив этот вопрос, но он весь сейчас, словно бабочка на игле, трепещет на острие нереального взгляда этого красавца. — У тебя удивительная сила в глазах!              «…Смотри в глаза: твой рок -       иметь силу в глазах…»       — Думаю, что я увидел то, что мне нужно было увидеть сегодня. — Тэхён забирает из рук мужчины один бокал и, поблагодарив взглядом, вдыхает аромат напитка, прикрыв глаза. Затем с явным удовольствием делает глоток, всё ещё не открывая глаз. Хозяин не сомневается в своём угощении, но приятно видеть, что и гость оценил качество выдержанного французского коньяка.       Какое изящество! Иоши просто в восторге! Если бы он мог рисовать, то этот юноша бы стал героем его эротических картин. Такая прелесть и сдержанность, тонкое чувствование красоты, которые отмечает в нём взрослый мужчина, заставляет изменить планы насчёт молодого человека: Тэхён явно дороже, чем мальчик на одноразовый секс. С таким парнем не грех и на свидание сходить, открывая его душевную глубину постепенно, не торопясь и не используя его молодость только для удовлетворения возникшего желания. В нарочитом немногословии красивого корейца Иоши хочет видеть воспитанность. А юноша, который с таким вниманием относится к гравюрам, явно образован.       Скользя взглядом по стройному телу, мужчина видит красноречивую выпуклость в свободных струящихся брюках.       — Тэхён… — хрипло шепчет он, а названный резко распахивает глаза, упираясь в него взглядом тёмно-шоколадных глаз.       Тэ всё увидел в полном желания взгляде, облизал губы и, не выпуская из рук бокала, спокойно и тягуче поцеловал мужчину. Иошикэзу сразу ответил на поцелуй, зарыв пальцы в волнистые волосы молодого человека. Языки плавно сплелись в неглубоком знакомстве.       — Ты очень красивый, знаешь? — немного сбито выдыхает Иошикэзу очевидное.       — Да, знаю, — по-прежнему без кокетства спокойно отвечает Тэ.       — И очень образованный.       — Спасибо.       — Я провожу тебя. Но ненадолго, как ты понимаешь, — улыбается мужчина.       Тэ вздёргивает бровь.       — Хочу пригласить тебя на свидание, если ты позволишь, — с вопросительной интонацией, но тоном хозяина положения говорит Иоши. — Есть какие-то пожелания?       — Чтобы не было морепродуктов, — наконец улыбается Тэхён, а взрослый, богатый, опытный мужчина уплывает в соседнюю вселенную от этой улыбки.       

***

      — Так, дети мои! Мужчины едут в Токио! Не смотри так удивлённо, Туа, я тебя предупреждал. Ты выгладил своё дорожное кимоно? Собрал сак? Ах, как это нет? — всплескивает Гук татуированными руками. — Не медли ни минуты, завтра же в путь!       Туан хихикает, глядя на этот театр кабуки в лице своего босса.       — Как завтра? — хлопает глазами Оби.       — Ну… Не волнуйся, это я для пущей театральности, — выходит из образа Чонгук, — но в следующий четверг нужно вылетать. Сделай нам хорошо, Оби-тян!       — Кто-о-о? — поднимает брови Туан.       — Это их японский уменьшительный суффикс к именам. «Тян» — в основном к женским. К мужским — это с оттенком нежности. А ты учись скорее, Туа-кун, не буду я твоим толмачом. Я буду занят.       — А теперь про сделать вам хорошо, — напомнила Оби, — что имеется в виду, старый ты извращенец?       — Почему это я старый да ещё и извращенец?       — Двадцать семь лет, по твоему, это юноша? Вот именно. Старый! А извращенец… Ну, это без комментариев, знаешь ли. Спроси любого своего клиента: каждый скажет, что ты доминант, Мастер и вообще верхний. Они же не были у нас на кухне, не видели, как ты посуду моешь.       — Вот и ты молчи! — волнуется о своём амплуа Чонгук. — А хорошо нам сделать — это заказать билеты, забронировать отель, ну и по мелочи. Туа, у нас когда сеанс?       — Через сорок минут, — сверяется с расписанием.       — К тебе или ко мне?       — В два зала, босс. И к тебе, и ко мне.       — Вот и отлично! Пойдём и заработаем, чтобы мы с тобой уехали, а Оби тут не голодала, девочка наша. — Гук мягко охватывает нежные щёчки девушки.       Мужчины выходят из офиса. Чонгук воодушевлён:       — «Токио-Кабуки найт» прислали приглашение. Туан, ты понимаешь, как это импонирует? Это возбуждает!       — Гук, а мы там будем вязать?.. — пугается его помощник.       — Не-е-ет, мальчик, нам ещё расти и расти. Мастер-классы, показательные выступления и театр кабуки, — объясняет Чонгук, переодеваясь в удобное кимоно, — это фестиваль, а мы приглашены гостями. Но и это очень немало! Через пять дней ты сам всё увидишь. Уверен, тебе понравится! — выходит в свой зал Чонгук.

