get your act together

Джисон смотрел в зеркало и видел своё отражение. И в прямом, и в переносном смыслах. Он находился в ситуации, которая для него была привычна всегда. Не только Хёнджину с карандашом в зубах приходилось подтягивать дикцию, сам Джисон не упускал возможности отточить свои навыки. К хорошему не стоит привыкать, дикция — то же, что физическая форма. Если прекратить самосовершенствование, потеряется прогресс. Но также Джисон чувствовал что-то сродни тому, что гложило его в предебютный период. В отличие от себя семнадцатилетнего, у него теперешнего есть право на ошибку и нет боязни сцены, поэтому всё внутри перевернулось и чётко классифицировать Джисон свои чувства не мог. Он просто был листом салата, который по краям потихоньку объедали гусенички, а у него отсутствовала возможность их стряхнуть или раздавить. Он мог написать свою партию за пятнадцать минут, а мог над одной песней сидеть годами, и мало кто отличил бы запросто рождённые строчки от вымученных. Его называли по-разному в разные периоды его становления. Мастером на все руки, гением, «ребёнком индиго», драгоценным камнем. Его сравнивали с кометами и полными солнечными затмениями, случающимися раз в сотни лет. Не то чтобы не лестно, но Джисон считал, что всё это — влюблённые преувеличения, таких, как он, много, просто не все нашли своё предназначение (ему повезло, что когда-то он обратился по нужному адресу). А ещё мало кто знал, какой ценой дались ему его «таланты», сколько всего пришлось преодолевать, лишь бы их явить не близкому кругу и не потолку над кроватью. И Джисон боролся с самим собой. У него был всего месяц. Даже меньше, если считать время, которое потребуется для записи и оформления строчек. От Джисона требовалось-то немного, всего лишь написать один куплет, двенадцать строк в четыре четверти с переменными сильными долями, которые он показал когда-то в scissor, двенадцать своих строк и две строки распевки перед первым куплетом, и те Чан благородно предложил взять на себя, хотя распевка перед первым куплетом ушла не ему. А Джисону и Чонину, потому что так они распределили песню. Новую, абсолютно, со всех сторон. Когда-то, когда они записывали «Короля», Джисон, как и многие, считал, что они попробовали всё. Сам он разваливал поп-панком, по которому тогда тащился, Минхо рычал, стенал и скулил, Феликс драйвил и гроулил, будто заправской металкорщик, Сынмин чеканил перевёрнутую лирику самой слезливой песни в мире под голый инструментал, они даже записали один трек а-капелла. Просто так, потому что захотелось. А потом объявили тему финала и Минхо сдуру ляпнул: — Так почему бы не смешать? Они смешали. Забрали то, что ближе им самим по духу или восприятию, забрали то, что никогда не пробовали, но было бы интересно, забрали и определились с тактовым размером для начала. Потому что музыки не было — чуть ли не впервые в закромах Чана не нашлось того, что подошло бы под их ситуацию. Перекроить не проблема, конечно, но раз теперь их задачей было создать нечто принципиально новое, Чанбин и настоял: значит, напишем с нуля. Съёмки пятого эпизода закончились к трансляции третьего эпизода, а финал назначили на октябрь. И они приступили к созиданию, вооружившись не молотком, а звуком. Сначала определили общую линию, чтобы написанные по отдельности куплеты не разнились в настроении, припевы — соединяли их, а не отталкивали друг от друга. Так, одна грамматическая единица, заданная темой, — «слово» — превратилась в другую — «синтагму», — как нарощенные на голую ветвь листья. На простейший бит из одних лишь сильных и слабых долей они намычали вокализ, чтобы понимать лучше, каким будет итоговое звучание. Лишь после этого Чан приступил к созданию минуса, оставив остальным их задачу: лирику. Все делились результатами в общем чате. Показывали огрызки-отрывки, ещё не оформленные в полноценные строки, хвастались готовыми куплетами, узнавали мнение о том, насколько мелодичным получилось звучание словосочетаний, записывали голосовые сообщения, так же, как и Джисон, тренируя произношение. Никто