get your act together

Минхо чётко разделял «своих» сонбэннимов, которые действительно были старше и опытнее него, и «новых» — по факту, его ровесников (а где и младших). «Новых» он называл ласково «мои чепушилы», и вот, когда он сказал «в девять Хоби-хён позвонит, надо поживее придумать, как отшить моих чепушил», Джисон всерьёз решил, что Минхо твёрдо настоит на своём, предельно вежливо слившись под железобетонными предлогами. Ведь им действительно ни к чему вся эта помощь со стороны, которую им всё навязывают окружающие. Не та, что им действительно требуется, а излишняя. Если Ёну уже как-то смирился, оставил попытки навязать спонсорство или подключить менеджеров по развитию из развлекательной компании своих родственников, Уён — как начал говорить про развитие в соцсетях и блогеров, так и закончил, то вот «чепушилы Минхо»… от них отделаться посложнее. С ними лучше творчество обсуждать и новостями делиться, а не кормиться их подачками. Джисон неплохо знал их, понимал — Хосок и Чимин из благих намерений бурную деятельность развели, но, как обычно, с Минхо, которому они, по их мнению, помогают, не посчитались. Просто они тоже помнили, каково это — находиться на грани распада, теряться во времени, колоть иглами пальцы, пытаясь сшить треснувшее по шву. А ты не можешь даже вспомнить, когда в последний раз звал друзей в компьютерный клуб или ел мамин кимччигэ. И ради того, чтобы помнить, они стараются сейчас. Скандирующие твоё имя стадионы — доза эйфории, любой create фанатов — чсв, раскупленные в один миг билеты — надбавка что к выплатам, что к часам в расписании. Чего это стоит сейчас? Вот действительно, нахуй бы то шоу, думал Джисон и жалел, что позволил себя повести, а не настоял. Лето прекрасное — махнуть бы в Тэгу или Пусан, снять небольшой домик или даже комнату в дешёвом мотеле, чтобы там не появляться, зато обойти каждый ресторанчик в округе, успеть подраться на пляже за шезлонг и бегать, брызгать на Минхо водой, а тот бы по-котячьи лапки свои под себя подворачивал и морщил нос, отказываясь лезть в воду дальше пояса. Или даже просто проведать родителей Минхо в Кимпхо (и подружиться с Дори), зайти к бабуле с рыбным презентом, чтобы она приготовила тушёную с кимчи скумбрию или сварила маленьких осьминожек с бобовой пастой. А сейчас — хоть следующего лета жди, они всё до сентября забили. Минхо уволится лишь к новогодним праздникам, когда выйдет из декрета сотрудница, на чьё место он пришёл, Хёнджину и до ноября оставаться школотой, и сколь просто бы им ни давалась учёба, всё равно большая часть буднего дня пропадала втуне. И какие, блядь, пляжи и бабушкины осьминожки в следующем году, когда настанет карантин, самоизоляция; они в своём-то времени спустя три года начала эпидемии умудрялись заболевать… Ладно хоть Чан нашёл местечко неплохое, не в центре Сеула, конечно, и ремонт капитальный требуется — зато по бюджету и комнат всем хватит. Но это по секрету — сначала нужно с бумажками разобраться и на первый взнос наскрести. Джисон и не узнал бы, если бы Ёну не проболтался, мол, Чан у него контакты хорошего юриста по недвижимости выспрашивал. Настроение едва не упало ниже плинтуса. Джисон глянул на часы, одолженные у Хёнджина — немного за полночь, — и пригладил волосы, обернувшись к зеркалу в лифте. Подмигнул себе пару раз, подбирая самый игривый взгляд, потом чуть расстроился — вряд ли Минхо сумеет его по достоинству оценить, будучи сонным до жопы. Денёк выдался так себе, завтра ему на работу — не ждал же он Джисона как примерная мать блудного сына? Сейчас можно не перенапрягаться, не сидеть до четырёх утра в репетиционных, не спать в транспорте, пока их перевозят. А лечь тогда, когда заебался бодрствовать. И Минхо лёг, наверное. Жаль, он об итогах своего «внеземного» контакта не отписался, хотя Джисон вряд ли ответить сразу сумел — сначала они барыг гоняли, потом хоть что-то о прошлом Джисона разыскивали, дальше — красиво загорелось, и Джисону не хотелось бы знать, почему телохранитель Ёну располагает информацией, как подстроить «несчастный случай с проводкой». Потом уничтожали карты памяти, листали аккаунты в соцсетях и облаке, проинспектировали других телохранителей Ёну, отправившихся по адресам барыг, чтобы точно уж ничего не пропустить. Это было… весело. Та встряска, что Джисону нужна была, потому что одного Минхо ему стало не хватать. Взрывчатая, бурлящая радость от обладания тем, чего давно желал, выдохлась, на место ей пришла несколько рутинная благость. Не то чтобы плохо, просто даже хорошее