17. переплетения
15 июня 2022 г., 02:22
Примечания:
Заканчиваю работу в ночь, когда мы днём были растеряны и потеряны: мальчики плакали на своём "обеде", про который Тэ сказал "не ждите ничего особенного"... Да, мы не ждали этого! Жизнь как сказка, контролировать в ней ничего невозможно. Люблю этих парней! Люблю вас)) Спасибо! 💜💜💜💜💜💜💜
***
Тэ смотрит в спину хлопочущему у раковины Чонгуку, кладёт на стул то, что принёс с собой, и любуется мужчиной: он на голое тело повязал свой макаронный передник, игривым бантиком украсив мускулистые ягодицы. Чёрные волосы собраны в аккуратный крепкий хвостик. — Малыш, это невыносимо. — Тэхён разворачивает к себе Чона и целует в губы, проскальзывая ему в рот языком и ощущая вкус ягод. — М-м-м, малинка? — И клубничка. — Я хочу это всё, — снова засасывает ягодный язык, вожделенно лаская его. Руки спускаются на любимую задницу и не могут удержаться от поглаживаний, мягких пошлёпываний, плотных мнущих движений… Остановившись, парни дышат в губы друг другу, легко скользя ладонями по чистым тёплым телам. — Ты моё счастье, Чон Чонгук. — Ты чудесный, мой мальчик, — целует его в тонкую ключицу старший. — Принёс мне что-то надеть? — спрашивает, заваривая чай и расставляя чашки. — Да. А ты расскажешь мне об этом? — показывает Тэ женское нечто, похожее на длинную нежно-сиреневую футболку с расклешённым, угловато вырезанным подолом. На груди вышит гладью букет крупных пионов, такие же мелкие цветы рассыпаны по краю рукавов. — Да… — Чонгук смущён. — Ты больше ничего не нашёл в шкафу? — Я хочу, чтобы ты надел это. И действительно, я очень долго искал. Чонгук застыл, опираясь на столешницу, и опустил глаза. Он покусывает губы и явно нервничает: — Почему ты не принёс мне просто шорты или такие штаны, как у тебя? — вскидывает он глаза. — А что мешает тебе надеть эту прекрасную вышитую… футболку? — Это платье, — шепчет Чонгук, опять опуская глаза. — Платье. Оно очень красивое, Гук-и. Он подходит вплотную со спины к мужчине, по-прежнему опирающемуся на стол, и горячо дышит ему в шею, начиная медленно спускаться по напряжённому позвоночнику поцелуями. Чонгук никак не отвечает, но и не отстраняется. — Знаешь, я, пожалуй, хочу остаться дома, — выдыхает ему в лопатки Ким, развязывая передник, — а то мало ли какие мысли у меня появятся под чизкейк с малиной? — поворачивает его лицом и обнимает ласково за талию, укладывая голову на плечо. Чувствует, как тело под руками расслабляется. Не делая никаких посторонних движений, он снимает с мужчины фартук и надевает на него женское платье. Отходит на пару шагов, рассматривает внимательно, ласково. Поправляет немного рукавчик, которого едва хватает, чтобы охватить бицепс Чонгука, и снимает резинку с хвостика, расчёсывая пальцами шёлковые волосы. — Я никогда ничего подобного не видел… Ты у меня первый. Меня потряхивает от неизвестности… Ты — какая-то другая вселенная, Чагия… — он говорит негромко, заворожённо скользя глазами по мощному мужскому телу, явно и рельефно проступающему сквозь тонкую ткань и цветы. Чёрные влажные глаза, чуть искусанные губы, распущенные волосы — это вместе являет картину соединения несоединимого, и от этого потрясающего! — Я сам обожаю одежду унисекс, но ты — нечто иное. Гук по-прежнему молчит, но его взгляд тёплый, смущённый. — Эврика! Я знаю, что мне нужно сделать! — с воодушевлением объявляет Тэхён. — Никуда не уходи, я сейчас! — и метровыми прыжками убегает наверх. Возвращается он в том расписаном вьюнками кимоно, которое вчера снял со своего любимого. Чонгук любуется открыто — его Тэхён такой красивый и нежный в этой одежде! Чудесный мальчик! — Давай завтракать, а то я свалюсь от голода и от прилива светлых чувств, — закусывает нижнюю губу и улыбается до весёлых ямочек на щеках Гук. — Да, конечно! Мужчин надо кормить! Даже таких красивых, как мы с тобой, — усаживается и Тэ за стол. — Ва-а-ау! Нет! — выставляет он ладони, останавливая и отрицая. — Не говори, что это готовил ты! Нет, блять! — Не могу, врать нехорошо, — смеётся Чон. Он ставит на стол элегантный классический чизкейк, украшенный небрежной россыпью малины вперемешку с мелкой садовой клубникой и несколькими цветками засахаренной фиалки. — Гук-и, так нельзя, — сдерживая театральные рыдания, заламывая