get your act together

Переживать одно и то же дважды Феликс не намерен. Он усердно вытравливает из себя тоску по дому, называемую по-научному ностальгией; когда-то он был слишком слаб, чтобы справиться с развившимся на её фоне депрессивным синдромом. Слабо зная язык, не имея практически никаких связей, он переехал в чужую страну, где чувствовал себя младенцем; он буквально с нуля воспитывал себя сам: новые традиции, странная культура, множество форм вежливости, перевёрнутый с ног на голову этикет, — у Феликса начался сезон выживания в диких условиях. Он не совсем верно понял предложение от JYPE, которое ему нихера не гарантировало. Он не был готов быть изгнанным или выбранным в качестве фансервисной игрушки, он… задыхался. И надеялся, что хотя бы Чан станет его ИВЛ. Но вышло наоборот. Чан лишь усугублял. Казалось бы, тот за несколько лет должен был ко всему привыкнуть и показать Феликсу, такому же, как и он, чужестранцу, как себя вести и как справляться. Но Чан болел тем же — и серьёзнее. Если у Феликса синдром проявлялся в глубоких, но редких периодах гипотимии, когда не хотелось ничего, даже шевелиться и лишний раз улыбаться, то Чан вдобавок к этому ещё и не спал. Они должны были помочь друг другу, а в итоге отравляли спокойствие друг друга. Феликс не мог смотреть на Чана и не вспоминать. Бескрайние пляжи за косой грядой, погони за насекомыми с лупами и стёклышками от бутылок, попытки перебраться через забор контактного зоопарка, чтобы дёрнуть коалу за ухо. Первые попытки оседлать волну, придумывание обидных прозвищ для соседских мальчишек, дразнящих его «узкоглазым коротышкой», сомнения в религии и успокоение под объятиями статуи Девы Марии. Комплексы из-за внешности, разлад с сёстрами, сомнения в правильности ориентации, побеги с уроков и — один раз — из дома. Переход в новую школу, участие в конкурсах и олимпиадах, новая тусовка, новые интересы и хобби. У Феликса было больше воспоминаний, по которым он тосковал. У Чана — период разлуки дольше. Сейчас, за давностью лет, ностальгия подпиливала истончившиеся нервы чуть слабее. Они уже проходили это. Они вдоволь наплакались и настрадались, сейчас-то время жить так, как хочется. Феликс не приехал бы, если бы ностальгия перевесила. Ему хватило пары месяцев для осознания, что он по-настоящему ценил. Ведь ни сёстры, ни родители, ни целый континент не исчезнут, пока он будет воссоздавать свою жизнь по кусочкам, вселять уверенность в других и поддерживать общее благополучие, для себя нынешнего Феликс выбрал работёнку по силам. Сейчас он мог вернуться в любой момент, когда захотел бы, а не когда позволили бы контракт и плотный график. Ещё у Феликса была Рэйчел. Слепо ему доверившаяся. Именно она подсказала ему, как лучше расстаться с девушкой (её звали Джилл, она училась в государственной школе рядом с его домом и была очаровательна, но совершенно не в его вкусе — и Феликс не понимал, как вообще вышло так, что они начали встречаться). Рэйчел подстригала острым языком резво, как молоденький бамбук, растущую истерию родителей, разумно не лезла с допросами (после самого первого) и не пыталась выяснить, все ли живы-здоровы в будущем, хотя Феликс на её месте не удержался бы. Как минимум из-за целой культурной отрасли в мемологии, основанной на фразе: «что бы ты сделал, если бы оказался в прошлом?» — понятное дело, чуть ли не каждый первый хоть раз об этом задумывался, испытывая сожаления по поводу несделанного или сделанного зазря. Но знания о будущем Феликс, согласный с решением остальных, использовать не спешил. Чуточку себе во благо — лишь меры предосторожности — да, но играть со Вселенной в более крупных масштабах?.. Они могли бы заставить рухнуть фондовые рынки, обанкротить пару крупных компаний, занять место осьминога Пауля или прослыть бандой корейских Ванг, орудуя лишь одним инструментом — информацией, что в этом веке являлась наимощнейшим оружием. Но-о… нет, реальность полностью отличается от фантастических романов (хотя отсутствие в них реализма и делает их столь захватывающими, книга о жизни Феликса после обращения времени вспять никому не была бы интересна). Всё очень сложно, но одновременно с этим просто. Опыт позволял Феликсу избегать острых углов (пусть он и всё равно напарывался на тупые), а зрелость разума по сравнению с ним семнадцатилетним — не зацикливаться на мелочах. Феликс уже совсем не тот, что восемь лет назад, у него новые тревоги и новый набор проблем. Одна из которых сидела напротив него. — «…для прочтения понадобится погружение в контекст традиций и мифологии. Что-то апеллирует к общему бессознательному, что-то рефлексирует столкновение Востока и Запада в повседневности», — читал Уён буклетик вслух и посмеивался. — Таким высокопарным слогом описывать пафосную претенциозную чепуху! — Не скажи, хён, — возразил Феликс. — Мне нравится, как Кан Хоён обыгрывает эстетику повседневности! — Да ты же цитируешь эту бумажку с обратной стороны! — Уён взмахнул рукой, и буклет панк-выставки «Романтика и усердие» гармошкой растянулся в воздухе. — Вот, из комментария Ли Вону! — и вместо того, чтобы перевернуть буклет к себе обратной стороной, вывернул шею, искоса выискивая нужный блок. — О-о, тарелочки. Бокки, что предпочтёшь: съесть гигантский гамбургер из одежды со стены, или простой — с волосатой тарелки? Феликс рассмеялся: приставка «панк» к этой выставке была совсем не манипуляцией ради привлечения внимания. Уён слишком грубо выразился, назвав тарелки Ли Сэгён (на «паноптикум» которой Хёнджин повёл их когда-то в двадцать четвёртом) «волосатыми». Она в своих работах любит совмещать эстетичные консервативные вещи с неприглядным натурализмом, иногда граничащим с настоящей мерзостью. И именно этой многозначностью цепляет, ломает