быстро приедается. Замыливается, становится… бытовым. Джисон молился, чтобы они после стольких лет не погрязли в бытовухе: это было бы слишком; сколько историй он вычитал, в которых быт убил всю романтику? Нет, нет, это не про него. Не про них. Джисон отворил входную дверь, разулся, наступая носками на пятки не самых дешёвых туфель, в пустоту крикнул: — Эй, детка, сегодня я твой заводной апельсин, не хочешь запачкать ручки? — и за лацканы пиджака взялся. Они недавно посмотрели этот фильм — Минхо выкупил бы шутку, не зря же Джисон полчаса втолковывал ему про игру слов в названии на малайзийском и английском языках, оставленную автором в назидание? Ожидаемо, никаких язвительных замечаний в ответ, никаких криков в сто двадцать децибел, никаких… у Джисона слов не хватит, чтобы передать всю палитру издаваемых Минхо звуков, но… вот для храпа хватит с лихвой. Храпит Минхо не всегда, но когда да — то немного в нос, с приоткрытым ртом лежит и нижней губой, чуть назад втянутой, которая при вдохе кромки верхних зубов касается. Сейчас — тоже да. В их квартирке тихо никогда не было. Белым шумом жужжал мини-холодильник, топали соседи где-то за стеной, с уличных дворов доносился то лай, то рокот мопедов и электросамокатов, тикали громоздкие настенные часы, оставленные одним из прошлых арендаторов. Да и сами жильцы не образцовые тихони, молчаливость и низкие тона для них нехарактерны. Насколько же длинным и сложным случился разговор, что Минхо… до кровати не дошёл? Уснул мордой в стол перед открытым ноутбуком, даже наушники не снял. От скрюченной позы Минхо у Джисона аж все косточки заныли, это ж потом шею скуёт, плечи стянет, а спина хрустеть до конца недели будет! И наверняка на плече останется вмятый след от корпуса наушника, прижатого вплотную. Сквозь сон Минхо пробормотал: — Необязательно бить, чтобы сломать… Значит, всё-таки слушал, засранец. А всё делал вид, будто ему неинтересно, что за песню пишет Джисон. Вчера вот высказался даже, что Джисон своим бубнежом мешает заснуть, верещал по-тюленьи и губы дул. А на Джисоново: «Чего орёшь, в твоём присутствии, вообще-то, рождаются великие строки», ответил: «Если не заметил, я нихуя не акушер». Минхо нужно положить туда, где обычно спят люди. Джисон приподнял его голову за подбородок, осторожно снял наушники и положил их рядом с мышью, одну руку под мышку Минхо просунул и кое-как на себя взвалил. — Сонни, — хрюкнул тот, всё такой же безвольный и абсолютно бессознательный. Что-что, а спит Минхо слишком крепко. Привычка выработалась — когда за сутки на сон всего пару часов времени, по-другому спать и не вариант, а что, если тебя любой шорох разбудит? Лучше уж пускай долго будят, чем урывистый, короткий и тревожный сон, вырываемый по минутам. — Давай-давай, любовь моя, спи спокойно.

***

Уён сновал по гримёрке туда-сюда. Сейчас он поочерёдно подходил к каждому своему «подопечному», выдавал по горсти заколок из поясной сумки. Они не прибегали к помощи стаффа канала, собственных мальчиков на побегушках у них не было, поэтому весь процесс подготовки к съёмкам они автоматизировали и упростили до пошлости. В другом месте с другими людьми подобное поведение расценивалось бы как снисходительное самоуправство и обесценивание работников сцены, но продюсеры и некоторые участники шоу, так сказать «коллеги», понимали, что оно обусловлено ситуацией. Уён ввязался во всё это из интереса: его действительно восхитила жертвенность Чанбина и его друзей, не каждый решился бы терпеть столько лишений ради пути к мечте. И стопорить развитие, ведь они не могли сосредоточиться на основной цели, приходилось возлагать на себя мелочи, которые артисты обычно не замечают. Уён тоже мог бы таким стать, но не стал. Сделал вывод, что сиять на сцене не для него, но вовсе отказываться от уже пройдённого и пережёванного не хотелось, вот в нём и загорелось это — необузданное желание помочь нуждающимся. В самом деле, ему ничего не стоило потратить остаток свободного дня на друга, а там уже совместить приятное с полезным, или раз на неделе выбраться куда-то; тем более, за месяц он узнал больше, чем за несколько лет пахоты трейни (это немало тешило его самолюбие). Он ещё связывался с Ёсаном какое-то время — уже реже; в корне различающиеся точки зрения и неприятный разговор перед самым важным решением в жизни Уёна развёл их по разным углам. Уёну казалось, что Ёсан сможет понять всё, всё принять и всегда подобрать нужные слова поддержки. А Ёсан чуть ли не счёл, что Уён предал их дружбу и их мечты. Вот уж где