***

             Рекламные буклеты разных студий разложены на стойках лакированного дерева. Среди прочих красуется и журнальчик студии Чонгука. Чон и Туа уже пришли, хотя до начала показательных выступлений лучших мастеров-бакуши ещё около часа. Но Чонгук хочет встретиться со своими японскими и корейскими друзьями. Есть ребята из Штатов, из Британии, даже из России. Знакомства и свидетельства взаимного почтения очень важны в таком узком и специфическом сообществе.       — Гук! Ты ли это? — Невероятно креативный японский мастер, Мичи Ямасита, крепко жмёт руку Чонгуку. Наверное, он самый шумный и говорливый японец во всей Азии.       — Я это, конечно, кто ещё на такое имя отзовётся? — Чонгук счастливо улыбается коллеге. — Ты сегодня показываешь что-то?       — Ох, ты бы знал, что я приготовил! Не буду скромничать, но это даже меня возбуждает, — понижает голос Мичи, — смотрю на то, что сделал, и сам себя хочу, — смеётся он.       — Не сомневаюсь в тебе, друг мой! — заверяет Чонгук. — Смотрю, ты такой татуированный стал, тебя наверняка в онсен не пускают, считают якудзой?       — Не поверишь, брат! Так и было на Кабуки-тё, не пустили, — смеётся друг, — но я нашёл купальню, где мои — кстати, и твои — тату никого не смущают. Недалеко от моего салона. О! — звонко шлёпает он себя по лбу. — Я тебя приглашаю! Ты же оставил время для визитов к старым друзьям?       — Конечно! Как я могу уехать из Токио и не помедитировать в Киёсуми? Я без этого не выживу. А если ещё и в источнике погреюсь, то значит жизнь удалась вдвойне. Принимаю приглашение, Мичи!       — Ловлю на слове, Гуки-кун! Всё, я должен идти. — Ещё раз энергично трясёт руку своего корейского друга.       — Кто это был? — тихо спрашивает Туан, всё время стоявший в нескольких шагах, не мешая старшим мастерам приветствоваться.       — Ты знаешь, малыш, если он сказал, что он сам в восторге от своей работы, то мы с тобой должны запастись подгузниками. Верь мне — он самый потрясающий! Это Мичи Ямасита.       — О-о-о… Даже я о нём читал! А у тебя здесь много таких знакомых? — протягивает Туан бокал с all-free пивом.       — Ну конечно! Спасибо, — берёт пиво. — Я ведь здесь учился после шибари-школы в Сеуле. Тут всё на самом деле, по-настоящему: и философия, и театр, и клубы фетишистов. Не морщи нос! Там очень достойные мастера выступают! Конечно, их часто заносит, но тебя ж никто не заставляет смотреть на их SM-практики, правда?       — Даже не знаю, если бы ты был настоящим извращенцем, смог бы я с тобой работать… — размышляет вслух Туан, рассматривая публику. Мужчины очень разные: видны мастера, одетые чаще в кимоно, цивильные зрители и приглашённые гости (как Чонгук и он сам за компанию), очень изящные любители искусства. Женщины вообще интересные! Некоторые просто как фарфоровые статуэтки — ухоженные до нереальности, другие выглядят как доминатрикс в обтягивающих платьях и с хищным макияжем. И, конечно, отдельными куклами семенят рядом со своими мастерами модели, которых в ближайшие две ночи будут связывать, подвешивать и распинать.              Гулкий звук гонга, разносящийся по помещению театра Кабуки, приглашает зрителей занимать свои места в зале: абсолютно тёмном, с ярко освещённой круглой сценой-возвышением по центру. Софиты скрещивают свои лучи только на этом пятачке, не давая отвлекаться ни на что — даже при большом желании. Основная сцена закрыта чёрным занавесом. Боковое пространство по двум сторонам сцены занято шестью ложами для богатых и самых привилегированных гостей. В них тоже совершенно темно: они обиты чёрным бархатом, поглощающим цвет и свет.

