Обезьяний кулак

***

      Сакуры зацвели, как по команде, первого апреля. Набережная между мостами Адзумабаси и Сакурабаси вспенилась всеми оттенками розового: от невесомого — цвета бледной зари — до насыщенного, как губы девушки после первого поцелуя.       Чонгук утром уже уселся на лавочку, вооружившись только бутылкой воды: ему нужно очень хорошо подумать. Он поправляет очки и погружает взгляд в философское розовое море цветов.       То, что произошло между ним и Тэхёном вчера — не просто работа, не просто сеанс… Даже Ямасита, увидев, в каком выжатом состоянии Чонгук выполз из зала, заметил, выгнув одну бровь:       — Я, конечно, догадался, что ты с ним делал — у него громкий и красивый голос, но, судя по всему, и он тебя… Да, Мастер?       — Нет, он меня нет, — но вид у Гука такой, что будто бы Тэхён его тоже да.       — Ну, как скажешь…       — Мичи, у меня нет сил. Давай все разговоры перенесём на вечер. Я отдохну и буду ещё тот рассказчик, хорошо? — из последних сил улыбается кореец.       — Хорошо. Ты иди наверх, в комнату отдыха. Они обе свободны — выбирай любую, дорогой.       — Спасибо, я часа два буду вне зоны доступа.       — Иди-иди, не могу на тебя смотреть, — Мичи подталкивает своего друга к лестнице на второй этаж.       Сам хозяин студии тихо открывает дверь зала и заходит к Тэхёну: тот лежит на татами, прикрытый халатом, и словно спит.       — Хэй, юноша… — тихо зовёт он.       — Кто это был, Мичи? — ясным, но слабым голосом спрашивает Тэ.       — Я тебе уже говорил, — мастер усаживается в лотос рядом с лежащим и снимает с его глаз повязку, — это мой друг.       — У твоего друга есть имя? — повернув голову к бакуши, спрашивает заплаканный Тэхён.       — Наверняка, — увиливает тот.       — Какое оно?       — Оно красивое, сильное.       — Как твоё? — принимает правила Тэ.       — М-м-м… Совсем другое, юноша. Как ты?       — Я умер. Отчасти.       — А снова-то родился?       — Да… Только твой друг содрал с меня кожу.       — Не бойся ничего. Нарастёт новая. И мне очень нравится, как легко у тебя получилось перейти со мной на «ты».       — Хм… Даже не заметил — как-то само, правда? — Тэхён смотрит в потолок, как в небо. — Я снова хочу к нему. Я уже скучаю…       — Пока не нужно, мальчик, — мастер гладит его по голове, любуясь смягчёнными светлыми чертами лица. — Тебе нужно помолчать и послушать, что в тебе происходит. Мы с тобой завтра пойдём гулять по набережной и хорошенько побеседуем. Но сейчас ты сходишь в душ, оденешься и поедешь домой. И отдохнёшь. Это необходимо, веришь?       — Верю.       *       Если бы Чонгук знал, что вот так встретит Тэхёна… Если бы он знал… Сейчас, когда он снял с себя кимоно Мастера, он прекрасно понимает, что вчера влюбился окончательно: запах Тэ его преследует, он глубоко ощущает звук его дыхания, стук его сердца под ладонью, шёлк его волос, бархат его кожи и пронизывающий душу его оргазменный крик… Эти богатства теперь надолго с ним. Ах, неисправимый романтик! Мичи ведь ясно сказал, что парень в отношениях — так зачем, спрашивается? А не́зачем. Оно или есть, или его нет. Кто ж спросит сердце: «Хочешь полюбить?», а получив согласие, даст чувству зелёный свет? Так не бывает. Если ещё вчера за несколько минут до полудня Чонгук был почти свободным человеком, который приехал в Токио полюбоваться цветением сакуры, то теперь он связан по рукам и ногам. Фигурально выражаясь…       Вот так изменились его токийские планы после разговора с Мичи. «Есть клиент, — говорил он, — делай с ним всё, что посчитаешь нужным»… А ведь Чон собирался спокойно наведаться в университет на факультет анимации и аккуратно «снять» снайперским своим взглядом одного студента из Кореи, которого — он был уверен — невозможно пропустить. Теперь раскладывает самого себя по полочкам, сидя на цветущей набережной Сумиды…       *       — … А когда можно, Мичи? Вот ты сказал «отдыхай!», а я глубокой ночью проснулся от собственного крика! Хочу к нему.       — Тэ, я обязательно с ним поговорю, но он очень занятой человек, он просто нарасхват! Ты же понял, какого уровня его мастерство.       — Да! И поэтому я хочу только к нему!       