смешно, и это после всего, что они вместе прошли? Просто Уён перерасставил приоритеты, остальное — чушь собачья. — Уён-а, дай пожрать, — вот уж неуёмный живот. Чанбин поправлял минимальный мейк Чонину, флегматично жующему банан. Уён покорно полез за магазинными сэндвичами в рюкзак, задумавшись над тем, отчего Чонин так удивительно спокоен. Он младше, но не испытывал страха сцены, хотя вот Уёна мандражило, даже когда он наблюдал из-за бэкстэйджа. По словам Чанбина, Чонин подцепил кого-то в школе — то ли подружку завёл, то ли «подружку», из-за чего Чанбин временно кантовался где получится чуть ли не через вечер. Это у Чонина так переходный возраст проявлялся? Вряд ли. Уён заметил, что все его новые товарищи взрослее, чем кажутся, вот и про Чонина у Уёна язык бы не повернулся сказать, что тот ребёнок. Серьёзно, откуда они откусили столько жизненного опыта? Куда записываться, длинна ли очередь? Разорвать упаковку с сэндвича и сунуть Чанбину под нос. Тот откусит, не отрываясь от работы. Пожуёт, помычит в благодарность. Между ними существовало странное духовное созвучие, которое Уён не мог объяснить логически. Примерить критическое мышление тоже не получалось: у поступка Чанбина, привёдшего Уёна туда, где он теперь находился, не было никаких предпосылок. Почему он выбрал Уёна? Как? Подошёл же именно к нему, по имени окликнул. Чанбин пообещал когда-нибудь объяснить — Уён запасся терпением и принялся ждать, но странности лезли изо всех щелей; не верил Уён в такие совпадения. — Готовность? — Пять минут! — Да блядь, проще dermacol купить и замазать ебало к хуям, — ворчал себе под нос Чанбин. — Почему подростковая кожа такая проблемная? — Потому что в период полового созревания происходит гормональная перестройка организма, работа сальных желёз регулируется половыми гормонами, и это отражается на коже лица, — как по учебнику отчеканил Чонин, пока Чанбин отвлёкся, чтобы сменить консилер в руке на кисточку. «Дресс-код» сегодня из разряда повседневных. Каждой группе присвоили свой фон для общих интервью, и ограничений особенных не было, лишь бы существовало хоть какое-то единообразие. Нельзя было выделять кого-то одного, надевать одежду с запрещённой символикой или обсценной лексикой — все эти правила Уён заучил, ещё когда проходил первый кастинг. В остальном — полная свобода, хоть носки на руки надевай, — единственное, о чём настоятельно попросили — не сверкать особо нюдсами. Пообещали кондеи разогнать посильнее, чтобы в рубашках-джинсах душно не было. Концепт для «испытания исповедью» они выбрали в пастельных тонах, и кто как считал, но Чанбину очень шёл песочный цвет. — Время! — Бинни, наклонись-ка! — Уён дождался, пока Чанбин запакует свой чемодан, за ворот к себе наклонил и снял с линии роста волос две заколки. — Вали давай. И раз Уёна взглядом пока никто не попытался сжечь, личную жизнь Чанбин успел наладить. Они так толком и не поговорили об этом кордебалете, что все выплясывали вокруг двух идиотов с раком романтической железы. Но оно, видимо, и не понадобится. Уён и Ёну встали, как обычно, в специальном уголке со всем необходимым. У других групп на этом месте стояло бы целое полчище помощничков на подхвате. С кисточками, расчёсками, полотенчиками и салфеточками, бутылочками воды… Нет, это всё было и у них двоих, просто не в таких масштабах, — Уён покосился на громадный рюкзак Ёну, надетый спереди. В первый подход участники заполняли анкеты, потому что к теме эпизода контент-менеджеры и сценаристы как-то подвязали всяческие игры на доверие, взаимопомощь и, конечно же, включили в список «Я понимаю» — дурацкую игру, когда нужно было поливать друг друга грязью и дружелюбно улыбаться. Что-то ещё запланировали, конечно, Уён не знал точно: ну, чтобы эффект неожиданности сыграл на руку, и реакция выглядела более естественной. В первой части они зарабатывали случайные синие карты, отвечая на вопросы друг о друге. Зрителям такое будет интересно. Фанаты собирают в копилку фактов о кумирах любые мелочи, даже незначительные. Ширина улыбки, цвет трусов, запах одеколона, братья и сёстры… Кое-что интересно узнать было и Уёну, как оказалось. Что у Хёнджина и Чанбина аллергия на кошачью шерсть (вот уж свезло, в будущем не придётся выбирать, кого заводить вместо детей, чтобы проверить отношения на прочность, — кошек или собак?), что Чан ходил на балет и в школу искусств (это тупо и воняет отвратительными стереотипами, но в голове Уёна тут же запрыгали маленькие Чаны в балетных пачках), что Минхо свободно говорит по-японски и