пальцы, — я чувствую себя бездарью рядом с тобой! Кулинар улыбается широко и искренне, восхищаясь своим безмерно талантливым мальчиком. Ведь найти верные слова, чтобы похвалить — это тоже талант! * — Я был очень поздним ребёнком у родителей, — рассказывал Чон, когда они насладились неимоверно вкусным десертом и бодрящим зелёным чаем, расположившись после завтрака на диване гостиной. Тэхён вытянул длинные ноги, положив их на бёдра Гука, а тот без просьбы стал очень профессионально массировать узкие стопы. — Маме было сорок семь лет, когда она забеременела. Но у меня был старший брат — я его не застал, парень погиб в четырнадцать. Он был очень активный, занимался спортом, но не очень хорошо учился. Я так понял, что он был местный хулиган и заводила. Словом, он упал в котлован на стройке… И умер. После его смерти родители долго страдали, винили себя за то, что сын был такой сорвиголова, но когда я родился, решили, что будут меня воспитывать совсем иначе. Я был тоже всегда очень спортивным, но таким послушным, ласковым. Со мной родители вообще не ссорились!.. Подвинься ближе, — начинает он массировать икры и сухожилия. — У нас были соседи с двумя девочкам-погодками старше меня на год и, соответственно, на два. Суа и Ёна. Мы с этими девчонками очень дружили. Мне так нравилось с ними шушукаться, какие-то наряды примерять, играть в посудку, возиться с цветами. Когда мы стали взрослеть, они меня как младшего брата ласкали, целовали в щёки и в лоб, рассказывали всё-всё про свои девчачьи глупости и страдания… Вот тут я их, конечно, перестал понимать — всё-таки у меня мозг парня. Но мы всё равно дружили. Лет в пятнадцать я стал их защитником и провожатым, ведь я выглядел как восемнадцатилетний бугай. Получалось, что я встречался сразу с двумя девушками, а другие девчонки ко мне и не приставали — я ж занят. На деле мы были подружками, а засматривался я на парней. Вот с самого начала… Всё, отдыхай, — оставил он в покое ноги Тэхёна. — А как родители к этому относились? — очень внимательно спросил Тэ. — Я думаю, они этого не замечали. Они настолько любили меня, так были довольны моими успехами и моим поведением, что я был для них безоговорочно самым лучшим мальчиком на планете. И я это чувствовал всем сердцем, я был в этом уверен на двести из ста! Мне хватало обнимашек и поцелуйчиков с моими подружками, а с парнями я очень ловко обжимался на борьбе. Я знал, что когда-то встречу того, с которым мне будет хорошо и которому смогу открыться. Ведь мои Суа и Ёна тоже страдали, что им нравились парни, а они не могли так просто подойти к ним. У меня то же самое было. Я не страдал от своей какой-нибудь ущербности… В принципе, мои партнёры меня не обижали, но. Всегда было какое-то но. Да, а в мои шестнадцать отец девочек попал в какой-то некрасивый скандал — что-то с общественными деньгами — и они всей семьёй уехали в другой город. Мы с ними созванивались первое время, обещали встретиться, но потом как-то остыли и перестали связываться. К тому времени я попробовал быть с мужчиной… А потом умерла мама — мне было восемнадцать, как раз на первом курсе универа. Через год с отцом случился инсульт во время моих каникул, когда я уезжал в горы. Мне позвонили из больницы, сказали, что отца нашла соседка, которая ему помогала готовить, пока меня не было. И всё. Через год его не стало. — Иди сюда, милый мой. — Тэ подтянул Чонгука ближе к себе, обнимая одной рукой, а второй убирая распущенные волосы со лба. Поцеловал его в погрустневшие глаза, в нежные щёки, в сладкие губы, до сих пор хранящие сливочно-ягодный вкус, — ты такой милый в этой одежде. — Тебе тоже в такой женственной одежде красиво. — Ты знаешь, я стал сам себе покупать одежду, когда мы с Чимином сняли квартиру вместе. Ходили тогда вокруг универа по разным оригинальным лавчонкам с одеждой. Ты бы знал, сколько я выслушал от Чимина за свою любовь к гендерно-неопределённой одежде. Он обзывал меня педиком, а я его слал нахуй и всё равно покупал то, что мне нравилось. Чонгук садится на колени Тэ и ласково целует его, придерживая за лицо: — Ты самый прекрасный из всех педиков, так и скажу твоему Чимину. — Непременно. Он сам кстати, испортился. — В каком в смысле? — В нашем — он встречается с парнем. Страстно так, весело. Вчера