Чонгук похолодел… Он узнал оба голоса у себя за спиной. Они тоже пришли насладиться сакурами? Ну… Это не запрещено, конечно, но разве снаряд попадает два раза в одну воронку? Вернее так: попадает ли один Тэхён два раза в одно и то же сердце Чонгука? Видимо, да.              — Подойди ближе к берегу, отсюда прекрасный вид, — предлагает Мичи. Беседующие обходят лавочку с Чонгуком и становятся к нему в профиль. Один — всего один! — сука, взгляд в сторону своего друга метнул Ямасита, выразивший «не бойся». Но явно стало понятно, что сцена и разговор — именно для Гука.       Ну что ж, ещё одним испытанием больше или меньше — какая разница?       *       И как всё-таки хорошо, что оба мастера поговорили вчера вечером, заварив себе церемониальный чай. Неспешно пофилософствовали, подчиняясь атмосфере, полюбовались на одну из чашек-кинцуги, а потом разговор пошёл совсем откровенный. Мужской. С подробностями.       — Ну ничего себе… — Мичи несколько секунд качает головой и разводит руками, пытаясь убедить себя в реальности рассказа Чонгука. — Сказал бы кто-то другой, я бы не смог поверить.       — И я ведь тоже не поверил своим глазам! Только очень тебя прошу, пусть он не знает, кто я. Вот доверься моей интуиции — не надо, а?       — Да я не против. Во всей этой истории столько магии, что ещё немного таинственности не сделает погоды.       — Спасибо, Мичи!       *              Ямасита уже сам не знает, как разобраться в том, что он ясно улавливает в реакциях Тэхёна. Тот почти без перерыва говорит про вчерашнего мастера: про его руки, его запах, его дыхание… Мичи в растерянности: неужели парню настолько снесло барьеры и плотины, что он захлёбывается? Нужно спросить в лоб:       — Скажи-ка, юноша, а ты уже рассказал Иоши про свой вчерашний опыт?       — Зачем? Он сейчас куда-то уехал путешествовать. Не стану даже его отвлекать, — отмахивается тот.       — Отвлекать? А он не скучает ли, когда ты его не отвлекаешь? — совсем уж прямо спрашивает старший.       — Мичи? О чём речь? — щурится Тэ. — Какая связь между моим вчерашним сеансом и Иошикезу?       Ах, вот оно как! Никакой связи? Так, минуточку…       — Прости, Тэхён, но мне показалось, что он… что ты ему… Эм-м. Видимо, я неправильно понял.       — Мы с ним, — с нажимом, — друзья, Мичи. Теперь уже точно: у нас с ним ничего толком даже не началось, чтоб могло что-то показаться.       — Понял тебя, Тэ, — а вот и второй молния-взгляд в сторону Чонгука: «Ты слышал?! Дерзай!»       — Я только хочу нарисовать ему картину, всё-таки он мне так много всего открыл и дал… — Тэхён задумчив.       — Нарисуй, конечно, что тебе мешает?       — После вчерашнего я хочу нарисовать иначе… Я ведь вначале хотел почти скопировать твою инсталляцию с Кабуки-найт: и дерево, и камни, и себя под корнями. Но теперь я чувствую, словно я сам стал как сердце: живое, бьющееся, качающее кровь! Прямо чувствую, как в меня вливается всё вот это вокруг: небо, сакуры, солнце, город — как артериальная кровь! А я насыщаюсь всем, впитываю — и отпускаю! И мне хорошо! И хочу ещё больше! И на новой картине нарисую не дерево, которое сверху давит, а кровеносную систему, в центре которой буду я-сердце! — Тэхён не заметил, как воодушевился: шумит в полный голос, жестикулирует. — Ой… Я забылся… — смутился, коротко оглянулся и заметил красивого мужчину в очках, который сидит на лавке в пяти метрах от них, ошарашенно моргая большими чёрными глазами. А Мичи словно и не считает этот всплеск откровенных эмоций чем-то неприличным… Что с Японией? Где здешние рамки приличия? Почему его вопли не остановили?       Японцу сейчас очень даже интересно между двумя корейцами, которые по очереди, не договариваясь, признались в неодолимой тяге друг к другу. Мичи, конечно, старательно делает как можно более незаинтересованное лицо. Но он понял, что ему после вот этой моносцены, разыгранной на глазах Чонгука, будет гораздо сложнее уговорить мастера ещё раз вязать Тэ.       — Слушай, малыш, если у тебя и так всё хорошо, то зачем тебе ещё раз идти на сессию, деньги платить?       — Мичи! Ты не слышишь меня?! — опять повышает голос Тэ. — Я любые деньги заплачу! Я хочу к нему! Я хочу его! — да что ж он, в самом деле?.. Опять сорвался на эмоции… Черноглазый мужчина в очках чуть не свалился под свою лавочку. Ах, как неудобно! Тэхён прижимает руку к сердцу и неглубоко кланяется, дескать «прошу прощения, уважаемый, был неправ». Задерживает на пару секунд взгляд на глубоких чёрных глазах — очень красивый мужчина… Тот, явно пребывающий в шоке, откупоривает бутылочку с водой и, как измученный жаждой путник, присасывается к горлышку. А Тэхён, отвернувшись, не замечает, что его друг Мичи с совершенно отличным от его выражением лица смотрит на этого водохлёба: «Ну что, Гук-кун, мои тебе поздравления». И хитрую улыбку японца он тоже не видит.       *       — Нет! Ни за какие деньги! Ни за какой миллион, Мичи! Крепко-накрепко завяжи эту мысль в узел и выброси нахер! — Чонгук шумит и ругается так, чтобы его друг осознал в полной — в самой категорической! — мере, что он не станет работать с Тэхёном. — Как я смогу?! Он же узнает меня и вспомнит, что я слышал среди, сука, сакур! Пиздец романтично! Он же не знал, а ты знал, гад! И ты столкнул нас носами! Ты вообще как интриган поступил, друг мой!       — Гук, ну что ты раскричался? Как он узнает, что это ты, если у него будут снова завязаны глаза? Он же будет послушным, а ты его свяжешь и подвесишь, зачем так нервничать? — не теряет надежду Ямасита.       — По-твоему, я не всё сделал, чтобы твой Тэ облез? Я поколебал его контроль! — нарезает круги по залу Гук. — Всё! Ты не говорил, что сеансов будет два!       — Вот сядь, пожалуйста, твоя беготня очень сильно отвлекает, — пытается вывести Гука на конструктивное течение беседы, — ты же можешь остановиться?       Остановился. Так, что чуть ли не пыль поднял.       — Что?! — раздражённо растопыривает всё: глаза, брови, пальцы. Хотя ответ знает…       — Чонгук, ты не можешь его сейчас бросить. Ты его вспорол — надо зашить, брат.       — Я зна-а-аю… — стонет Гук, запрокидывая голову. Он садится рядом с Мичи на циновку. — Я знаю, брат, что должен собрать его. Но как же мне страшно к нему приближаться!.. Ведь я действительно влюбился! И мне так больно видеть, что он растерян… Сначала я сам был очарован, не видя его лица и не зная его, а теперь он меня хочет, не зная, как я его хочу…       Мичи внимательно вглядывается в лицо друга:       — Гук-и, ты боишься? Ты боишься решиться на любовь?       Взгляд Чона туманится этим страхом и пониманием.       — Ваши — назовём так — отношения не совсем обычные. Давай размышлять стандартно: если бы Тэхён не был готов к своему перерождению — не фыркай! Я же сказал, что размышляю стандартно и стандартными словами! — так вот, если бы он был не готов, ты бы с ним и не встретился. Меньше месяца назад он вообще не допускал такой возможности. А теперь он не просто прошёл через некую инициацию — да блять! Перестань закатывать глаза! — резким толчком в плотную грудную мышцу Чонгука призывает он того к серьёзности. — Не мешай! Я же вам, двум корейским влюблённым, помогаю!       — Прости, дорогой, но ты такой высокопарный японец. Хорошо, я не буду фыркать и закатывать глаза. Продолжай, пожалуйста, — даже кланяется в знак извинения.       — Вот так лучше. Гм, гм… Инициация твоего малыша — заслуга не только наша с тобой. Он пришёл к этому и своим бегством из Кореи, и свободой от отношений, и своей давней любовью к узлам, и долгими беседами со мной. Я стал в последнее время его учителем духа, а ты развязал ему тело. Ни ты, ни я его не бросим сейчас. Так?       — Так, — кивает Чонгук.       — Ты видел его не в самом красивом состоянии, до которого довёл его своими узлами. А он не знает, что ты к нему чувствуешь. Так?       — Так.       — И ты подвесишь его, Гук-и. Дай ему ещё большее принятие и изменение, пусть он парит! Ты ведь в той или иной мере стараешься любить всех, кого вяжешь. Ну, верно ведь?       — Да, я их… да, наверное, это любовь. Но к Тэхёну совсем другую любовь чувствую, ты ведь понимаешь — я боюсь сорваться. Господи… — шепчет он. — Это так тяжело, особенно когда я знаю, что он чувствует ко мне. Не зная меня! Он хочет того человека, который ему открыл свободу от контролирования! И это мог быть не я! Бля-а-а… — в ужасе представляет он себе эту альтернативную реальность. — Какое счастье, что именно я твой друг, а не кто-нибудь другой!              