читать предпочитает японских авторов, в оригинале (надо посоветовать Гону из MY.st попробовать подойти к нему с другой, анимемной стороны). А почему все так странно улыбались, когда Феликс перечислял котов Минхо, кстати?.. Зелёные карты, которые во время прошлого испытания остались проигнорированы, в этот раз обойти стороной не удалось. Всех поделили на команды по двое случайным образом, одному из пары завязывали глаза, второго ставили руководить, чтобы «слепец» прошёл через полосу препятствий. Справились почти все. А Минхо и Сынмин превратили коротенький сегмент в целую эпопею хаоса. Минхо очень громко кричал, подгонял Сынмина, а тот наперекор указаниям Минхо всё делал — то ли позлить хотел, то ли действительно не понимал. Если первое — Уён восхитился бы, не каждый смог бы так самоотверженно вписаться лбом в косяк ради рофляночки. — Вот же дебилы… — цедил Ёну, возводя глаза к потолку и театрально обхватывая лоб двумя пальцами — большим и средним. — Всё у них нормально с командной работой. Они просто издеваются. — Оба? — а этого Уён и не заподозрил вовсе. Ему злость и отчаяние Минхо не казались наигранными. — Лино-хён тоже в этом участвует? — Сомневаюсь, что человек его ума способен за минуту трижды перепутать право и лево. Потерпев полный крах, Сынмин и Минхо обменялись очень подозрительными взглядами, что склонило Уёна ко мнению — Ёну более чем прав. Команда «проигравших» встретила с воплями и юмором, кто-то пошутил про то, что Сынмина чуть пополам не разделило, Чан к Минхо с обнимашками полез (тот сопротивлялся и кривился, как завидевший огурец кот). Третий сегмент, на жёлтые карточки, был чуточку интереснее. Снова шаффл, деление на команды — опять по двое. — Теперь вам предстоит найти своего партнёра. Проверим ваши человеческие чувства! — огласил ведущий, передавая карты заданий. Паре Минхо и Чанбина досталось «найти по запаху», Сынмину и Джисону — «на ощупь», Хёнджину с Чонином предстояло «слушать дыхание», а Феликсу с Чаном — «проверять зрение». Для того, чтобы помешать участникам, запустили массовку — с дюжину человек разного возраста, роста, внешности, ещё и расы — был один белый. На камень-ножницы-бумагу решили, кто кого будет искать, только Чанбин проигрышу воспротивился: — Ты уже довёл одного своим командованием, пощади! — и завязался спор на повышенных тонах. Эти двое… умели быть очень громкими. — Ну давай, давай! Завязывай мне глаза, господин Морж, я тебя по запаху изо рта отыщу! Чем ты сегодня завтракал? Опять полуфабрикатами из 7-eleven? — Минхо использовал те самые сексуально-провокационные интонации. Вроде бычил, а вроде и подчиниться сразу хотелось, на коленки встать. — Как нам в эфир такое пропускать, — краем уха услышал Уён со стороны режиссёра. Тот почему-то вечно был недоволен (Уён не знал, именно ими, или все группы вызывали в нём раздражение). В итоге на Минхо нахлобучили маску для сна с плюшевыми ушами, и после пятнадцати оборотов «слоником» его попросили приступать. Вокруг него скучковались все вперемешку: и массовка, и участники. Как только Минхо подходил слишком близко, его останавливали, а самому ему протягивали руку. А Минхо даже полный круг делать не стал. Уже на четвёртом человеке по часовой стрелке воскликнул: — Вот этот! Ведущий тут же стал его подстрекать: уверен ли ты, не хочешь ли «всех посмотреть», отчего же такая убеждённость. Всё просто, подумалось Уёну, и он снова понял, что это — игра. Зная, по каким опознавательным знакам им придётся находить друг друга, они скооперировались и, не сговариваясь вслух, поменялись местами, выдав это за «несправедливость в отношении Чанбина», который уже завязывал глаза, а Минхо — нет. У Чанбина руки пахли нетипично для мужчины, вряд ли кто-то из массовки телеканала тоже принёс на своих руках въедливый запах косметики. Неудивительно, что Минхо не ошибся. И Уён… оказался поражён вновь. Он ни за что бы так быстро в ситуации не сориентировался, не перевернул бы её в свою пользу так незаметно и обыденно, прикрываясь типичным для себя поведением. Если бы Ёну не подчеркнул тот факт, что хитрить умеет не только Сынмин, Уёну и в голову бы не пришло, что здесь что-то не так. Впрочем, это — единственная жёлтая карточка, что легко им досталась. Сынмин делал вид, что невероятно брезгует кого-то касаться — тем более Джисона, отшатывался от всех, не преодолев ни разу рубеж в пятьдесят сантиметров. Уён сначала думал, что они затеяли очередную игру, но когда палец Сынмина оказался напротив совершенно незнакомого человека, а сам он отмахнулся от