***

      — Господин Иошикэзу, прошу вас. — Телохранитель открывает узкую дверь одной из лож.       — Спасибо, — чуть придерживая Тэхёна выше талии и пропуская его вперёд, благодарит своего секьюрити Иошу.       Резко ударившая в глаза Тэ чернота с ослепляющим пятном по центру мгновенно оживила в памяти слова отца: «Не оставайся в этой темноте. Пожалуйста, не оставайся в темноте…», от которых ему захотелось зябко поёжиться.       — Ты замёрз? — целует его за ухом партнёр.       — Нет, всё в порядке, просто не люблю такую черноту. Затапливает…       — Я рядом, — шепчет ему мужчина и крепче обнимает поперёк живота, прижимаясь со спины.       — Я знаю, Иошу, — никак не отвечая телом, шепчет Тэ, — давай сядем.       Со следующим ударом гонга начинается представление.       Вот сейчас Иоши точно понял значение слов «Мы его теряем». На ближайшие пять часов он потерял своего нежного мальчика.       Сам галерист лишь отчасти интересуется искусством связывания: скорее из патриотических, чем из эстетических побуждений. Однако он постоянно получает приглашения на подобные действа. Когда он вскользь упомянул при Тэхёне о предстоящем фестивале, на который получил красивый пригласительный билет в ложу на две персоны, его мальчик прямо-таки просиял.       — Ты хочешь на это пойти, малыш?       — Да, очень!       — Хорошо, мы пойдём туда. Только выспись, пожалуйста, накануне. Представление длится почти всю ночь, — с улыбкой погладил он тонкую руку Тэхёна.       Как бы Иоши ни нравился Тэ, он старается не давить и не принуждать. «Далеко идёт тот, кто мягко ступает», — этот принцип сейчас стал самым рабочим. Мягкая поступь, ласковые ухаживания, эксклюзивные подарки — всё идёт в ход, чтобы растопить сердце нереального мальчика. Оно пока полно льда. От его красоты Иоши хочется выть и царапать когтями нежное тело — такое хищное и животное желание оно вызывает. Но воспитание, традиционная японская сдержанность и искреннее восхищение Тэхёном не дают даже близко позволить себе грубость.       Тэхён понимает, насколько он нравится Иошикэзу: принимает подарки (прекрасное кольцо с чёрным агатовым цветком он теперь носит постоянно), видит его горящие взгляды, чувствует его дыхание на своей коже, зная о его намерении целовать.       Это не было твоим ноу-хау, мой пропавший друг… Японский мужчина тоже знает, что перед поцелуем надо остановиться…       Тэхён может себе позволить быть искренним и честным. Для этого он оставил своё прошлое. И честность состоит в том, что он чувствует огромное уважение к Иошикэзу, ему беззастенчиво интересно с ним беседовать, гулять, ходить в музеи и в театры. Но он не может открыть ему своё сердце. Если б и захотел — сердце закрыто. Он безмерно благодарен взрослому мужчине за мудрость и доброту, которую тот проявляет. Тэ не хочет использовать симпатию Иошикэзу в своих целях. Это нечестно. Слишком справедливый и хороший этот человек, который с детства знает, что его так зовут. И Тэхён собирается уже сказать Иоши о своём к нему отношении. Если бы хоть малая искра желания или мимолётной влюблённости промелькнула в его сознании, он бы мог её растить и ожидать развития. Но нет. Ни разу и ни малейшей. А неприлично долго томить взрослого красивого мужчину ожиданием своей взаимности — ну, это не дело. Как-то не по-мужски, что ли…