стереотипы, выворачивает наружу то, о чём обычно молчат. Столкнись с ней Феликс раньше, он не потратил бы бесчисленное множество часов на попытки изменить себя. Его веснушки — солнечные поцелуи, а не брызги грязи. Его улыбку, оставляющую на лице росчерки перьев и высекающую гротескные морщины вокруг глаз, не стоит прятать на официальных фото за сомкнутыми губами, — она ведь кому-то нравится. Да, у него маленькое лицо, несуразная грудь, ему хотелось бы быть повыше и покрупнее; что уж говорить про голос… Благодаря ему его выделили, он нашёл своё место, им он запомнился, но… Феликс не всегда мог его контролировать. Сколько раз во время разговора от эмоций он срывался на пару октав? Иногда, чтобы казаться брутальнее, Феликс занижал голос, а потом после комариных взивзгиваний терпел насмешки от ровесников. Спасибо половому созреванию, блядь. Потом-то Феликс принял себя таким, как есть, голос стал его фишкой, веснушки — нетипичной для окружающих милой особенностью, а быть мужественным великаном, оказывается, совсем необязательно, чтобы быть чьим-то типажом. Феликс любил улыбаться. — Ах, Бокки, ты очарователен, — подметил это Уён уже в который раз. Он называл улыбку Феликса «лучистой». Обзывал солнышком. Что в Уёне притягивало людей, так это его свобода выходить на откровенности. Ему, как и Феликсу, хватало смелости одарить собеседника комплиментом, самым неожиданным, без причины. Его, как и Феликса, радовала реакция. Иногда стоит потратить пару слов, чтобы сделать приятно (может, чуть-чуть поднять самооценку, может, чуть-чуть настроение осветлить). — Уён-хён тоже очень мил, — Феликс по-паучьи пальцами затарабанил по столу в сторону Уёна. Указательным прижал край буклета и потянул на себя. — Я рад, что ты пошёл со мной. Все слились, даже Хёнджинни. — Ну, не каждый захочет целых три вечера тратить на культурную программу, когда можно полежать на диване, посмотреть Netflix, расслабиться, — Уён превосходно завуалировал намёк, произнеся фразу столь обыденным тоном, что не знай Феликс Уёна лучше, чем тот думал, то упустил бы эту небольшую зацепку. Феликс деликатно прокашлялся. Уён поднял взгляд, из-за чего не сразу обхватил губами трубочку из стакана колы. — Как раз об этом я и хотел поговорить, — вот Феликс намекать не совсем умел. Он мог ехидничать в ответ на оправдания, диаметрально противоположные увиденному, поддакивать и хитрить. А намекать — нет. — Я тут по делу. — По делу? — Уён подпёр рукой дрогнувшую в смешинке щёку. — Ты пишешь гневные очерки в газеты про невнятное современное искусство? Сталкеришь за андеграунд-художницей из второго зала? О, господи, нет, ты же не выискиваешь на людных улицах жертв, чтобы завербовать их в ряды стэй?! — Последний вариант слишком жесток! — Да ладно тебе, одной твоей чарующей улыбки достаточно, чтобы сразить наповал кого угодно, — и не обвинишь же его в лукавости! — Ну, что же за дело привело тебя сюда на самом деле? — Оно привело меня не куда-то… скорее к кому-то, — Феликс снизил громкость и подсел к Уёну поближе. — Я тебя «окучиваю». — Я что, похож на картошку? — Уён панибратски закинул Феликсу руку на плечо, под ними заскрипел кожаный диванчик. — Какой из моих глазков тебе приглянулся больше всех? — Задавался ли ты вопросом, отчего вдруг мы к тебе воспылали таким интересом в последнее время? — прощупывать почву Феликс тоже не умел. Иначе бы давно узнал, что у Джисона и Минхо отношения из разряда «просто друзья», а не строил догадки, и сделал бы что-нибудь, чтобы они сошлись, а не издали наблюдал за ними с внутренними визгами фанючки. Он готов был их и прикрывать (и не он один), тасовать факты и улики, брать за них ответственность перед менеджером. Если бы знал, а он не знал, вот и счёл, будто бы они и так хорошо справляются. Настолько, что даже перед «своими» не палятся. А, оказывается, палиться было не на чем. Ну, зато в этой жизни у них проблем не возникло со взаимопониманием. — Потому что вы — классные? Помогаете неумехе адаптироваться? Я — друг Бинни, а работать придётся со всеми вами, и, да, по твоему взгляду я уже понял, что я неправ. — Прав, — возразил Феликс. — И дело как раз в Бинни-хёне. Мой… мой внутренний радар на сто процентов уверен, что между вами в романтическом смысле нет ничегошеньки. Вы просто о-очень, очень хорошие друзья, осознавшие родство душ с первой же встречи… Но понимая это разумом, сердцу не прикажешь. — Нет-нет-нет, что-о? Ты влюблён в нашего Бинни? Да не смеши меня! — захрюкал Уён, похлопав Феликса по плечу, а потом без зазрения совести, совершенно естественно поправил ему закатавшийся рукав футболки и пригладил напоследок. — Вообще-то, да. Он красивый, умный, добрый, заботливый. И самый милый. Мой хён, который всегда поддержит и никогда не затаит зла. И я люблю его, — на одном дыхании выпалил Феликс, зажмурив глаза. — Как образ, как идеал мужчины! И если бы я мог в него влюбиться по-настоящему — непременно бы это сделал. Но, повторюсь, сердцу не прикажешь. — Тогда о чём это ты? — Я про вообще. Про нас с тобой. Сейчас. — Оу, надеюсь, наш вечер погружения в современное искусство не превратится в вечер свиданий? Ты хороший парень, Бокки, но я смело тебя отошью. Никаких отношений на рабочем месте! Феликс захлебнулся смехом и заикал, утирая маленьким кулачком выступившие слёзы. Смех тонул, замаскировавшись, в играющем в кафе поп-панке, но из-за соседнего столика на Феликса неодобрительно покосилась девочка в школьной форме. — Обожаю тебя, Ённи-хён, — признался открыто Феликс. — Именно поэтому и обижать обманом не хочу. Но ты ведь и так всё понял? — Не совсем. Понял, что у вас происходит что-то вроде «Тайного сада». Бинни и Хёнджинни вроде как вместе, но почему-то Бинни вместо того, чтобы сказать мне об этом, просит вас обо мне позаботиться, чтобы