предложения ведущего пересмотреть окончательный вариант… Конечно, с точки зрения любого адекватного человека, ни одно шоу не стоило того, чтобы насильно выдирать себя из зоны комфорта, и если кому-то действительно было сложно касаться чужаков — то так тому и быть, но Сынмин именно что издевался над наблюдателями и фарсировал. Дальше Чонин сидел и слушал, как ему дышат в уши, а Феликс по высунутой из-за ширмы ноге пытался определить, принадлежит ли она Чану. А вот борьба за красные карты оказалась гораздо интереснее. По сравнению с другими заданиями это — наичистейшая отборная дичь. Уён спросил себя: хоть кто-нибудь вообще способен получить карту за это испытание? За первую красную карту нужно было всего лишь обменяться вокальными партиями. «Всего лишь» — это так кажется тем, кто не держал в голове сотни и сотни текстов, свои бы партии упомнить, а чужие?.. Даже если партии не выдавались продюсером «на заучивание», а были написаны тобой, всё равно был шанс проебаться так или иначе; Уён, например, держал в голове гораздо меньший объём хореографий и текстов, но на месте любого из тех, кому выпало такое задание, просто растерялся бы. И ладно, если по сценарию нужно было бы обратиться к недавним релизам, которые представлялись на самом шоу, потому что они и представляли шоу, но выдёргивать из дискографии самые первые дропы?.. Как давно не исполнялась «Hellevator»? Уён не знал точно, но при нём — ни разу, ни разу на стримах, что он успел застать, во влогах о ней тоже позабыли. «Забыть» — неверное слово, наверное. Это первый и очень значимый релиз, однако теребить им душу, постоянно вынимая из-за стекла, никто отчего-то не хотел. Его поставили на полку, а тут, видимо, пора пыль стряхнуть. Уён не знал предыстории этой песни, но только идиот бы не понял, что в ней таилось нечто большее, чем прикрытый простой аллюзией рассказ о самоопределении. Не будет ложью сказать, что одним из решающих факторов, почему Уён всё же связался с Чанбином, стала лирика и запрятанный в ней подтекст. В которых смысла было больше, чем во всём, чем снабжали Уёна в KQE. А Уён лгать не хотел. — Вот зачем они просили скинуть минуса, — с умным видом произнёс Ёну. — Странное решение, я тут покопался в теории сценарного искусства… — Тш-ш, — всё потом, хотел сказать этим Уён. Потому что «подопечные» (мог ли он их так звать, раз стал менеджером?) приступили к исполнению. Их ступор не был ложным, едва ли когда-то им приходилось участвовать в подобном «челлендже», но они собрались, встали рядом с нужными для кадра декорациями. Все держали в руках таблички с именами друг друга (пришлось перетягивать дважды, чтобы избежать получение собственного имени), переглядывались по-гремлински, казалось, что делили одну тайну на восьмерых. — Почему никто не сочувствует тому, кому досталась партия Хана? — вслух, не обращаясь ни к кому конкретному, вопросил Уён. — Потому что она длинная? — уточнил Ёну. — Потому что трудная. У него больше всех высоких нот. — Разве им запретили петь в удобной для них самих тональности? Нет ведь. Тут ведь главное в словах не ошибиться, или я неправ? Уён не знал, по какому принципу задание зачтут. Однако Феликс с именем Джисона на табличке взволнованным не выглядел. Уён сжал за него кулачки и, поймав хитрющий взгляд, подмигнул. Интересно, добавят ли на монтаже караоке-лайн или обойдутся блоком лирики? Подпишут ли, кто чью партию исполняет? Сделают какую-то систему промахов? Лишь бы не впихнули тупые саунд-эффекты, Уён не хотел бы довольствоваться испоганенной версией с помехами. А «кавер» на самих себя, если это можно так назвать, вышел недурным. Никто и впрямь не пытался превозмочь и превзойти самих себя, Феликс пел приятным баритоном, Сынмин не пытался скопировать флоу Чанбина, вылепив своё, новое видение рэп-лайна в первом куплете, Минхо вовсе балдел, прикрыв глаза и покачивая бёдрами в такт, Чан с Джисоном стояли в обнимку и излучали «свэг», всё это выглядело совсем не как «испытание», а как… развлекательное шоу с приглашёнными звёздами. И «звёзды» этого выпуска — «Stray Kids». По окончании музыки все кинулись утешать Чонина, напортачившего в партии Хёнджина, но даже так — вряд ли его ошибка сильно повлияла на результат. А если и повлияла, то в самом деле, кого это волновало? Запрыгнувшего на спину Феликса Джисона? Минхо, начавшего играть в ладушки с Чаном? Обнимающихся Хёнджина и Чонина? Они вычленили из «испытания» главное — веселье. И тут ведущий предложил: — Мы зачтём вам прохождение, если вы примете ещё один челлендж!