жаловался, что его Шуга вёл себя как животное, разве что не съел. А так и рычал, и кусался, и царапал… — Не люблю боль. — Я запомнил это, милый, — целует его под челюсть. — А кто были твои родители по профессии? — напоминает Тэ о рассказе. — Отец? Он был совладельцем небольшого издательства, мама после моего рождения стала домохозяйкой — как раз тогда дела в издательстве пошли в гору, родители купили вот этот дом. Я тут вырос. Только после смерти родителей внутри и снаружи переделал почти всё. Оставил лишь библиотеку отца и те стеллажи, которые были с самого начала — они мне нравятся, книгам на них очень гармонично. — Издательство ещё работает? — очень заинтересованно спрашивает Тэ. — Да, у меня половина акций. Там всё в порядке, просто друг отца, с которым они начинали, сейчас генеральный директор. Он лет на пятнадцать младше папы. Мы с ним в очень хороших отношениях. Правда, мангве они, насколько мне известно, не печатают. Другая полиграфия — они больше по художественной литературе, энциклопедиям. Тэ задумчиво постукивает по подлокотнику. — Дело в том, что я хочу своё издательство открыть. Поздравляю, ты первый, кому я сказал, — улыбается Тэхён. — Второму расскажу своему отцу. Он у меня очень разумный человек, обязательно скажет что-то дельное. Я с ним завтра встречаюсь. И он, кстати, просил познакомить его с тобой. — Но если можно, то не завтра, — улыбается Чонгук. — Конечно!.. — Тэ чуть задумывается. — Чагия, давай сегодня я постараюсь для себя прояснить максимально то, что мне нужно. — Что именно? — Мне вчера было очень неожиданно узнать, что ты в постели м-м-м… пассив. Или это лишь вчера была такая игра? — Нет, не игра, я такой и есть, — мягко отвечает Гук. — Так, как это возможно? Минуточку… Давай я буду говорить, а ты меня исправишь, хорошо? В ответ — утвердительный кивок и очень внимательный взгляд. — Ты — Мастер шибари, который доминирует над каждым, кто будет связан. Опять утвердительный жест. — То есть ты можешь подчинить волю любого мужчины? — Думаю, да, — мягко и просто отвечает Мастер. — Пиздец… — шепчет Тэ, по-мальчишечьи ероша волосы. — Так, с этим разобрался. И вместе с этим ты… айщ, не могу даже объяснить… ты подчинился мне, пацану! Как так? — Это несложно, мой хороший, — гладит Чонгук щёку озадаченного Тэхёна, — дело ведь не в возрасте, а в той силе, которую я чувствую в тебе. Ты на первом сеансе не сказал мне ни слова, кроме просьбы развязать тебе глаза. Я еле сдержался! И это был твой первый раз, понимаешь? Ты ничего не знал, но выдерживал всё, как пытку. В тебе такой мощный стержень силы — и я это считал. А когда ты мне приказал во второй раз, я уже не смог противостоять и развязал твои глаза. — Ох уж по-о-омню… Как я чуть не свалился из твоей обвязки, когда узнал тебя! Представляешь, в каком я был шоке?! — Очень приблизительно, — усмехается он. — Но важно вот что: то, как я веду себя, будучи бакуши, — это моя роль, моя работа. Как актёр-комик, который на сцене смешит тысячный зал, а на самом деле очень даже грустный меланхоличный человек. — А какой ты настоящий? — заглядывает в чёрные глаза Тэ. — Я весь настоящий. Сейчас мне не очень комфортно в этой нежнятине. Я увидел это платье и просто влюбился в вышивку. Ведь очень красиво, правда? Как шёлковая японская картина! Я лишь один раз это платье надевал, когда принёс из магазина. И всё. И не собирался его носить. И не буду больше! — говорит он неожиданного озорным тоном, оттягивает сиреневый подол и отпускает его, как резинку от рогатки. — А халатик со вьюнками я почти выиграл. — Как? — Мы играли с друзьями — там было несколько семейных пар — в фанты. И мне выпало надеть женское кимоно и изобразить гейшу. С моей-то комплекцией! Ну, я добросовестно семенил, прикрывал лицо веером и декламировал тонким голосом танка и хокку. И сорвал такие аплодисменты, что хозяйка, чей был халат, подарила мне его, сказав, что на мне эти вьюнки смотрятся просто боже-е-ественно! — смеётся Гук. — А я цветы люблю. И я люблю шёлк к коже, — прикладывает он горячие ладони к груди Тэхёна, скользя по ткани и чувствуя желанное тело под ней. — Я тоже шёлк люблю, — отзывается Тэ, легко целуя кадык любимого. — Днём я привык себя вести, как среднестатистический корейский мужчина: брюки, мужские