не задеть мои чувства, и всячески отвлекает от этого момента. Или потому что не знает, как я к этому отнесусь? Но я не давал повода сомневаться в себе… И на всё его свободное время не претендовал. — У-у-у, ты думаешь, что это Бинни-хён настолько жесток, что списал бы тебя со счетов, оказавшись увлечённым романтикой? — Феликс прижался к тёплому боку Уёна сильнее. Это вышло неосознанно, не знай Феликс будущего Уёна, он не позволил бы себе такого тесного скиншипа. Но он знал, вдобавок к этому шло и ощущение, что даже от раннего, молодого Уёна веет тем же человеческим теплом, спокойной аурой надёжности. И это удивляло — из Уёна получился бы хороший старший, но там, где всё сложилось иначе, этот потенциал был загублен. Потому Феликс был рад за решение Чанбина пригласить Уёна в их «банду». А их «банда» отбросила все условности и формальности относительно общения между собой, и каждый каждому мог быть старшим. Даже Чанни-хён восхищался Уёном как организатором, и всем им советовал у него поучиться. Это — их комфорт. За который им не раз выговаривали в соцсетях, не единожды намекали во время съёмок… Усатый толстый режиссёр махнул на них рукой только после того, как руководство канало дало добро на выход шоу в эфир, что можно было воспринимать как: «Сверху просмотрели материал, и никто не запретил вам отбрасывать аффиксы вежливости», из-за чего Сынмин ругался. Они же не к старшим и не к стаффу обращаются неформально, а друг к другу. Когда Феликс только-только начал учить корейский, эти степени вежливости были его персональным адом. — Да-а, что-то я заговорился. Бинни совсем не такой. И это тоже отличало Уёна от многих. Он явно был соулмейтом Чанбина, потому что понимал его порою лучше Феликса и Чана — невероятно, но факт, притом, что знакомы они всего ничего. С точки зрения Уёна. — Это всё Хёнджин… — и Феликс начал свой подробный, красочный рассказ о нездоровой любви и одержимости, о каких он предпочёл бы читать в любовных романах, но не наблюдать своими глазами.

***

Минхо… не до конца понимал, что означало «добавить в конференцию», сорвавшееся с губ Хосока. Он думал, что они просто созвонятся по видео; как максимум, с Хосоком будет Чимин или Тэхён, или оба, как представители дэнс-лайна. Поэтому он не заморачивался особо тем, как выглядит. Не расчесал и не прибрал волосы, растрепавшиеся после генеральной уборки (Джисона ведь как раз не было дома, никто под руку не лез и разрушений не устраивал), не сменил домашнюю выгоревшую ситцевую футболку на что-нибудь поприличнее (для лета ситец подходит лучше всего, но солнце, беспощадная сука, выедает весь цвет). Не совсем уж он и бесстыдный, чтобы на публике появляться в невзрачно-замызганном, у него есть чувство собственного достоинства. В данном случае его появление выглядело как нездоровый похуизм, которым Минхо не болел (всё, даже похуизм, у него было здоровым). Минхо одолжил у Джисона ноутбук, зашёл в сеть, скинул нетерпеливому Хосоку свой айди и практически сразу же принял входящий вызов, надевая заодно и наушники. А там — все. Даже менеджер. Минхо чуть не соскочил со стула, чтобы пасть на колени и постучаться в молитве лбом об пол — хоть Бан-PD Хосок не додумался позвать! Здесь был даже Чонгук, который в этой вселенной к нему ещё – пока что – не успел привязаться! Чонгук, который подозрительно относился ко всему незнакомому, жил отдельно ото всех, и реже всех сидел в социальных сетях, предпочитая живое общение. Его-то как на видеозвонок затащили? — Привет, звёздочка, — помахал рукой Хосок. — Почему ты выглядишь уставшим? Минхо замялся. Что ответить? Что в выходной день он вертелся как белка в колесе? Приготовил пожрать, сходил в зал, поставил хорягу, прибрался, снова приготовил пожрать — уже на завтра, и вот это всё вместо того, чтобы отдыхать? Ответил бы, если столь глупый вопрос задал бы кто-то из своих. — Потому что устал, — лучше Минхо ничего не подобрал. Он поздоровался со всеми — даже с менеджером, его имя он помнил хорошо, чем всех почему-то удивил. Слишком много человек — и добрую минуту они потратили на приветствия и бессмысленный гомон. — Хоби-хён, не кажется ли тебе, что ты перегибаешь палку? Кто-то фыркнул, кто-то закатил глаза, Чонгук и вовсе засмеялся в голос. Менеджер сказал: — Этим вопросом задаёмся мы все, — и почесал висок, просунув палец под дужку очков. — Рад видеть твои успехи, Минхо-кун. Хотя, наверное, сейчас мне стоит обращаться к тебе иначе? — Нет-нет, Сенджин-нним, — Минхо тепло улыбнулся. Этот человек был заботлив не только по отношению к своим подопечным, но и ко всем, кто на них работал. Он всегда говорил, что в стейдже нет бездельников. Нет незначительных, неважных. Что на сцене, что за её кулисами, каждый работал по мере своих сил, вклад каждого имел вес. — Спасибо вам. Хосок тем временем взял слово: — Я рассказал в общих чертах о ваших… планах. И у Минхо уже в голове нарисовалась чёткая картина того, чем занимался Хосок в последние дни. Наверняка, сперва он пошёл к Сокджину — именно с ним у Минхо возникли разногласия, и это у него больше всего влияния на остальных, и не только в силу возраста. Каким-то образом убедил его, что маленькая ссора не должна влиять на социальные взаимодействия, на творчество (вряд ли он ныл: «Ну пожалуйста, пойми меня, Джин-хё-ён», Хосок умел быть серьёзным и… пугающим). Минхо не представлял, как Хосок вообще объяснялся перед ним, если вообще это делал. А вот Намджуну и Юнги сказал что-то вроде: «Помните талантливого мальчика, который был с нами в туре по Азии год назад? Который был настолько хорош, что он и отбор для MV прошёл! В общем, он сошёл с ума и я… хочу помочь ему в его сумасшествии». Растрепал про отказ и BigHit, и JYPE, и решение объединиться под эгидой собственного лейбла. И не удержался