***

— Как ты мог так облажаться? — гоготал Сынмин, сотрясаясь и обнимая себя за плечи. В слова его затесалась икота, из-за чего понимать половину его речи получалось с трудом. — Когда Хан-а тебя покусать успел? — Эй! Ничего удивительного в том, что я не помню чужую хорягу, нет! — ничуть не обиделся Хёнджин, но для видимости надулся. Чанбин, устроившийся на соседнем сидении, погладил его колено. — Ты сам-то сколько раз накосячил? — Всё равно круто получилось, — Чонин отвлёкся от просмотра видео на телефоне и вынул один наушник. — Мы уже пробовали такое, но не облекли в полноценный формат. Хотя почему бы и нет? — А что, тебе так понравилось сталкиваться с Джинни лбами? — снова прыснул Сынмин и шлёпнул себя по бедру. — Вспоминать до конца жизни буду. Сначала я очень жалел, что столько мемчиков кануло в Лету, но новые того стоили… О, да, они все часто сокрушались по поводу того, что стёрлись целые терабайты материалов, которые можно было бы использовать в качестве стикеров, гифок и мемов. А фанаты порой из самого обычного диалога в видеоредакторах могли соорудить шедевр. Но плакаться по материальному давно пора перестать: Хёнджин ещё тысячу раз мог воспроизвести свои iconic moments или придумать новые. Оно вообще как-то само собой получалось. Договорились вроде, что повторяться не стоит, но локальные мемы, принесённые из другой жизни, сами прорывались наружу. В основном во время трансляций, когда нельзя поставить на паузу и стереть лишнее. Так, к Чанбину опять приклеились его прозвища, Хёнджин и Джисон стали председателями паборачи (и командой «танцуй лучше» — «а ты рэпуй лучше»), а собачьи повадки Сынмина и без оговорок заметил каждый второй. В новой жизни Хёнджину нравилось одно: у них находилось свободное время для самих себя. Он сам осваивал различные графические редакторы и заодно помогал Джисону с тем же. Джисон начал рисовать комиксы про придуманных антропоморфичных животных-айдолов, и описывал в них ситуации, в которых они когда-то побывали, но о которых никому не могли рассказать. Задумка-то неплохая была, так эпичные кулстори могли продолжить жить, а если кто-то проговорится, то сошлётся на комикс, делов-то (да и SKZOO в целом не был чем-то плохим, пока никого не заставляли париться в ростовых куклах). Феликс с Уёном целый клуб видеоэдита устроили, насильничая над тиктоком и втянув во всё это Джину. Минхо снимал мокпаны и приглашал на эдакие «званые ужины» всех подряд, а все блюда на его столе являлись просьбами stay, что как-то сближало его с аудиторией. Ещё Минхо терроризировал всех своими художествами, но это от великой души — опять же, как он мог отказать стэй, которые подсели на формат «это высокие карикатуры, а не врождённая криворукость, ну, что, кого опозорим следующим?», в общем, нашёл он свою стезю. Плюс трансляций в том, что час-другой для них можно было выделить почти когда угодно, и если для приготовить пожрать Минхо заёбывался слишком часто, то листок с ручкой почти всегда были под рукой и не требовали много усилий. — Джинни-я, Джинни-я, — протянул Чанбин, склонив голову. Взгляд у него был больно нехороший. Хёнджин накрыл ладонью руку на своей коленке только для того, чтобы демонстративно сбросить. — Эй, ты чё, а-а, Джинни! — забулькали обиженно. — Джинни-я-я! — Прилипала, — улыбнулся краем губ Хёнджин. — Пойдём пожрать в Тэвон? — Это который китайская кухня, Тынён-ро? Там рядом отпадная курочка навынос, — у Чанбина аж крылья носа затрепетали, как будто он прямо сейчас почуял этот божественный запах. — А что, мы к тебе? — Ты — ко мне, остальные… — Феликс клевал носом, у Минхо сверхурочные (переработка из-за заболевшего коллеги; а ещё они, кажется, совсем забыли, зачем кому-то нужно было устроиться в танцевальную студию), если в целом так посмотреть, то собираться вместе сегодня смысла не было. — Точно не ко мне. Ты посмотри на них, на ходу спят. Слова Хёнджина подтвердил зевнувший Джисон, занявший аж три задних сидения в позе Данаи то ли Рембрандта, то ли Тициана. Уён и рюкзак с амуницией выполняли роль подушек и перин, а эффект мазка кисти появлялся из-за кочек на дороге — зрение смазывалось, и расплывалось всё к чертям. Первым Чан высадил Минхо, Джисона и Феликса (что досадно — ему, доставив остальных по домам, придётся сделать крюк, а потом ещё и арендованный автобус возвращать), Хёнджин с Чанбином вышли в трёх улицах от дома. — Мне всё ещё страшно видеться с твоими родителями, — признался Чанбин чистосердечно, когда они встали под красным человечком. — Вот если бы мы поебались в коридоре на любимом пледе мамы и Кками — тогда я понял бы твои волнения, — хмыкнул Хёнджин, вспоминая, как мать снова застала их в неподходящий момент. — Мы всего-то поцеловались разочек. Смущённый Чанбин — то, что хотелось всякий раз запечатлеть. Его будто в беззвучный режим переключали, он так мило взгляд отводил и мочками ушей краснел, что не верилось совсем в его «напористую натуру крутого рэпера». Смущение ему шло — в полное ли лицо, в тощее, или в такое, как сейчас, нечто среднее — переходная фаза из