***

      Надо же, как запал в образную память тот изящный парень! Чонгуку померещилось, что у крайней правой стойки спиной к нему стоял именно он: тот же разворот плеч, чуть откинутый назад гибкий стан, поддерживаемый рукой другого мужчины, волнистые смоляные волосы, длинные красивые пальцы с очень крупным перстнем в виде чёрного цветка, согревающие бокал с ароматным коньяком… Да, немудрено. Видимо, Чону настолько нравятся определённые черты в молодых мужчинах, что он, находя их в разных незнакомых и знакомых людях, нанизывает, как бисер, на нить своего эстетизма. И эти чётки потом бесконечно перебирает, любуясь разными оттенками и структурами. Но увидев эту спину, он опять вспомнил свою историю очарования парнем в красных потёках. Красивая сказка, романтичная история несбывшейся любви — всё как Чонгук и любит.       Пока на сцене разыгрываются первые кимбаку, он привыкает к темноте и рассматривает сидящих людей. О, вот ещё знакомое лицо. А вот этот красавчик с огромными серыми глазами — явно славянской внешности. Интересно, что русские могут понимать в тонком японском искусстве? Ну, наверное, что-то да понимают, раз они проникли на Кабуки-найт. Туан не отрываясь смотрит на освещённый подиум, впитывая происходящее. Очень способный мальчик! Пусть учится.       Каждое выступление длится минимум двадцать-двадцать пять минут. Некоторые дольше. Чонгук немного устал — сказывается и перелёт, и недостаточный отдых в отеле. Он незаметно трёт глаза и зевает, не открывая рта.       Но когда объявляют «Мичи-и-и Я-а-ма-а-сита-а!», Гук весь обращается в зрение.       И действительно, выступление Мичи исключительно оригинально!       Мучительно медленно, с тихим шелестом, слышном в замершем зале, открывается портьера основной сцены… Осветители чуть приглушают лучи прожекторов и заставляют их ползти бледными пятнами по плечам и лицам зрителей к сцене, как от ног к голове поднимаясь снизу вверх и освещая картину, открывающуюся всё шире и шире.       И когда наконец кулисы полностью открываются, софиты снова загораются на полную мощь. И зал выдыхает в восхищении…       На сцене сложнейшая композиция, целое философское эссе: на расстоянии полуметра от чёрного пола подвешена опутанная белыми хлопчатыми верёвками девушка со светлыми волосами. Её тело довольно округлое — наверное, она не японка. Поза несимметричная, очень сложный подвес! Но самое потрясающее, что над ней белым ажурным массивом нависает дерево из тех же верёвок, в корнях которого «запутаны» настоящие камни! И когда вся этa немыслимая картина отпечатывается в сознании, зритель понимает, что девушка словно погребена — под камнями, под корнями… Заживо! Или она уже мертва… Словом — прекрасно и жутко. Через пять минут своего визуального наслаждения и последующего потрясения открывшейся идеей зал взрывается аплодисментами, криками, свистом! Чонгук, наверное, вопит громче всех! Или Туан всё же громче?

***

      — Тэ? — почти испуганно смотрит Иоши на него. — Ты в порядке, малыш?       Есть причина волноваться: Тэ вскочил, как только началась овация, вцепившись в перила ложи, глубоко и резко дышит, не отрывая бешеного взгляда от верёвочного дерева на сцене. Он приоткрыл рот, словно собирается заплакать… Затем резко разворачивается к Иошикэзу и, пряча лицо в ладонях, утыкается ему в грудь.       — Господи, как это прекрасно, не могу это видеть! Я сейчас умру от этого… — глухо шепчет он. Мужчина аккуратно обнимает его вздрагивающую спину.       — Тэ, милый, тебе так нравится? Я потрясён, — гладит его по спине.       — Это лучшее, что я видел в жизни! — поднимает голову Тэхён. И Иоши видит всё-таки слёзы на прекрасном лице. Он не может удержаться и целует нежно мокрые ресницы, солоноватые щёки, подпухшие губы. И тогда Тэ наконец отпускает себя и рыдает по-настоящему. Его не слышно никому, кроме обнимающего мужчины — овация мастеру-бакуши Мичи Ямасита продолжается уже несколько минут.

***