от похвалы продюсерского юнита — иначе чего бы Юнги смотрел на Минхо сейчас так… настороженно и заинтригованно? Сокджин же, вопреки опасениям Минхо, реагировал ровным счётом никак. Без насмешек, просто слушал диалог и даже рожиц своих любимых не строил. — …и такими темпами, на одних цифровых релизах вы далеко не уедете, — резюмировал Хосок. Минхо чуточку прослушал его монолог, который явно сводился к двум вещам. Во-первых, Минхо и его друзья избрали самый тяжёлый путь. Во-вторых, каким бы тяжёлым он ни был, Хосоку не всё равно. — Я уверен, что и Кан Хёвон оценил бы ваши труды по достоинству, — Намджун на вопросительно приподнятую бровь Минхо пояснил: — У нас был музыкальный вечер. Кан Хёнвон… работник BigHit, известный как Ppdogg, композитор и лирик большинства релизов компании. Где-то он значится как автор, где-то — как соавтор, иногда не упоминается вовсе, но всё проходило через него. Его профессиональное мнение было невероятно значимым. Но работал он в совершенно ином жанре, направленном на массовость, а не оригинальность. — У тебя всё на лице написано, — хмыкнул вдруг Сокджин. — Расслабься, ушастый. — Ну раз сам Тунец-нним приказывает, — поддел Минхо, навострившись — прозвище к Сокджину прилипло из-за того, что он, как рыба, постоянно открывает рот. Только, к сожалению, не беззвучно. Сокджин насупился, у остальных реплика Минхо вызывала смех. — Я не знаю, что именно Хоби-хён вам рассказал, но не думаю, что какое бы то ни было сотрудничество получится если не взаимовыгодным, то хотя бы безубыточным. Не хочу отнимать ваше время, сонбэннимы… — Сами себе текстовики, композиторы, звукоинженеры, саунд-продюсеры… — начал загибать пальцы Юнги до того, как Минхо дождался возмущений от Хосока. — Нигде не были трейни, в агентства не попали, все — поголовно, — молодняк. — Да! Я именно об этом, — закивал головой Хосок резче обычного, из-за чего Чонгук, лежащий головой на его коленях, недовольно застонал. Чимин зафыркал в ладошки. — Задача, при таких вводных данных, невероятно притягательна. — Отставить отвратительные сравнения! — щёлкнул языком Сокджин. — Какая, нахрен, задача? Они тебе симпатичны. Потому что азартны и агрессивны — бунтари нового поколения. — Именно так. Звёздочка повторяет, что если заколлабится с нами, то мы, дескать, убытки понесём. Что все подумают: «проплачено», потому что когда-то он с нами сотрудничал, или ещё хуже — обвинят нашу компанию. В чём? Ничто не указывает на то, что вы — наш проект. — Что плохого в том, что мы хотим делать всё сами? — Минхо пожал плечами. — Хотите делать всё сами? — потряс пальцем Хосок прямо перед вебкой, из-за чего на какое-то время пропал из виду. — Вы уже не. У вас есть менеджер и съёмочная группа? Избавьтесь от них! Покупаете одежду в магазинах? Так шейте сами! Пользуетесь транспортом? Ходите пешком! — Утрируешь, — попытался угомонить Хосока Юнги, а потом обратился к Минхо. — Но, в общем и целом, он прав. — Юнги-хён, вот от тебя, конечно, не ожидал, — это… ненормально. Почему они все хотят ему помочь? Здесь Минхо общался пока что только с их дэнс-лайном, не сильно выделялся из десятков и сотен других ребят, что побывали их подтанцовкой. На ум приходит только одно: после стольких подарков судьбы Вселенная им снова благоволит? Или же в прошлом Минхо случилось что-то, что сделало его связь с этими людьми ещё крепче? А что, если… они не в другой мир попали, а оказались заперты в матрице, где все вокруг них — NPC, запрограммированные на помощь протагонистов? Они и такой вариант рассматривали, но отбросили его за излишнюю фантастичность… — Не ожидал чего? Что мы, споткнувшись о необработанный кусок драгоценного минерала вместо очередной засохшей кучки дерьма, захотим его если не спиздить, то хотя бы отшлифовать и полюбоваться? — Юнги упёрся ладонями в подлокотники кресла и подорвался вперёд, наклоняясь к ноутбуку. — Если бы Хоби не заставил послушать меня этот треш, меня бы здесь просто не было. Совершать лишние телодвижения — не моё, как и растрачивать слова попусту. Спасибо, Хоби. — Не за что, дорогой. — Нет пиарщиков, внешней коммуникации с крупными агентствами или брендами, нулевые контакты со СМИ, — подключился и менеджер. — Я в общих чертах понимаю, что вы стремитесь к полной независимости и ориентируетесь на мировой рынок, судя по разнообразию жанров и иноязычным релизам. Но хоть какое-то продвижение необходимо, в нашей индустрии не выживают на простом «хочу». На сколько у вас хватит энтузиазма? — Единственное, на что ума хватило — в телевизор залезть. Да и то, шоу от Mnet… — С таким стартовым капиталом вообще-то неплохая взлётная площадка. — Скорее уж батут. Как быстро подскочат, так же и упадут. — Что вы предлагаете? — Минхо сцепил руки в замок, отчаянно борясь с зевотой. — О, наконец-то новая стадия принятия! Закончились отрицания, гнев стих, вот и торг! — Чимин заулыбался, засиял начищенной лампочкой. — Давай, Мин-доси, соглашайся поскорее — хочу поработать с тобой снова. — Варианты, которые не нужно согласовывать и утверждать с господином директором, таковы… — менеджер стал перечислять. У Минхо уже закрывались глаза, но краем уха он слушал. Кто-то случайно включит Stray Kids на трансляции, парой слов похвалит, скажет: «Ох, вот с этими ребятами я бы поработал», потом Минхо станцует под поставленную Хосоком и Чимином хореографию, снимет это и зальёт в сеть, не забыв указать в описании автора хореографии, конечно же. Это вызовет сначала негативный всплеск. Произойдёт то, чего Минхо бы не хотел — Stray Kids обвинят в попытке наживы на чужом имени. Потом случится обратное: кто-то «вспомнит» и «найдёт» запись трансляции, и начнутся слухи. И не Stray Kids придётся отбиваться от настойчивых фанатов, таранящих чат, всю шумиху Хосок возьмёт на себя.