кики в бубу. — А почему только разочек? — не время останавливаться посреди пешеходного перехода, Со Чанбин! Тот это понял, драму из дорам разводить не стал, пять шагов Хёнджина мигом нагнал десятком своих. — Серьёзно, почему? — и руки в карманы кенгурухи спрятал (не озаботься они одеждой на вечер потеплее, вряд ли эта прогулка состоялась бы). — Раз мы не лжём друг другу, говорю так: хочу тебя завалить, — и Хёнджину показалось, что этого объяснения достаточно, так что он возобновил шаг, а после пиццерии и пары магазинов электроники на Нолянчин-ро спокойно свернул направо, как раз на Тынён-ро. Оказалось, Чанбин опять остался где-то позади. Это Хёнджин понял сначала по отсутствию копошения под боком, а потом — по топоту и натужному пыхтению, когда Чанбин добежал до потеряшки. — Давай снимем комнату, — предложил он. Вместо: «Ты что, извращенец, хотеть секса от одного поцелуя?». И вместо: «А не ты ли говорил, что у тебя нет слишком уж грязных мыслей?», и вместо ещё кучи фраз, которые должны были возникнуть у Чанбина после того, как Хёнджин разом опроверг все свои заверения. — Так просто? — уточнил Хёнджин, не спуская доброжелательную улыбку с лица. Они как-никак по людной улице шли, не хотел он прохожих тем, что по-настоящему чувствовал, пугать. — А чего ломаться? Рано или поздно мы попробуем, — Чанбин остановил Хёнджина, вцепившись за растянутую на локте ткань свитшота. Что за тупая привычка останавливаться где ни попадя? Но Чанбин смекнул, чем недоволен Хёнджин, и оттащил его к небольшому закутку между двумя зданиями, засаженному живой изгородью. — Так чего бы не «рано»? В жопу-то долбиться уж точно не будем… — Ох, блядь, Бинни, ты такой конченный. Чё как быдлота выражаешься? — искренне возмутился Хёнджин. — Не в жопу долбиться, а заниматься любовью с проникновением. И почему точно не будем? — А будем? — в сомнении приподнял бровь Чанбин. — Я не пробовал, вдруг мне не понравится? Ты хочешь запихать пальцы мне в задницу? — Погоди, а ты мне — не хочешь? — тут уже Хёнджин испытывал нечто сродни стыду. — То есть… типа… засадить мне? — Нет, стой, конечно, хочу! — быстро затараторил Чанбин. — Только, умоляю тебя, не реви. Я совсем не это имел в виду. — И не собирался, — пришлось мотнуть головой, чтобы подтвердить свои слова. Они почему-то не подтвердились. Но Хёнджин даже не ощутил того, что к груди подступали сухие рыдания. — Целовать меня, значит, хочешь, а трахать — не очень? — Да хочу, ты зачем опять истеришь, сюда иди, — вопреки сказанному, Чанбин подошёл сам и обнял посильнее, не стесняясь прохожих и чужих слёз. — Трахаться по-разному можно. Надо сначала хоть как-то попробовать. Это же… ну, как музыка. Сначала — ноты, следом гаммы и классические размеры, тоника, и только потом отклонения и модуляции, хроматические гаммы… — Вот вечно вы с Джисоном тупые сравнения из какой-то дыры вытаскиваете. Даже Чанни-хён не такой нудный, — Хёнджин подцепил край рукава пальцами, натянул его на кулак и поднял руку, чтобы утереться тыльной стороной ладони. Приятные, ещё не огрубевшие подушечки пальцев легли на косточку под затылком и стали медленно массировать. — Я не плакса, — добавил зачем-то Хёнджин. — Нет конечно, — согласился Чанбин, — ты — истеричка. Плаксы плачут по поводу и без, а ты — только по поводу, но выдуманному и накрученному. — Говнюк, — вспыхнул смешком. Настоящих слёз, конечно, не было. Он себя контролировал и реветь по пустякам не собирался. — Так в ресторанчик или берём курочку навынос? — Что захочешь. Вот почему-то всегда так: Чанбин соглашался со всем, что взбредало Хёнджину в голову. Проснуться в три утра, потому что кому-то шальная пуля жопу просверлила? Да, Джинни, я напишу тебе бит. Сгонять в круглосуточный за обезжиренным йогуртом, потому что у того, что в холодильнике, завтра выйдет срок годности? Не проблема, Джинни, тебе какой, клубничный или банановый? Ударить любимого человека, приложить его затылком о стену, разбить губу? О, господи, Хёнджин ведь попросил его о таком и не подозревая даже, что Чанбин… тоже его… любит? — Любишь меня? — полушёпотом спросил Хёнджин, накинув на голову Чанбина капюшон и затянув шнурки. Озадаченный Чанбин склонил голову, губы поджал. Он выглядел так до безобразия нелепо, но Хёнджина лишь нежностью топило. — Люблю, — без малейших вопросительных ноток в интонации. Как же Хёнджин глуп был — его принимают со всей его придурью! Сколько отпечатков зубов он оставил на теле Чанбина, пытаясь успокоить неконтролируемый припадок ярости? Как сильно сжимал его предплечья в порыве злости, не контролируя мощи тренированных рук? И Чанбин ведь никогда не заострял внимания на этом, не говорил потом: я тебя успокоить пытаюсь, а ты, неблагодарная тварь, ни слова извинений за кровоподтёки, синяки, за то, что в лето или в тренажёрке приходится с длинными рукавами мучиться… — Так-так, серьёзно, перестань, — взволнованно каркнул Чанбин. — Джинни, я не знаю, о чём ты думаешь, но немедленно прекрати. — Мне нечем думать, — отфыркался Хёнджин, ссутулившись и уперевшись лбом в лоб. — В курсе, что