футболки, волосы опять же в хвост. Когда я Мастер, то настраиваюсь, что имею право быть сильнее каждого, кто будет в моих руках. Когда я расслаблен, например, просто общаюсь с друзьями, то я мягкий, заботливый, романтичный — друзья этим пользуются, бессовестные, — усмехается он. — А когда я занимаюсь любовью, то, наверное, самый нежный и, как ты сказал, пассив. Я с этим уже давно разобрался и, повторюсь, очень даже себе нравлюсь, — игриво повозился ягодицами на бёдрах Тэхёна. — Ну, если эта футболка… — Платье, Тэ. — … платье тебе не нравится, то снимай. Чон снимает через голову вышитую красоту — ах, как Тэ нравится это спиральное движение мускулистого тела — и прикрывает из приличия свой член. — А можно ещё вопросик? — для верности Тэхён показывает один указательный палец. — Я весь внимание. — Почему именно такое тату? — тем же указательным пальцем гладит изящный рисунок. — Веер? Это очень символичное изображение. Я его сделал в Токио, когда учился на бакуши. Во-первых, это знак силы. Японцы считают, что он обозначает расширение горизонтов сознания, обогащение знаниями и умениями, — учительским голосом объясняет Гук. — А раздвигающиеся фрагменты олицетворяют движение вперёд, желание приобретать новый опыт, развивать таланты. Во-о-от, какая красота непростая. — Очень красивая красота, — Тэ прикладывает ухо к сердцу своего Мастера. — Я должен идти, милый, — говорит он, слушая ритмичные удары, — сегодня вечером хочу увидеться с Чимом; с матерью нужно пообедать, а то я вчера ускакал к тебе, а она звала меня. К ней нужно быть внимательным, мама всё-таки… — Да, конечно. Мама — это так хорошо… — Прости… — Нет, ничего… не волнуйся! Конечно, я скучаю по родителям, но это было закономерно и ожидаемо. Всё в порядке, малыш. Собирайся давай! * — Чуть не забыл… Дай мне свой номер, Чагия! — зовёт Чонгука уже полностью одетый Тэхён. — Иди сюда! — доносится из приоткрытой двери в сад. Тэ выходит к нему: Чон возится около пионов, отыскивая подсохшие листья, обрывает их аккуратно, складывая в небольшую плетёную корзинку — ну какой же он весь уютный! — Пионы у тебя замечательные, как раз такие на шёлковых картинах рисовать надо, — вскользь любуется цветами, уже немного торопясь, — на, забей свой номер. Гук вытирает лоб тыльной стороной ладони, сдувает непослушную прядь с носа. Набирает цифры в телефоне Тэ и делает дозвон себе. — Готово. Запишешь меня «Чагия»? — Вряд ли, это слишком просто. Ты уже побыл им. Я что-то сочиню, поверь. — Ах! Смотри, Тэ! — восклицает Чон. — Что там? — Махаон! Настоящий махаон! Не спугни, чш-ш-ш… — Он медленно присаживается на корточки. Бабочка с крупными ячеистыми кремово-чёрными крыльями на низком распустившемся цветке меланхолично прикрывает и открывает свою красоту. — Смотри, какие выросты на нижних крылышках большие, — шепчет восхищённый Чонгук, а Тэ садится рядом с ним, чтобы лучше рассмотреть. Телефон мягко соскальзывает в траву. — Очень красивая, — тихо-тихо отвечает Тэхён, — но я побегу, милый. До вечера, не ужинай без меня. И в странной позе длинноногого журавля, наклонившегося к воде, целует сидящего Чонгука, запрокинув его голову к себе. — Беги, Форрест… — негромко говорит тот вслед, когда Тэ перепрыгивает через деревянные диски дорожки. * То, что он, скорее всего, как-то забыл телефон у Чонгука, Тэ обнаружил только после семейного обеда, собравшись позвонить Чиму. — Мам, дай мне, пожалуйста, с твоего телефона Паку позвонить, я свой где-то оставил. — Бери, конечно, — подаёт свой аппарат мать. * — Наоки? — Нет, это её сын. — Уф, Тэтэ… Я до сих пор немного напрягаюсь… — Думаю, вам надо помириться. Смотри, как хорошо, что мы с тобой снова в деле, скажи? — Конечно! Но нам с Наоки не надо мириться. Прости… — Ну, как знаешь. Не думаю, что Шуга бы тебя ревновал к моей матери. — Даже не в Шуге дело. Мне самому тяжело от воспоминаний о том, что произошло. Тэ, пожалуйста, не вороши этот муравейник! Моё блядское прошлое — в прошлом. Я сейчас покусанный, поцарапанный и пиздец верный Шуге. — А мы ж собрались встретиться, покусаный! — Не-е, ну я не настолько укушен, чтобы к тебе не прийти. — Слушай, а вот хорошая оговорочка. Давай ко мне, а? А то я тел у Чонгука забыл, наверняка мы начнём теряться, а дозвониться не сможем — сегодня ж не