***

— Если они высоко заберутся, наступит кризис. Маленькие компании рухнут, сложатся, как карточные домики. Многие беспризорные дети забьют себе голову тем, что раз эти смогли, то и они тоже смогут. И, мало-помалу, обесценят труд агентств по поиску талантов и их стажёров. Зачем вкалывать в поте лица, ставить голос и исправлять дикцию? Можно же просто начать делать всё самостоятельно. Не подумают, что Stray Kids, отступившие от порядка, исключение, подтверждающее правило. Не подумают, что они — нечто сродни чуду, а не закономерность. — Сообщество шоу-бизнеса нашей страны токсичное. — И не только токсичное. Опасное для здоровья, как психического, так и физического. Да, некоторые звёздочки сгорают быстро. Но… какие-то остаются в веках. — Это выгодное сотрудничество так или иначе. Кризиса не миновать, и будет лучше, если мы его предугадаем и вовремя подсуетимся. К тому же, они — хороший вариант для вариативного развития. Их имя принадлежит им, значит, не придётся возиться с товарным знаком, авторскими правами, переделывать контракты, чтобы два руководства сошлись во мнениях. Вряд ли они юридически подкованы. — Одна попытка. Не выгорит — покроете расходы сами, и неважно, каким способом. Вычитание из уже сделанных накоплений или процент с роялти. Неважно. Пусть глава отдела Кан подсчитает риски и возможные убытки. Также передай ему план, пусть подкорректирует. — Есть ещё кое-что. — Говори. — Мы вечно пытаемся усидеть на двух стульях… — М? — После поднятия на новый уровень… Мы захватываем мир, не так ли? Будет ли плюсом то, что некоторые участники состоят в нетрадиционных отношениях? Говорить, что мы поддерживаем нетрадиционные меньшинства — одно. Сотрудничество с ними — совершенно другое.

***

Неясно, как они до сих пор умудрялись держаться на плаву. Дистрибуция — это, конечно, здраво, кое-где они умудрились пролезть в рекомендации, где-то их треки добавили в плейлисты с новинками, но этого было недостаточно для нужного числа предзаказов. Демки разлетались очень даже хорошо, продажи в пост-релизе возрастали соответственно графику развития, и можно было бы продолжить в том же темпе, но этого всё равно было мало. Чанбин хотел если не картонные кейсы, но хотя бы джевелы. Физические носители, которые можно потрогать, понюхать, поставить на полку. Иногда — брать в руки и рассматривать. В джевел же тоже можно уместить фотобук и вкладыши с текстами и кредитами, для этого не обязательно тратить баснословные суммы на красивую и вычурную обёртку. Их альбомы почти всегда были произведениями искусства, вызывающими тактильный и зрительный оргазм. Над дизайном и наполнением работала целая куча людей, находящих поистине гениальные решения, Чанбин — аудиал, но даже он в восторге таил дыхание, распаковывая собственную копию альбома, разглядывая визуальные элементы и всякие дизайнерские приёмчики, которые на мониторе выглядели совсем не так, как вживую. Рассчитав примерную стоимость для партии альбома на физическом носителе (джевелы с прозрачным треем — 350 вон, если брать тираж с полиграфией — 700 вон, минимальный тираж 200 копий), Чанбин пришёл к выводу, что самопал наиболее выгоден в их ситуации. Чем объёмнее тираж, тем дешевле было брать джевелы. А кто купит их альбомы? Одно дело закинуть пару баксов в айтюнс и добавить альбом в коллекцию, доступную всегда и везде. Другое — отдавать тридцать-сорок тысяч вон за кусок пластика. Отдельно же заказывать джевелы, вкладыши в типографии и CD выходило гораздо дешевле, только вот им самим потом пришлось бы всё это соединять (это добавило бы ценности, будь они на прежнем пике популярности) и искать точку продажи — убийственное невежество и трата времени. Кто согласится такое провернуть? Кто спустит деньги на ветер, не узнав даже, распродадут ли партию? Для них самих музыка бесценна. С этим вопросом, Чанбин, конечно же обратился к Чану. Тот, в предвкушении от дропа NOEASY, задумался и сказал, что они могут в любой момент спросить у аудитории, чего та хочет. Узнать, кто согласился бы купить джевел, кто был бы взволнован наполнением. И Чанбин ждал следующей трансляции на VLIVE, потому что… ну, из пары десятков тысяч их стэй точно нашёлся бы кто-то, кто купил бы джевел (надеялся Чанбин). NOEASY же… их творчество и раньше было условно-концептуальным, но в этот раз они стянули все сюжетные линии в одну, подвязали всё, что сумели, гораздо более чётко представляли сюжетную линию, выставили обозначенную цветогамму за основу. Этим занимались Хёнджин, Сынмин, а теперь ещё и Уён. Расставляли очерёдность, будто игрались с фигурами на шахматной доске, чтобы у партии и смысл был, и чтобы если сверху смотреть — узор образовался. Первый альбом представлял некое начало, но в нём же и делился надвое: у каждого текста была подоплёка. Если взглянуть в первый раз, то увидится лишь самая очевидная, самая жирная линия — линия становления обычных людей как артистов. Это — скука смертная, и именно поэтому нужно вглядываться внимательнее. Социальная подложка под тексты, скрытая за игрой слов и визуальными образами, проявлялась как невидимые чернила при нагревании. Или, скорее, как скрытая в лентикулярной печати картинка — нужно голову только наклонить. Двойственность и глубина пространства. Сколько стоит лентикулярная печать, кстати? Переливашки со стереоэффектом могут… помочь?.. Помочь понять концепцию ведь, разве нет? Чанбин, воодушевлённый своей идеей, сразу же написал о ней Хёнджину, даже не вбив в поисковик примерную цену. Он представлял карты, на которых, если смотреть прямо, они сами, их город — на земной тверди, но если наклонить вправо или влево, прорывались наружу их доппельгангеры, а город рвал вверх, и