мы в двух метрах от людного тротуара? — Ага. Но у нас тут момент вообще-то, так что плевать, — кривовато улыбнулся Чанбин. Его ничего не могло испортить. Ни худоба, ни жирок, ни асимметрия, ни неудачная стрижка. Хёнджин всё равно мог смотреть на него бесконечно, потому что эти живые глаза всегда глядели в ответ так, словно Хёнджин чего-то стоил. Долго топтаться под чужими балконами они не стали, Хёнджин только чмокнул кнопку маленького носа и заставил Чанбина обхватить свою руку. Скорость хода пришлось сбавить — по правде, ненамного уж выше Хёнджин был, но длина ног на ширине шага всё-таки сказывалась. А ноги у Хёнджина были длинные. И — от вершины бедра до кончиков пальцев — принадлежащие Чанбину. А ещё эти ноги наконец-то принесут Хёнджину настоящие деньги. На следующей неделе два вечера придётся шастать по подиуму в дизайнерских платьях, юбках и штанах, и ещё один вечер убить на фотосет для журнала. Всё оплачивается работодателем, включая транспортные расходы, а единоразовый контракт и процент с каждой копии журнала и с каждого просмотра модели новой коллекции на сайте разрешат ни о чём больше не задумываться. Конечно, этих средств и на карманные расходы не хватит, но — это шаг, новая ступень, как бы банально ни звучало. Возможно, его лицо запомнят. Возможно, позовут ещё раз. Возможно, когда-нибудь опять он станет амбассадором известного бренда. Хёнджин рад, что Сынмин и Минхо не бросили его одного во всём этом дерьме. Существовала вероятность, что, будь место показа и фотостудии на километр подальше от дома Минхо, тот бы послал и агентство, и Хёнджина на хуй. И что, заплати они на тысячу вон меньше, Сынмин бы предпочёл проторчать эти три несомненно великолепных вечера в кабинете самоподготовки в школе. — А что там у вас с Сонни и Лино? — поинтересовался Чанбин, когда они дождались свою курочку гриль и пошли, наконец, в сторону дома Хёнджина. — Ты про операцию под кодовым названием: «Особое путешествие императора Лино за шестьдесят баксов без учёта налогов»? — Что за… а-а, господи, ну и говно мамонта вы отрыли, — громкий вибрирующий смех, что брался просто ниоткуда — ну как в такой маленькой грудной клетке он мог зарождаться? Да, потом-то она так разрастётся, что двумя руками не объять, станет мягкой и одновременно мощной, о-очень соблазнительной, рельефной… — И что там с вашим special trip’ом? — Послезавтра что-то вроде… курсов квалификации хореографов района? Не уверен, — задумался Хёнджин, чуть нахмурившись. — Студии, состоящие в танцевальной ассоциации, должны подготовить своих учеников и поставить номер, типа визитную карточку. Ну, и чел, которого отправили от студии Лино, заболел, ему пришлось брать его группу и экстренно менять хорягу. — А вы с Сонни там зачем? — Затем, что одному ему не справиться. Дир студии нас как-то задним числом впихнул в лист участников, мы прикроем все… дыры, потому что времени действительно нет. Было бы больше, согласись Лино взять допчасы, да хуй там — у нас съёмки же, так что… Придёшь посмотреть? Вход свободный. — Приду. Куда угодно приду, знаешь же. — Знаю. Мать встретила их с хитринкой на губах, подмигнула весело и сказала, что они с отцом наконец-то решили выбраться куда-нибудь, чтобы освежить отношения, и парочка билетов в театр оказалась как нельзя кстати (кажется, отец принёс их с работы в качестве бонуса за усердный труд, что в масштабах его оклада было песчинкой на пляже, но сам бы отец их ни за что не купил). Хёнджин прежде такое только в тупых американских комедиях видел. Какого чёрта? — Ма, это что это ты творишь? — перехватил мать Хёнджин, когда та в последний раз заглянула в спальню, чтобы снять с туалетного зеркала нежный флёровый шарфик. — Мы не будем ничем таким… заниматься! — Да-да, Сэмми, я верю в вашу целомудренность, — та поправила берет на завитых в кудри волосах, причмокнула губами, проверив стойкость помады, и бросила, словно не услышав Хёнджиновых слов: — Средства защиты в ванной, справа от аптечки… — Ма! — …или можешь взять папины, господин Хван крайне добросовестно использует самые лучшие… — Ма! Я не хочу этого знать! — пришлось аж уши заткнуть, лишь бы не вникать в подробности интимной жизни родителей. — Ты уже взрослый, Сэмми, — она только хлопнула ресницами и покачала головой, — это — не то, чего ты должен стыдиться. И лучше уж я буду знать, чем вы тут занимаетесь, чем беспокоиться о том, где ты и с кем, не подцепишь ли какую заразу или… — Всё-всё, я понял, хватит! — Хёнджину пришлось с ушей ладони на щёки переместить, больно уж сильно те запылали, казалось, таким жаром изошлись, что воздух волнами пошёл. Едва за родителями закрылась дверь, Хёнджин посмотрел на не менее странно выглядящего Чанбина (отец что, ему схожие наставления давал, что ли?!), потом — на курочку, оставленную на барной стойке. А потом — на истончившуюся вздёрнутую верхнюю губу, открывшую ряд верхних зубов. Рот Хёнджина приоткрылся вслед за ртом Чанбина, и уже спустя секунду Хёнджину вновь пришлось скрючиваться, а Чанбину — вставать на носочки, чтобы быть губами на равных.