Мичи улыбается, рассматривая испуганно-счастливое лицо друга:       — Да уж… Тэ как утёнок, пошёл бы за любыми ногами, — говорит он и получает болезненный тычок в рёбра, — ай! Чего ты злишься? Он же за тобой пойдёт, ты ж мой друг. Не дерись!       Чонгук вздыхает. Он не злится — просто незачем представлять его Тэхёна каким-то несмышлёнышем, который не знает, что и почём.       — Но я всё-таки прошу тебя, не говори ему обо мне. Не знаю почему…       — Да потому, что ты начитался в молодости всяких романтических книжек и в результате сам стал романтиком!       — Я не переставал им быть, — замечает Гук.       — Хорошо. Давай теперь по делу. Завтра?       — Нет. Боюсь, ещё не смогу.       — Послезавтра?       — Да. И потом я уезжаю. Туан с Оби там уже плачут без меня, надо вернуться. И да, у меня к тебе будет одна просьба: для Тэ из Кореи передали маленький сувенир. Я принесу его послезавтра, а ты передай его Тэхёну, хорошо? Но только когда я уеду. То есть план такой: я прихожу, подвешиваю Тэ, передаю тебе презент, уезжаю, ты отдаёшь пакет адресату. Хорошо?       — Что в пакете? Мы не похерим весь процесс? Может, там что-то из прошлой жизни, что заставит его страдать?       — Слушай, мамочка, ты теперь везде на его пути будешь циновки расстилать? — возмущается такой гиперопекой Чон. — Даже если он будет страдать, он сделает это уже по-другому. Хотел бы я видеть, как он страдает…       — Хэй! Брат! Ты о чём это? — Ямасита думает, что ему послышалось.       — Я хотел бы видеть его всяким: и страдающим, и счастливым, и грустным, и весёлым. И злым! Мне кажется, что он прекрасен в любом состоянии…       — Н-да… Точно влюбился, — окончательно уверяется японец.       — А я тебе о чём твержу?..

***

      — Как это поедешь в Токио?! Наоки, я же тебе рассказал не для того, чтоб ты меня вот так подставляла…       — А как ты хотел, Хаджун? Ты с ним будешь разговаривать, изображая из себя отца-молодца, а я буду лишь крохи с вашего пира подбирать?       — Я сказал тебе, что он в Японии, чтоб ты не волновалась…       — Ах, какая забота! — в голосе издевательские ноты. — Говорю ж — отец-молодец. Но он и мой сын! И я имею право его видеть! Ты ж не даёшь мне его номер, поэтому есть повод съездить на могилу моей несчастной матери, заодно найти и проведать малыша Тэтэ. Всё. Не трать моё время, ты меня не отговоришь.       — Наоки… Он ведь уехал и из-за тебя тоже…       — Вот я с ним и поговорю на эту трогательную тему.       — Я его предупрежу.       — Нет! Ты так не сделаешь! Хаджун, не говори ему! — и ведь знает кошка, чьё мясо съела! Но не признает ни за что свою неправоту.       — Сделаю, Наоки. Аньон, — и первым положил трубку.       Мать уже навела справки в университете Токио: сейчас у студентов как раз заканчиваются весенние каникулы. Ей нужно только в деканате факультета анимационного искусства узнать данные Тэ — номер телефона, адрес. Если он живёт в кампусе, то вообще не проблема. Но если снимает квартиру, то она потребует адрес. Она его мать! Она имеет право!       … И кто её потянул за язык сказать Хаджуну, что она едет в Токио? Надо было просто спросить номер телефона, но этот болван упёрся «не дам, не дам!», она и разозлилась чуть больше нужного, сгоряча выпалив про свою поездку. Эх… Ну неужели Тэхён станет от неё прятаться, если узнает, что мамочка едет в Токио? Как-то не верится… Он никогда не был трусом. Ведь действительно, он не выпрашивал себе снисхождения, не прятался под кроватью: он смотрел холодными глазами и бесконечно плёл свои узелки, но не опускал взгляда. Значит, он не станет от неё бегать! И пусть Хаджун сколько угодно унижается, предупреждая сына о её приезде. Всё. Она приняла решение, значит так и сделает.       *       — Мать?.. Зачем?..       — Говорит, что хочет тебя видеть. И я её понимаю, она скучает по тебе.       — Не уверен… И давно она знает, что я здесь?       — Недавно. Я не мог ей не сказать, Тэ. Она очень волновалась, — оправдывает своё решение отец.       — Ну, может… Только мне совсем не хочется её видеть. Ни капли, — обречённо вздыхает сын. — Как посоветуешь быть?       Отец молчит.       — Пап? Ты здесь?       — Думаю, — отвечает отец. — Ну, точно не стал бы её избегать. Я так глубоко узнал тебя за это время, поэтому я уверен: когда ты её увидишь, то решишь, как быть, как разговаривать. У нас с Наоки очень сложные отношения, а тебя она… любит. Ты ведь единственный её родной человек. О! Кстати… Всё забывал тебе сказать: её мать умерла в Токио, где-то там могила. Она твоя бабушка…       — Пап, я ж никогда её не видел. Матери сколько было, когда это…       — Двенадцать лет, она была совсем девочка.       — Ты иногда с таким сочувствием говоришь о матери, словно любишь её. Как так?       — Тэ, она прежде всего человек. Да, мы с ней не смогли жить, но от этого она не перестаёт быть уникальным существом. Как каждый из нас. Она очень умная и красивая, мать прекрасного сына. И достойна человеческого к себе отношения и уважения. Прежде всего нашего с тобой. Я был её мужчиной, совсем недолго, но всё-таки… А у тебя вообще исключительное место в её жизни.       — Не знаю… Я, конечно, не буду уворачиваться от встречи с ней. Но и помогать меня увидеть не стану.       — Я понимаю, сынок…

***

             Завтра… Сегодняшний день должен был отдан на то, чтоб привести себя в спокойное, сосредоточенное состояние духа. А вот не получается! Руки, конечно, не дрожат… Но волнение непередаваемое!       Чонгук не находит себе места. Он уже упаковал шарф от Чимина. Заказал и оплатил билеты на послезавтра.       Что такого в завтрашней сессии? Мичи так легко нарисовал план: он сам завязывает Тэ глаза, потом приходит Чон, красиво подвешивает парня. И всё. Ну, потом, конечно, развязывает.       Но ничего ведь страшного!       … Кроме того, что между ними высоковольтная передача.       А так всё в обычном режиме!              *              Мичи позвонил и сказал, что завтра Мастер согласился с ним поработать. Снова в полдень. Тэхён почти счастлив… Кроме того, что его потряхивает, как от лёгких ударов тока. Вроде бы ничего страшного! Даже совсем наоборот, да?       С прошлой сессии прошло два дня, а всё тело и мозг Тэхёна словно настроились на другие частоты. Это ощущение он поймал в первый же вечер после. Он стоял тогда в горячем душе, стараясь восстановить в памяти всё, что с ним произошло. Он плакал, а вода сразу смывала слёзы. Он не стеснялся быть беспомощным. Он вспоминал жёсткие сладкие ласки незнакомого мужчины — и рука сама легла на восставший член. Под закрытыми глазами так ярко вспыхивают сполохи оргазма, поразившего его несколько часов назад — а уже накрывает новая волна: мучительнее приходящая, продолжающая ту, которую доставил незнакомый человек… Тэ стонет и рычит, не сдерживаясь. Он кайфует от того, что можно вот так, в полный голос орать, кончая! Ему хочется этого — он это делает!       Невозможное сочетание: он чувствовал власть и заботу, исходившие от Мастера… Ласкающие и сильные руки… Незнание и доверие со стороны Тэ: он отдался этому человеку. Мастер доминировал, не спрашивая и не обращая внимание на протесты — делал то, что считал нужным. А Тэхён принимал эту силу, отдавая свой многолетний контроль в чужие руки… Он хочет испытать это ещё раз в таком концентрированном виде. И он знает теперь, что отдаться течению, расслабиться и плыть — это прекрасно! Это завораживающе!       Тэ вышел из душа, сдёрнул полотенце с вешалки и, не глядя в зеркало, пошлёпал мокрыми ногами в комнату, по дороге вытираясь кое-как, не тщательно. Бросил скомканное полотенце на пол, грохнулся голый поперёк кровати, не расстилая её… Всё иначе! Он не хочет ровно, аккуратно, он хочет с нарушениями! Чтоб как получилось — пусть так и будет! Чтоб импульсивно!       