это чёткое разделение усложнит суть, которая заключается в том, что город на самом деле один и всё зависит от восприятия… Восприятие! Пока они придерживались хронологии, дропали те EP и синглы, что могли быть оторваны от основных сюжетов; но что, если уже сейчас начать подготавливать слушателей к погружению во Вселенную, где потерялся Чонин? Хёнджин подозрительно долго не отвечал, и Чанбин, уже вышедший из студии и попрощавшийся с коллегами, замер на тротуаре. Куда идти? Ехать домой, или завалиться к Хёнджину? Судя по имеющимся у Чанбина на руках данным, у Хёнджина не было на сегодня никаких особо важных планов, школу он прогуливать тоже не собирался, в чате паборачи во время обеденного перерыва шакалил как не в себя, в сети был незадолго до сообщений Чанбина, по времени уже должен был быть дома. После оборвавшихся от долгого дозвона гудков, Чанбин тяжело вздохнул. Бить панику бессмысленно, Хёнджин иногда уходил в себя, это — типичное для него поведение. Иногда причин не было, а если и были, то верный метод — переждать. Чанбин ведь пока не знал, что за этим кроется. Да и банально Хёнджин мог забыть где-то телефон, или поставить на беззвучный, засев за рисование, или набрать ванную с солью и душистой пеной, что тоже случалось частенько. Но Чанбин всё-таки набрал маму Хёнджина. Чанбин помнил — всегда, как начинался арбузный сезон, она передавала им угощения и целый контейнер арбузов. И сокрушалась, что они не могут прийти к ней все вместе; в те редкие дни, когда удавалось-таки, она накрывала большой обеденный стол и готовила их любимые блюда, устраивала самые ламповые посиделки, которые только можно себе вообразить при участии поколения старше. — Сынок? — мама Хёнджина немного удивилась звонку. — Что-то случилось? Ты редко звонишь, приходишь обычно. — Добрый вечер, тётушка. Я могу к вам прийти? Джинни дома? Он почему-то не ответил. — Конечно, мы тебя ждём! — кокетливый смешок. — А вредина наша, кажется, спит. Вы, ребята, слишком усердно трудитесь, устаёте чересчур, и это — отдельный разговор! Нужно больше отдыхать и хорошо питаться. — Да-да, не беспокойтесь, скоро расписание наладится, да и каникулы не за горой, успеем отдохнуть, — и тут даже не совсем соврал. У него-то никаких каникул не будет, а вот Хёнджин и Чонин действительно избавятся от ненужной нагрузки. — Тогда буду у вас где-то через полчаса. Зайти в магазин? — Ну что ты, сынок, у нас всё есть. Будешь тушёную свинину? — С кимчи? — С кимчи. И как Чанбин мог отказаться от столь заманчивого предложения? Он направился к ближайшей станции метро, нащупывая удостоверение в кармане. Это… странно. Получать скидку на проездной, потому что несовершеннолетний, ехать куда-то в битком набитом вагоне, и не получать излишнего внимания. Как самый обычный среднестатистический человек. Чанбин мельком взглянул в витрину Старбакса, поправил, не сбавляя шагу, чёлку (они все так обросли, и если для некоторых это и было целью, то вот Чанбину пора бы заглянуть в парикмахерскую), снова задумался. На прошлой неделе они снимали первую половину второго эпизода, тогда Чанбин и осознал, отчего руководство канала так долго держало шоу в закромах. Оно… невыгодно представляло индустрию развлечений, и если один зритель посмеётся, то второй — глубоко задумается. К тому же, самим участникам так или иначе пришлось бы опозориться. Кто в здравом уме согласится стать посмешищем всю страну? А вот и они, слева направо: неудачники, неудачники, неудачники. Те, кому нечего терять, и репутацию не подмочишь — репутации-то нет никакой. Так вот. Одни ребята не стали тратить баллы на то, чтобы им помогли специалисты, поэтому трек их был сырым для чуткого слуха — непритязательные слушатели, конечно, не заметят криво зачищенного шума и звенящего эха, но Чанбин всё морщился во время записи и разглядывал свои кроссовки. Но ребят можно было похвалить — они действительно пытались смириться с правилами шоу и не жульничали, а попытались сотворить новую аранжировку для подходящей к теме песни из своего дебютного альбома. Другие решили показать «естественность», потому что баллов у них не хватило, из-за чего несколько раз кто-то из режиссёров бранился, что крупные планы придётся подрезать. Издержки профессии. Мало кто купится на вспотевших мальчиков с глубокими порами, треснувшими губами и слипшимися волосами. А может, наоборот — это зрителя подкупит. Кое-кто схитрил и приехал на съёмки уже при параде. Чанбин был свидетелем того, как Юн-PD гнал шельмецов по коридору к уборным. Камеры не забывали снимать и это — и Чанбин надеялся, что момент включат в эпизод. Время съёмок растянулось из-за подсчёта баллов и начисления штрафов, объявления результатов и раздающегося каждые пять минут «Ещё один дубль!». Что навыки Чанбина, что навыки Хёнджина и Минхо можно обозвать лишь любительскими. Но и этого хватило, чтобы выгоднее смотреться на фоне абсолютных неумех. Чанбин сжалился над парочкой криворуких, но упёртых мальчишек, которые пробовали изобразить на лице что-то приличное, подправил им тон, одолжил свой запасной тюбик тональника и отсыпал заколок для волос. Они не пытались насильно ограничить свой круг общения, поэтому завязались кое-какие приятельские отношения с другими, более-менее адекватными чуваками, как рэпер NTB, Ёнбо (сам Чанбин приятно удивлён был тем, сколько фильмов тот успел посмотреть за свою жизнь), или лидер SPECTRUM, Минджэ, который любовью ко сну и нежеланию просыпаться по утрам, скачущим позитивом и музыкальным вкусом напоминал Чанбину Джисона. Приставаха с котиками вытянул из Минхо пару сообщений, а вот преследователь Джисона… дерзко смотрел на них, вздымал подбородок и бросался показной агрессией, но не подходил больше, тем более Джисона никто больше одного не оставлял, не давая возможности хоть как-то себя проявить этому куску дерьма. Но уже после съёмок, всего через пару дней, Ёну поехал щемить кучку засранцев, в числе которых был шеф Донюна — даже мысленно имя звучало со скрежетом, как будто неохотно отскакивало с языка. И на следующих съёмках, назначенных на грядущие выходные, Чанбин проследит за тем, насколько хорошо этот Донюн усвоил урок. Входящий вызов. Чанбин уже спустился, поэтому сбросил. Сразу же открыл чат с Уёном. Со Чанбин: [В метро. Срочное?] Чон Уён: [Позавчера Бокки рассказал мне кое-что интересное. Я решил сперва понаблюдать] Чон Уён: [А после сегодняшней вакханалии в орг.