отменили законы подлости? — Ты таки хочешь меня с Наоки помирить? — Не, если честно, то я просто хочу увидеться с тобой, но чувствую себя усталым. Угу? — Угу… Как в старые добрые времена? — Да. — И ты покажешь мне новые хентаи? — А ты покажешь новые стихи? — О. Точно, я же обещал кое-что твоему Чонгуку. Когда он ещё твоим не был… — Что-о-о? — ревнивым рыком почти пугает Чимина. — Эй! Не рычи на меня! Ещё одного кусающегося я не выдержу! — Тогда не разбрасывайся такими словами из своего блядского прошлого! — Это не то, что ты подумал, Тэтэ! — Так, а что я подумал? — проницательно-язвительно. — Не знаю… Но это не оно! Я всё объясню, когда приду, правда! — Приходи скорее, пока я себя не накрутил… У меня сейчас пиздец тяжело со сдержанностью стало. — Хорошо-хорошо, мой мальчик, не злись, думай о хорошем! — Постараюсь. — Скажи, что я тоже твой мальчик, а то я не успокоюсь. — До встречи, маленький мой, — ласково говорит Тэ.***
19:18 JK — Я хочу тебя, малыш 19:41 JK — Ты придёшь сегодня? 19:58 JK — Мне начинать волноваться? 20:14 JK — Тэ, ответь, пожалуйста Чонгуку совершенно не нравится такое молчание. В течение часа не увидеть его сообщения? Он откладывает книжку — стихи японских поэтов в оригинале — с которой старался настроиться на философский лад. Не получилось… И что происходит? Ведь они так хорошо поговорили… Да, пару моментов для Тэхёна были немного удивительными — но шока не было, неприязни в глазах мальчика Гук тоже не заметил… Что тогда? Так занят с матерью или Чимином (кто там первый по плану был?), что не слышит и не видит ничего?.. Звонить и мешать встречам с дорогими людьми он не станет — природная деликатность не позволит так себя вести. Ну, и что лучше всего успокоит нервные мысли? Медитация, книга, музыка… Чонгук прислушивается к себе. Что его зовёт? Музыка и скорость! Он проверяет готовность ужина — аппетита без Тэ нет никакого. Закрывает фольгой готовую утку и прячет сыры, которые вынул, чтоб они раскрыли аромат. Закрыли, блять, аромат! В холодильник! Выкатывает машину через ворота на заднем дворе и направляется на кольцевую дорогу: там можно всласть погонять, утопив педаль. Вставляет телефон в держатель, чтобы сразу увидеть звонок своего красавчика, потому что музыку он намеревается включить на устрашающей громкости — звука не услышит. …Так же, как не слышит звука своего телефона Тэ, которому его мужчина слал смс о своей любви… Аппарат лежит и помигивает под кустом древовидного пиона, на котором уже нет махаона. Поздний вечер… * — Ты опять на ночь уходишь? — наблюдая сборы Тэ после ухода Чимина, спрашивает мать. — Да, мам, скорее всего. — Ты сказал, что она недалеко живёт. — Я этого не говорил, — спокойно расчёсывается сын. — Как? Ты же вчера… Сам сказал, что недалеко. — Да. Но я ничего про неё не говорил, — Тэ такой благостный, мягкий. Они очень славно посидели с Чимином. Друг показал ему стихи, которые писал, когда они были в разлуке. Именно их показать он и обещал Чонгуку. Это так растопило сердце… Всё-таки их дружба — уникальное и неповторимое сокровище! — Хорошо, — подаёт голос мать, — но она ведь недалеко живёт? — Недалеко. Только это он. — Оу. — М-м? — Ясно… — До завтра, мамуля, — почти развязно чмокает он в щёку всё-таки немного опешившую мать, — пока, Дауль! — До завтра… — уже в закрытую дверь. Действительно, что такого? — Наоки, милая, что необычного он сказал? — подходит к ней верная подруга и кладёт руки на плечи. — Ну… Да, что ж в этом необычного? * Тэхён уже четыре раза позвонил в калитку. Чонгук не отвечает. Как так? Я же обещал ему прийти вечером. Сейчас полдевятого. Вечера. Где же Чонгук? Блять, как невовремя забыл телефон! А Чон тоже хорош! Увидел же чужой тел у себя. Нельзя догадаться, чей он? И что он не имеет связи, не? Блять… Неужели он такой женственный к вечеру, что логика отказывает?.. Как хочется его видеть! Бешеное желание! И видеть, и целовать… И трахать… Странное это ощущение, когда от злости на любимого чувствуешь возбуждение. Хм… Тэхён обходит дом Чонгука вдоль забора, толкает ворота, ведущие к гаражу. Всё закрыто. О, между его забором и соседним есть очень удобно сложенные доски сухого штакетника, тут и можно подождать. Сука, двадцать первый век! Хоть записку в дверь вставь: «Я приходил. Ты где?»