Что с ним Мастер сделает завтра? А и не надо об этом думать. Тэ только расслабится и получит удовольствие: от своей покорности, от чуда, которое возможно в каждый момент жизни, от каждого прикосновения неизвестного человека, от его шёпота, в котором нельзя узнать голос. Одно японское слово «нет»… А может завтра будет «да»? Всё возможно. Главное отдать себя в руки Мастера…       *       … Тэ увлечённо прорисовывает красивого худощавого парня, который сидит на коленях, опустив голову. По его телу переплетены верёвки, на нём лишь прикрывающая член набедренная повязка… Крупный план — широко расставленные колени. На заднем плане, пока неподробно — голый до пояса мужчина с очень широкой мускулистой грудью, украшенной татуировкой, волосы убраны в небольшой хвост. Новый яой — даже придумывать ничего не нужно! Он просто рисует события двухдневной давности. Только одну неточность он допустит: мужчина с широкой грудью ответит «хай». И точно будет вторая манга, продолжение обязательно последует. Но оно лучше зайдёт после слова «да».              И даже приезд матери не сильно занимает его мысли. В предыдущей жизни он бы уже узнал всё: когда? во сколько? каким рейсом? И скорее всего встретил бы её, несмотря на своё нежелание. Ведь так было бы правильно! А теперь он не делает никаких усилий, чтобы проконтролировать. Его не заботит, как всё произойдёт: да — да, нет — и хрен с ней, со встречей…       

***

      Сегодняшнее утро было для Чонгука испытанием на сосредоточенность: он медитировал несколько часов. С ног на голову переворачивались все мысли — а он их кирпичик за кирпичиком ставил на нужное ребро и выстраивал в стройную стенку вокруг своих желаний. Сердце было загнано в угол и прижато там медитативным камнем размером с валун из парка — таким, который с хайку Мацуо Басё. Узлы внизу живота поштучно развязаны и растянуты ровными дохлыми змеями между подвздошными костями, чтоб даже не дёрнулись. А уж глаза надо было бы вообще вырвать — они сопротивлялись дольше всего: показывали сладкие картинки, блуждали мечтательно, передавали вспышки воспоминаний в мозг… Но и глаза Чонгук усмирил.       — Готов, Мастер? — спросил серьёзный Мичи, когда увидел своего друга, спускающегося со второго этажа, из голубой комнаты отдыха.       — Да, Мастер. Он уже пришёл?       — Пришёл. Я завязал ему глаза и уложил на татами. Так тебе будет удобнее. Уверен, что всё пройдёт гладко, — Мичи говорит правду: он верит в мудрость и доброту Чонгука. Что бы ни произошло, с Тэхёном всё будет хорошо.       — Да, Мичи.       И открывает дверь зала.       *       Тэхён одновременно расслаблен и возбуждён. Предвкушение неизвестности, неопределённости действий другого человека — и отдающие в пах сладкие волны, прокатывающиеся по плечам, по животу… Сейчас он почувствует на себе руки и верёвки.       Звук открывающейся двери, движение воздуха по полу. Беззвучные шаги. О, Мичи сегодня не включил музыку! Тэ прислушивается: к нему подходят… Лёгкий выдох и негромкий шелест одежды. Рядом с правым боком стало теплее. Чувствует, как мужчина едва прикасается к его волосам над открытым лбом — словно здоровается. Затем две руки в одно движение развязывают пояс кимоно, аккуратно раздвигают ткань, открывая грудь и живот. Ох, как же это горячо…       Мастер начинает сегодня с его бёдер, связывая их вместе. Петли ложатся, не доходя до колен. Тэ уже и сам знает, что узлы не должны касаться суставов и мест скопления лимфатических узлов. Он в своей блаженной темноте прислушивается к ощущениям и легко представляет себе, что с ним делают: его аккуратно переворачивают на бок, одновременно снимая с плеча халат; руки поддерживают его под голову — он чувствует тёплые пальцы на щеке и на шее под скулой — и приподнимают его тело, снимая уже всё, кроме фундоси и повязки на глазах. Сейчас его руки заводят поперёк спины и прихватывают пальцами, показывая, чтобы он себя держал за предплечья — не очень удобно… Узлы удерживают эту неудобную позицию, руки расслабляются… Бандаж скрепляет его кисти и предплечья за спиной и охватывает несколькими ровными витками грудь. Четыре поперечных линии ложатся между плотно прижатыми руками и рёбрами, стягивая обвязку груди и плеч. Ох, как крепко… Тэхён остаётся лежать на боку. Всё? Так мало сегодня узлов на теле?.. Он слышит сверху металлические позвякивания и шуршащие протяжные звуки — будто верёвку тянут сквозь железный обруч или трубку… Господи, как спокойно, рассеянно и сосредоточенно он воспринимает то, что происходит! Он здесь, сейчас, внимателен и — ничего от него не зависит! И он не хочет ничем управлять! Чудесно…       Сильные руки поднимают его колени — сегодня так много прикосновений: они такие приятные… понятные… принятые… разрешающие… Верёвка, сложенная в несколько раз, ложится обвязкой под колени и — не падает? Как?.. А! Верёвка перекинута через какую-то балку наверху!.. Что-то мастер делает: в районе солнечного сплетения плетёт узел. Ну да, самое место! Где в теле есть ещё сплетения? Только здесь?..       … А вот сейчас не ошибиться: его тело начинает медленно подниматься над полом! Сначала его подносит ровно в такой же позе, как он только что лежал: голова и бёдра на одном уровне. Но аккуратные подъёмные верёвки начинают двигаться неравномерно — его колени оказываются выше головы, а голова свешивается вниз. Причём, он не чувствует, чтобы волосы касались пола — это значит, что он так высоко? О-о-о… Это полёт!.. Мастер останавливает лёгкое покачивание его тела, удерживая за плечи, и оставляет в полной неподвижности и парении… Он не чувствует ни единой точки опоры: с самим собой его соединяет только биение сердца, поверхностное дыхание и понимание своего отрешения на грани потери сознания… Тэхён расслабляется полностью и словно засыпает, грезя наяву…       *       Чонгук просто стоит рядом с висящим Техёном, тоже находясь в неком трансе. Сейчас, когда он видит совершенную покорность и покой в теле и лице Тэ, ему тоже так спокойно на душе. Парень прекрасен, так чист в своей новой свободе!       Мастер тонко настраивается на состояние своего подопечного: подвес статический, голова ниже сердца — нужно следить за цветом его кожи, чтобы кровь не прилила опасно. Он садится на пол прямо возле перевёрнутого лица Тэхёна. М-м-м… наверное, зря он так сделал — глаза сразу его подводят: скользят влюблённо по тонко вырезанным ноздрям, нежным губам, налившимся кровью… Запрокинутая челюсть в полный голос кричит о том, что её нужно облизать! Эта выгнутая шея — длинная, золотистая, чистая — манит, как прохладная заводь в знойный день… И так затягивает, как омут… Чон садится на свои руки, прижимая их ягодицами, чтоб они не вырвались из-под контроля хозяина. Ритм сердца сбивается — его Гук не удержал.       *       Тэхён почувствовал прерывистое, безуспешно сдерживаемое дыхание с лёгким молочным ароматом прямо на своих губах и ноздрях. Он втягивает этот сладкий воздух полной грудью, чуть прикусив нижнюю губу от боли — верёвка врезалась в рёбра от слишком широкого движения лёгких. У него мгновенно мутится в голове: то ли от перевёрнутой позы, то ли от дикого желания ощутить не только аромат, но и вкус этого мужчины. Тэ очень медленно облизывает губы, чтобы дыхание Мастера коснулось и языка… Он не видит, как Чонгук резко и сильно прикусил щёки изнутри, чтобы почувствовать боль и не чувствовать бешеное стремление впиться в эти губы, втянуть в рот этот гибкий мокрый язык!.. О, боги, он сейчас в обморок свалится!       Но Тэхён теперь другой: он не думает о последствиях, он парит над условностями и правильностями. И ему хочется сейчас, причём очень сильно!       — Поцелуй меня, — шепчет он, чувствуя мгновенный рикошет собственного выдоха. Лицо Мастера в нескольких сантиметрах! О-о-о, каким горячим облаком обдало его губы в ответ! Мастер молчит, но дышит ещё резче, Тэ слышит свист сквозь зубы. Ну что за хулиганство! Висит марионеткой в одной тряпочке, связанный и беззащитный, но при этом умудряется соблазнять мужчину. А-а-а! Как это сказочно интересно! Никогда такого счастья и предвкушения он не знал!       — Поцелуй. Меня. Мастер… — повторяет он, вновь облизывая губы — кто сможет устоять?! Никто!       И Чонгук ломается…              Он ослабляет узел подвеса и медленно опускает ноги Тэ вниз, чтобы голова оказалась выше колен. Вплетает свои пальцы в волосы на его затылке, чуть разворачивает в воздухе и прикасается языком к его губам: ласково и аккуратно лижет, раздвигая, играя… Тэхён стонет тихо в ответ, раскрывая податливо губы и набрасываясь на язык Чона своим языком. Сознание Чонгука раскалывается: он страстно отвечает на поцелуй, влажно вылизывая рот Тэхёна, закрыв глаза впитывает в себя неповторимую магию этого момента: один из них в невесомости и в разрешённом желании, а второй крепко стоит на ногах, удерживая голову партнёра в ладонях, но тоже чувствуя себя вознесённым на вершину, где нет воздуха, есть только ослепляющий свет и страсть! Поцелуй длится безмерно долго… Но Гук малой частью своего разума смог заставить себя разорвать эту связь.       