чате думаю, нужно приступить к решительным действиям] Со Чанбин: [wtf] Чон Уён: [Ты в метро. Куда едешь?] Со Чанбин: [К Джинни] Чон Уён: [О-о, великолепно. Что, если я скажу тебе, что ваши желания взаимны] Со Чанбин: [Ты вообще о чём] Чон Уён: [ЗАСОСИ ЕГО, БИННИ, И ОДНОЙ ПРОБЛЕМОЙ У НАС БУДЕТ МЕНЬШЕ] — Чего, блядь? — благоразумно Чанбин не произнёс этого вслух, только губами пошевелил, зато с какой экспрессией! Аж старушку напугал, та в вагон шмыгнула с противозаконной для её возраста скоростью и юркостью. Со Чанбин: [А что, у нас есть какие-то проблемы?] Чон Уён: [Я, как хороший друг, тебе дельные советы даю] Чон Уён: [Переживаю, знаешь ли, за твою менталку] Чон Уён: [И, заодно, менталку окружающих. Умоляю, спаси нас от ожирения, если так продолжится и дальше, мы сметём с полок все поставки поп-корна из ближайших магазинов] Со Чанбин: [Ённи, я же тебе въебу за ту дичь, что ты вбрасываешь] Чон Уён: [Доверься моему чутью (и моим источникам информации)] Чон Уён: [ЗАСОСИ ЕГО] Нет-нет, ещё раз. Чего, блядь? Уён с ними всего пару недель, ему-то откуда знать, что может чувствовать или не чувствовать Хёнджин? С какого перепугу он решил, что у Хёнджина… к Чанбину… такое? Чанбин всегда считал, что это он со своими чувствами Хёнджину не упёрся. Он явственно показывал, насколько тот ему дорог, делал для него всё, исполнял любую просьбу, даже невысказанную. Прибывал на зов, утешал, как мог. Говорил не раз о том, что любит патлатого засранца. А тот не отвечал, и Чанбин думал… что Хёнджин обо всём знает, просто не может чувства принять, довольствуется крепкой дружбой вместо хрупкой… агрх. Хёнджин никогда не показывал ничего, чтобы Чанбина переубедить его в его выводах. Разве для Хёнджина Чанбин не был всегда просто спасательным кругом? И, пока Чанбин испытывал глубокое потрясение, Уён отправил ему десяток мотивационных стикеров. И не только он — какого-то чёрта от Феликса пришёл глубокомысленный [fightin’!], а от Джисона — побуждающий к активным действиям мем с котиком. — В этой семье что, никто не умеет держать язык за зубами? — а вот в этот раз Чанбин с собою не совладал. В груди слишком уж много воздуха скопилось. Но, наверное, так лучше. Потому что они по неясной причине за столько лет так и не научились говорить друг с другом. А ведь это — самое важное. Поднимался на нужный этаж Чанбин в лёгком нервозе. Один короткий диалог столько волнений в эфемерной бездоказательно существующей душонке Чанбина вызвал, что он чуть не взвыл, и в любом другом месте, в любое другое время он дал бы выход эмоциям — прокричался от души, головой о стену побился, а ещё лучше — нагрузился бы в качалке. Почему раньше его оттуда не вытащить было, а сейчас он захаживал туда в лучшем случае раз в неделю? Почему над ним подтрунивали друзья, а Хёнджин жаловался на твёрдую кость? Да потому что Чанбину обидно было потерять прогресс. От оказавшихся тщетными усилий он просто не мог заставить себя заняться этим вновь. И, что самое удивительное, у Джисона всё получилось ровным счётом наоборот. Он часто бросал занятия что в тренажёрном зале, что в общежитии банальной зарядкой пренебрегал, потому что ленился и быстро начинал скучать. А здесь — почуяв, каким может стать, запечатлев венец развития собственной мощи на своей же шкуре, — преисполнился познанием и начал вкалывать. Компенсировал, видать, что-то. Уведомлённая о прибытии гостя мама Хёнджина ждала его у открытой двери. Она ему и слова в домофон сказать не дала, открыла сразу же, да и консьерж Чанбина ни на секундочку не задержал (Чанбин же сколько жил здесь, его тут как родного знают), только приветственно кивнул. — Проходи, дорогой, Сэмми у себя, я позову вас к столу сразу, как закончу, — после коротких объятий и похлопывания по голове сказала мама Хёнджина. Она тоже была чуть выше Чанбина, но именно в такие моменты он не чувствовал разницы и ему было… приятно. От неё пахло специями и жаром раскалённого масла, морщинки в уголках глаз её ничуть не портили. Когда Чанбина в последний раз обнимала его мама?.. Он смутился. Не то чтобы его отношения с родителями были плохими или нестабильными. Просто мама редко проявляла свою любовь, папа часто задерживался на работе, человеческое тепло додавала ему сестра. О, боже, как же Чанбин её обожал, он готов был на неё молиться! И молился бы, если бы за такие шутки ему не грозило опиздюливание полотенцем или пылесосом. Чанбин тактично постучал, прежде чем войти. Предчувствие было таковым, что нужно. И, ожидаемо, ему не ответили, не пригласили войти, и уж на этот раз Чанбин точно понял, что что-то неладно. Вряд ли Хёнджин не услышал и уведомления, и звонки, и трель домофона, и — тем более — радостное щебетание мамы, а сейчас и стук в дверь. К счастью, оказалось не заперто, Чанбин приоткрыл дверь так, чтобы самому можно было протиснуться, а, войдя, и вовсе к ней спиной прислонился после щелчка. Хёнджин лежал на кровати лицом в подушку. Демонстративно не шевельнулся