… Тэ устраивается поудобнее, кутаясь в кардиган, который так удачно надел поверх хлопковой футболки. Часок-другой подождать можно, как раз есть время подумать о том о сём… Например, что он чувствует: Чонгук забрал у него из рук все нити, которые его связывали. И его самого, Ким Тэхёна, тоже забрал себе. Он бы не поверил никому, если бы ему сказали, что он одним тёплым майским вечером будет сидеть возле чужого дома и ждать неизвестно сколько, расслабленно и покорно дожидаясь того, кто, связав его, развязал канаты и верёвки… Тэ улыбается, запрокинув голову, глядя в темнеющее небо, бездумно вывязывая «обезьяний кулак» из завалявшейся в кармане верёвочки. * Чонгук успокоился, внутри затихло. На обратной дороге даже и музыку не включал. В голове пусто. Вот, блять, будь что будет! Жизнь — сказка? Ну что ж, послушаем её. Не он рассказчик в этой грёбаной истории… Сейчас начало одиннадцатого ночи, а в их благопристойном районе с 22:00 уже режим тишины. Он на самых малых оборотах двигателя, буквально шёпотом, подъезжает к своему гаражу. Не хочется выходить. Пусто-то пусто в мыслях, но одна всё же есть: никто ему не позвонил. Пусто… И не только в мыслях. Он некоторое время сидит в машине, почти засыпая. Не, лучше дома спать. Сейчас примет горячий душ, поест мяса с кимчи. А утром всё будет казаться другим, надо только его дождаться… Чонгук всё-таки набирается наглости и звонит Тэхёну: для Тэ время детское, а вот все гости и все ужины с мамами к этому времени уже заканчиваются. И почему он не удивлён, что трубку не берут? Сука… Всё в лучших традициях мелодрам. А как всё начиналось хорошо! Он всё-таки вынужден нарушить царящую вокруг него ночную тишину: пискнуть дистанционным пультом ворот, открыть гараж, прошуршать шинами по гравию и закрыть ворота — будет ещё один короткий писк брелока. * Тэхён резко выпадает из сонного полузабытья: его телефон звонит откуда-то из-за забора. Да, это его сигнал! И через полминуты он слышит на подъездной дорожке шорох шин. Ага. Он старается как можно тише подойти к воротам заднего двора. * Гук подъезжает к гаражу и смотрит в зеркало заднего вида на открытые ворота, которые надо закрыть. Ой, бля! Аж испугался! Между раскрытых створок на фоне тёмного синего неба вырисовывается силуэт человека. Кто это?.. Человек входит в ворота небыстро, даже как-то расслабленно. Пластичной, охуенной походкой Тэхёна. М-м-м… Он показывает рукой водителю «Стой!» очень спокойным жестом. Чонгук открывает водительское окно и не глядит на Тэ. — Ты вернулся, — говорит тот нейтрально. — Почему ты не отвечал мне? — тоже без эмоций спрашивает счастливый Чонгук. — Я забыл телефон где-то у тебя саду. Он только что звонил. — Блять… — шепчет Чонгук. — Поезжай в гараж, детка, — и они одновременно усмехаются этому слову. Тэ засовывает руки в карманы и, наблюдая, как машина аккуратно въезжает в помещение, входит следом. Освещение в гараже ночное — приглушённо-красное. Дверь с тихим жужжанием спускается и закрывает от них синюю ночь. Тэхён медленно снимает кардиган, стоя позади машины, пока Чонгук выходит и опирается спиной на капот. — Ты не представляешь, что я себе напридумывал… — говорит он, устало опустив руки вдоль тела. — Да? Расскажи-ка… У тебя тут жарко. — Металл за день нагревается. — Так что ты надумал? — спрашивает Тэ, вытаскивая из-за пояса футболку. — Что ты выслушал мои откровения и решил, что тебе всё это нахуй не надо, — говорит Чон, наблюдая, как Тэхён раздевается, оставаясь в джинсах. Его тело в красных бликах выглядит осязаемо горячо, оно возбуждено и возбуждает. Чонгук не может дышать спокойно, его вдохи мелкие, рваные: взгляд прикован к приближающемуся мужчине, к изгибающемуся на каждом шаге его прессу, покачивающимся бёдрам с низко посаженными джинсами… — Вау… Какой ты впечатлительный. Это потому, что я забыл телефон у тебя? — по-прежнему спокойно спрашивает Тэхён, заботливо освобождая кисти от рукавов толстовки и снимая её через голову Чонгука, который покорно поднимает руки и даёт себя раздеть. — Я не знал, что ты забыл телефон, — совсем тихо, с придыханием говорит Гук, чувствуя, как горячие ладони ложатся на его талию, — я писал тебе… — вздрагивает его тело и прерывается голос, — … смски, чтобы не мешать тебе наслаждаться… ужином