Тэ дышит рвано, горячо, улыбается так сладострастно, развратно… Невыносимо! Гук отходит на один шаг, чтобы смочь удержаться.       — Развяжи мне глаза, Мастер.       Гук опешил: в голосе Тэхёна приказ! Вот же бестия! Он приказывает ему?! Ах, ты так?! Ну что ж… Ты сам нарвался, мальчик.       Он снимает с себя кимоно, плотнее завязывает чёрные волосы в хвост. Опять его пальцы погружаются в чужие прохладные шелковистые волны, но теперь находят узел повязки. Ослабленная ткань на глазах пропускает немного света — Чонгук даёт время, чтобы глаза Тэ привыкли. Аккуратно приподнимает повязку, видя, что глаза пока закрыты — но веки пропускают красный свет дня. Ткань скользит под собственной тяжестью и падает на пол. Тэ не открывает глаз. Он не боится, он предвкушает. Сейчас он увидит мужчину, которого хочет так, как никого не хотел. Он посмотрит на губы, которые хочется искусать и выпить. Он увидит руки, которые ласкали и покоряли его. Ох… Может, всё-таки немного — совсем чуть-чуть — страшно. Но это не холодный страх, а горячий страх страсти!       Чонгук терпеливо, но с заходящимся от восторга сердцем, ждёт, когда прекрасные глаза раскроются и Тэхён поймёт, кто перед ним.       Н-на! Как ударом Тэхён резко распахивает глаза, точно зная куда направить взгляд… И скользит по широкой груди, украшенной татуировкой, по волосам, затянутым в небольшой хвост, и, наконец упирается в чёрные глаза. Без очков. Но не узнать эти глаза очень красивого мужчины с набережной невозможно.       Это он? Он?!       — Это… т-ты? — хрипит потрясённый Тэхён.       — Да.       — К-как… как это можно?..       — Всё хорошо, Тэ. Всё хорошо, маленький.       — Развяжи меня! — почему-то злится тот.       — Подожди. Успокойся.       — Да я спокоен, блять! Развяжи меня, сними отсюда!       Чогук улыбается: вот она злость, которую он хотел видеть — и Тэхён в ней прекрасен. Он рассматривает парня, в которого влюблён, ещё больше распаляя его бессильную ярость — просто улыбается и смотрит. И так явно демонстрирует свою власть, ничего не делая! Тэ внезапно понимает, о чём сейчас говорит ему Мастер. И вновь покоряется, обмякает и закрывает глаза.       — Малыш, — негромко говорит Чонгук, — ты прекрасен. Но я сейчас уйду. Я был счастлив тебя вязать. И ты будь счастлив.       Романтик, блять… Хорошо, что взял билет, а то б устроил брачные танцы… Срочно в Сеул! Хотя бы несколько дней дать ему подумать! Мальчику нужно справиться с шоком… И сам приведи себя в порядок… — быстро выходя из зала и натягивая кимоно на плечи, улавливает обрывки собственных мыслей Чонгук.       *       — Мичи, развяжи его, пожалуйста! Я наверх, но не говори ему. Прошу тебя, иначе я взорвусь! И не забудь потом отдать ему пакет, пожалуйста! — перескакивая через три ступеньки, стремительно поднимается он на второй этаж, выкрикивая свои просьбы.       Ямасита всякое видал. Шибари — сфера тонкая, часто парадоксальная… Сейчас, судя по всему, некий парадокс и случился. Чего бежать от парня, в которого влюблён? И что тот парень учудил?..       Мичи спокойно идёт в зал. Тэхён висит ровно и безвольно, опять плачет, кусая губы…       — Ну, милый мой, что случилось? Побывал в открытом космосе, да? — ласково приговаривает он, опуская Тэ на пол и быстро распутывая немногочисленные узлы.       Ох, не стоит спрашивать не сильно плачущего человека, отчего он плачет. Потому что ровно в это мгновение он начинает рыдать, как маленький. Ямасита обнимает юношу за спину, сидя рядом с ним на татами, гладит по волосам и легонько укачивает, ожидая его успокоения.       А Чонгук старается справиться сам — лотос и медитация. Но слёзы пока текут из влюблённых глаз, не интересуясь мнением хозяина.       Никто ж не спросил его сердце: «Ты готово? — Люби!»…

***