даже. — Что опять? Из колонок ненавязчиво играло что-то джазовое, в современной обработке. И хорошо — в тишине Чанбину было бы сложнее сделать шаг, всего один, и то короткий. — Джинни? Обрати на меня внимание. И снова ничего. Только задницу свою сочную поджал. — Я что-то не так сделал? Да скажи ты мне уже это в лицо! — с каждым словом Чанбин становился громче, не в силах преодолеть колоту в лёгких. И уже с надрывом взмолил: — Джинни, пожалуйста. — Ну как же ты заебал, Со Чанбин! — рыкнул Хёнджин, резко поднимаясь на руках и тут же меняя позу. Он сел, подобрав под себя голые ноги, ладони между коленями спрятал — снова мёрзнут?.. — Всё в порядке со мной, и с тобой тоже. Чего тебе дома не сидится? Вечно куда не нужно нос суёшь, а ты знаешь, что делают с любопытными носами? — говорил он, не поднимая взгляда, словно квадратный узор на наволочке интересовал его больше всего на свете. — Знаю, — согласился Чанбин. Подошёл к кровати вплотную, упёрся коленями в каркас. — Посмотри на меня, пожалуйста. Ресницы Хёнджина дрогнули. А губы поджались, побледнев на секунду, но потом, когда рот приоткрылся, налились таким ярким и жгучим, что насилу подавлять странные мыслишки пришлось. Какие же невероятные у него глаза всё же. И глупые — в кучку. Невыносимо было жаждать их внимания, и так же невыносимо — его получать. — Смотрю, — с вызовом ответил Хёнджин, но он тоже нервничал, выдав себя жестом — заправил волосы за ухо дрогнувшими пальцами. — И что ты видишь, когда смотришь на меня? Без какой-либо паузы Хёнджин выдал сразу же: — Ошибку. Скажи это кто другой, Чанбин немедленно бы возмутился, даже если предположил бы в этом слове новый смысл. Но сказал Хёнджин. А может, не он сам, а маленький поэт внутри него. Неважно, Чанбин не стал зацикливаться. Он ждал, пока Хёнджин соберётся с духом. — Ошибку госпожи и господина Со, которую они совершили, пытаясь заставить определённую функцию выполнять нехарактерные для неё действия, — сглотнул, но взгляда на этот раз не отвёл. — Ошибку Пак, мать его за ногу, Чинёна, который взрастил не одно поколение айдолов, но так и не научился верно оценивать чужие амбиции. У Чанбина дёрнулась рука, которую он бесконечно сильно хотел положить на пухлую пушистую ещё щёку. — Ошибку Чана, решившего, что сумеет сделать тебя сильнее, а на деле — сыгравшего твоими чувствами. Уж этого вспоминать точно не хотелось бы, Чанбин на мгновение зажмурился, чтобы чёрная пульсация затмила вставшие перед глазами образы. — И… — голос тут же преломился, став каким-то сказочно-туманным, навеянным колдунством. — И мою ошибку. Допущенную в то мгновение, когда решение «лучше бы нам остаться друзьями» пересилило всё остальное. Ошибку, которая, вопреки всем законам логики, является основополагающей, движущей силой этого мира. Моего мира. Весь обширный и весьма разнообразный словарный запас Чанбина, когда дело касалось Хёнджина, куда-то улетучивался. Словно Хёнджин начинял его внутренности бабочками. Не теми, что трепетали в животе, а теми, плотоядными, подъедающими мясо и бесконтрольно плодящимися, забивающими глотку. Простыми словами — Чанбин не смог вымолвить ни слова. Внутренности ворочались в маленьком, несуразном ещё теле, Чанбин трепетал — дыханием и плечами, ноги отказались его держать, он едва не завалился вперёд, но его быстро подхватили крепкие длинные руки, прекрасные руки, по сравнению с которыми руки древнегреческих статуй — черновой макет. Горячие губы зашептали прямо в ухо, лаская: — У меня нет слишком уж грязных мыслей… я не хочу спонтанно тащить тебя в постель, чтобы не вылезать из неё, сколь бы важными ни были запланированные дела. Или сосаться на каждом углу. Или носить парные шмотки, делать фото в каждой фотокабинке… Прости, Бинни, — крупные ладони врезались под лопатки, смяли и без того растянутую кофту, Чанбин рвано вдохнул, удобнее устраиваясь на острых коленях. — Прости, я сам не знаю, чего от тебя хочу. Поэтому и не лезу со своими… с этим. Ты же знаешь, мы столько лет вместе, уже нет той пылкой страсти, сваренной на бульоне из гормонов. Просто жизни без тебя не представляю, делить тебя ни с кем не хочу. — И не дели, — отозвался Чанбин полушёпотом. — А ты… хочешь меня поцеловать? — он не уверен. Разве мог кто-то вроде Хёнджина — тем более, сам Хёнджин, — считать его достаточно привлекательным, чтобы хотеть поцеловать?.. — Хочу. Я жутко ревную тебя и не могу обуздать шелудивого собственника, в которого превращаюсь, стоит увидеть тебя с кем-то… Я хочу, чтобы ты целовал только меня, писал песни только для меня, чтобы думал только обо мне, но… — Это невозможно, — будь Чанбин хоть на пару лет моложе, он уже задыхался бы в рыданиях. А для него рыдание — способ очистить и тело, и голову, он никогда не отказывал себе в том, чтобы вовсю повыть от души. Нос, конечно, защипало, но в груди щипало сильнее. — Потому что в ответ я никогда не получу того же. — Да, ты прав, — признался без утайки Хёнджин, — и меня это раздражает. Прости, прости меня, Бинни. Я — конченный, поэтому… я не совсем откладывал этот разговор. Я вовсе не хотел его заводить. Пока я не определился, в каком я праве требовать от тебя чего-то? Я не вправе требовать ни в малейшей степени! — Давай начнём с малого, — предложил Чанбин, опуская свинцом налитый подбородок в выемку над ключицей и втягивая в себя нежный цветочный запах. Не столь стервозный, какими любил пользоваться Хёнджин в зрелости. — Ты знаешь, я же никогда, ни с кем. Не знаю. Давай учиться. — Чему? — Быть вместе. Без пособий и учебников, — Чанбин стал млеть и убаюкиваться, как в звёздной колыбели. — И быть честными друг с другом. — Давай. — Тогда... Со Чанбин. Что ты видишь, глядя на меня?