и… гостями. — Ты ж мой деликатный, — шепчет Тэхён ему в губы, специально задевая нижнюю, пока не целуя. Чонгук пытается поймать желанные губы своими, но не успевает — чувствует их уже под челюстью, на шее… Мягкие влажные всасывающие прикосновения спускаются по горлу, и его покачивает от наплывающего возбуждения. Руки Тэ поднимаются от талии выше, к набухшим соскам: он сначала накрывает горячими ладонями, ласково охватывая грудные мышцы, оглаживая рельефный переход от рёбер. Нежность и сила в этих длинных пальцах, которые кружат вокруг напрягшихся ареол, сжавшихся в ожидании прикосновения. И когда Тэ накрывает губами один сосок — неимоверно нежно присасываясь и втягивая его в поцелуй, — Гук стонет безвольно и счастливо: — О, Тэ-э-э… Мальчик мой… Тэ-э… Искушённые руки Тэхёна расходятся в диаметрально противоположные стороны: одна вверх, к губам Чонгука, шепчущим имя любимого, а вторая вниз, к его сдавленному джинсами члену, чтобы сжать ствол крепко и ласково. — Ах! — всхлипывает Гук — и его рот сразу закрывают поцелуем, погружаясь всецело, прощая, обещая и любя… Тэхён ласкает соски Чонгука двумя руками: чуть скручивает, немного оттягивает, тут же вдавливает — и наслаждается стонами, заглушаемыми поцелуем. Но чувствует, что даже язык Чонгука дрожит от возбуждения. — Принеси смазку и латекс, малыш, — говорит Тэхён, проводя большим пальцем по влажным подпухшим губам Чонгука и прижимаясь к его напряжённому паху своим откровенным возбуждением. В бардачке у ответственного мужчины, конечно, есть малый джентльменский набор, включающий названные вещи. Чонгук немного переводит дух, когда заглядывает в салон. Но как только он возвращается в руки Тэхёна, который смотрит на него уверенно, властно, то снова задыхается и отдаётся. — Теперь ты не думаешь, что мне это всё нахуй не надо? — горячо шепчет Тэ, глядя прямо в душу. — Нет, теперь не думаю… — изнемогает Гук, когда Тэхён расстёгивает его джинсы и спускает их вместе с бельём на бёдра. — Вот и хорошо. М-м-м, какие у тебя ноги, обожаю их, — низко порыкивает Ким, разворачивая его спиной к себе и перегибая через капот машины. Горячие губы и язык ласкают спину стонущего Чонгука, руки раздвигают и мнут ягодицы. — Ты хочешь меня сейчас? — вот теперь в голосе Тэ уже нет спокойствия, в нём тёмное несдерживаемое желание. — Да, очень, — выстанывает Чон, сильнее прогибаясь и подставляясь под ласки, — возьми меня… — Конечно, детка, — выдавливает на руку смазку и гладит между ягодиц, нежно касаясь входа. Чонгук просит: — Скорее, давай сразу два… — Как скажешь, милый, — аккуратно ввинчивает два пальца Тэ, — тебе не больно? — Нет, м-м-м, мне хорошо, — плавно насаживается он сам, а Тэхён любуется этим нетерпением. Он подтягивает бёдра Чона чуть ближе к себе и, продолжая двигаться пальцами внутри, ласкает простату снаружи у корня члена. А затем, наслушавшись всхлипывающих, просящих «да… ещё… ах…», проникает в нутро тремя пальцами и сразу попадает по напрягшемуся комку изнутри. Чон стонет резко на вдохе: — Тэ! О-о-о!.. — Да, милый мой, ты такой нежный, ты такой красивый, у тебя самая лучшая задница в мире, детка… — Целует он ягодицы, совсем легко прикусывая и облизывая широко, выбивая ещё более сладкие стоны, продолжая ощутимо толкаться уже четырьмя пальцами в открывшийся анус. — Тэ, да трахни меня уже! — вскрикивает Чон. — Ох, какой же ты, радость моя… Так сильно хочешь мой член? — Блять, твой член — это всё что я хочу в этой жизни, сука! — Отлично, н-на! — и сразу во всю длину входит в готовое тело, вызывая какой-то утробный вой из глотки Чонгука. От этого звука он просто с цепи срывается, сам становясь как хищное ненасытное животное: со всего маху бьёт и бьёт глубоко, сильно, с громким хлюпаньем и шлепками своих бёдер о такие плотные ягодицы, которые содрогаются при каждом ударе… Чонгук скользит вспотевшей грудью по капоту своей машины, обхватив её по бокам багажника. — Чон… гук… Я скоро, детка, — низко хрипит Тэхён, сжимая талию Чона, — давай со мной… — Да, помоги мне рукой… — просит Гук, и Тэхён, чуть подтянув его к себе, скользит под живот, добираясь до члена. — Так, милый? М-м, хороший мой… Чонгук сразу начинает стонать и скулить громче, подмахивая и сильно выгибая спину, чтобы получить вожделенные толчки как можно глубже и сильнее. — Да… Да… сейчас… Тэ… Я сейчас… Но Тэ взрывается оргазмом и рыком на несколько секунд раньше, не прекращая бить внутрь любимого тела. И пока ещё спазмы скручивают пресс, к его голосу присоединяется Чонгуково «Бля-а-а-ать! Тэхён, да-а-а!» и Гук впервые кончает на свою машину. Тэ придерживает любимого за подвздошные кости, чтоб ему не было больно биться о металл: он сейчас почти без сознания — не заметит, как синяки набьёт… Гук перестаёт крупно содрогаться, но его ноги и спину бьёт мелкой дрожью. — Детка, ты дрожишь, — шепчет Тэхён, целуя потное тело, — тебе холодно? — Нет, милый, я просто еле стою… Я сейчас упаду… Тэхён быстро разворачивается, не вынимая члена из Чонгука, берёт толстовку и подкладывает ему под живот, продвигает чуть вперёд, чтобы тот всем весом корпуса лёг на капот. — О-о-о, спасибо… Так хорошо, — расслабленно выдыхает Мастер. — На здоровье, мой хороший, — наконец Тэ выходит из своего любимого, прислоняясь к двери гаража и тоже отдыхая. Через несколько минут Тэхен спрашивает: — А что у нас на ужин? — Утка и кимчи. Но сначала в душ. У меня весь живот в пыли кольцевой дороги, я гонял почти два часа. — О, как раз столько, сколько я тебя тут ждал на штакетнике. — Ох, малыш, — оборачивается грязный Чонгук, — устал? — Нет, я думал. — О чём? — вытирается одеждой Чон. — О том, что ты меня освободил, Чагия. — Да… и ты просто фантастический… Чонгук ласкает взглядом своего парня, ведь ему сейчас не дали даже толком прикоснуться к нему, так вот и трахнули на капоте почти без прелюдии. — Что это? — неожиданно резко спрашивает Гук, показывая на пах Тэ. — Где? — Вот! — поднимает он узелок, висящий на шлёвке джинсов. — Это обезьяний кулак, я его завязывал, пока тебя ждал… — Я-то знаю, что это! А ты, художник, откуда знаешь да ещё и между делом в темноте завязываешь?! — Чего ты шумишь, — смеётся Тэхён, — я просто люблю узлы, это не запрещено в Корее. — Не запрещено, согласен! Но я, как бы тебе сказать, слегка в ахуе, что я не знал о твоей любви к узлам! Вот почему нельзя было сказать, а? — Да я не пойму, чего ты заводишься? — Потому что сейчас выяснится, что ты странствующий бакуши мирового уровня, а я буду сидеть как балбес и моргать! — Да перестань, — целуя надутые губы и нахмуренные брови. — Тогда говори, что ты ещё любишь, чтоб я знал. — Так. Ну-у-у… Во-первых, я тебя люблю. — Это прекрасно, — бурчит Чон. — Да-а-а. Во-вторых, я люблю рисовать всякую порнуху. Действительно люблю! К тому же это хорошо оплачивается. — Ты рассказывай то, чего я ещё не знаю, не увиливай! — Я люблю японскую поэзию. — О. Вот это красиво. Идём. — В библиотеку? — Как ты догадался? * Они вдвоём заскакивают в душ на первом этаже, чтобы как можно скорее смыть с себя сперму и грязь. Помогают в неудобных местах мылиться, смеются, подкалывают друг друга… * Пока Чонгук разогревает утку и выкладывает кимчи, Тэ замечает на полочке оставленную книгу, берёт её в руки: — «Клич перелётных гусей»… — Это антология. Выберешь стих для нас? — Для нас? — удивляется Тэ. — Ну смотри, ты говоришь номер страницы и номер стиха. И читаешь, что нам надо. — Ага. Давай… Так, страница тридцать три, первый стих. Тэхён листает книжку, находит нужное место и читает по-японски: Как хорошо, когда посетитель докучный, только присев, сразу вспомнит о важном деле и начнёт впопыхах прощаться… Чонгук смеётся. — Не понял… Это что значит? Что мне пора? Вот так, без ужина? — растерянно моргает Тэ. — Надо подумать… — озорно блестит глазами его Чагия.***
Тёмное дерево столешницы… Тёмный город за панорамой окна… Тёмная ткань брюк на расставленных широко бёдрах… — Так красиво, правда? — Да, твой кабинет очень располагает, чтобы любоваться Сеулом. Но я бы лучше домой тебя забрал, милый… Расслабленный, уставший Тэ сидит в своём кожаном кресле, глядя на плечистый силуэт Чонгука, эстетично вырисованный на фоне окна. — Забери, счастье моё… А то сегодняшний фуршет слишком меня вымотал. — Ну, повод-то неплохой! Пятилетие твоего издательства! — Да, красивая дата… — Едем, Тэ, — целует его в висок, зарываясь в любимые прохладные волосы. — Интересно, а какая песня сегодня выскочит? — Вот это проконтролировать невозможно, как и многое другое, — уверенно отвечает Тэхён. — Что, например? — Да почти ничего…***