Джисону и слова не сказал. Несмотря на то, что в этот чат он не отправил ни одного сообщения. Он жил как раньше: среди незаконченного ремонта ел и спал, смотрел с Минхо аниме и ужастики, вёл разговорные трансляции обо всём и ни о чём сразу. А то, что результативность была его такой же, как живучесть у хомяков, мало кого волновала. Все всё понимали, не первый год вместе. [фокус на закрытой двери, почти ничего не слышно, но проверить — не проблема. створка приоткрывается, кадр на мгновение размазывается, чтобы вновь стать чётким и дать увидеть: одетый в белое Джисон вертит в руках шахматную фигуру, оперевшись локтями на стол визажиста; вокруг зеркала не горит одна светодиодная лампа; по полу разбросаны начерно перечёркнутые листы; ; взгляд обращается к вошедшему; становится приветливым. губы, до этого задумчиво поджатые, повторяют слово, повторённое до этого тысячу раз: — Zugzwang] Горловое пение было интересно даже тем, для кого культура тюркских народов была чужда. Не все люди — любители видеоигр, не все любители видеоигр играли в ту, которую проходил их любимый обзорщик. Так и не каждый вокалист пробовал делить один звук на два: основу и обертон. Сынмин об этом не задумывался, пока Минхо как-то не упомянул о том, что именно позволило переступить непреодолимую преграду, мешавшую развиваться ему как вокальному исполнителю. Минхо ведь когда-то хотел стать именно певцом, но ему всегда чего-то не доставало, а агентствам, в которые он пытался пробиться, одной его танцевальной интуиции было мало. У Сынмина таких проблем не возникало. У него не было фишек, как у Минхо, хотя с его-то необычным голосом и фишки не нужны; как Джисон, Сынмин не мог прыгать с октавы на октаву за мгновения; надрывная музыкальность Чонина тоже была Сынмину чужда. Зато Сынмин был стабильным. Он мог положиться и на живот, и на грудь, и на голову. Он был прилежным учеником каждого учителя по вокалу, которого к нему на его пути приставляли. Освоил множество манер, но подражателем не был, был одним из многих, не имел ничего особенного, что ни в коем разе не умаляло его мастерства. Именно мастером становился тот, кто из раза в раз повторял одно и то же — идеально. Сынмин был довольно сдержан в своих амбициях. Он занимался ремеслом, а не искусством. Поэтому то, что внезапно взбрело ему в голову — случается нечасто, да он чаще трейтором в Among Us становится, чем ловит падающую звезду озарения за хвост, — удивило его самого. У него было слишком мало времени, чтобы научиться истинному горловому пению, тем более он ни за что бы не успел подняться на уровень исполнения живого вокала. А Сынмин халтурить не любил, он не стал бы надеяться на авось и идти на сцену без твёрдой уверенности в успехе. И при этом ничто не мешало ему записать бэк-вокал. Ведь он, несомненно, подходил его бриджу. Сынмин трудностей не боялся. А они поджидали его постоянно подкроватными монстрами, норовили за пятку цапнуть или ногу по колено отгрызть, боялись лишь света и уставшей мамы, в очередной раз пришедшей на зов расстроенного ребёнка. У Сынмина было несколько ночников (два — разбиты, но ничего страшного), один противный зубастый светлячок и уставшая мама, которую он не тревожил, но знание того, что она посреди ночи сорвётся с постели чуть что, защищало его лучше всяких одеял. Пришлось делить надвое не только звук, но и рабочие сутки. Откуда-то же надо было изъять время на ресёрч, на полёт мысли, на понимание и в конечном итоге фильтрацию информации. Он нырял на дно реки за песком трижды, в клюве приносил песок, что-то оставлял себе, что-то отдавал Богу. Один глаз его видел прошлое, один — настоящее, один — будущее. Он и сам был Богом, но боги смерти для людей — злые боги. Сынмин вылепливал из глины новое видение старой легенды, и только он со своим складом ума мог сделать это в столь сжатые сроки. Это не означало, что он — умнее, что дрянной интеллектуал, просто он действительно думал по-другому, и это позволяло ему видеть шире и объемлеть больше. Поэтому он примерял на ногу сапожок из мягкой кожи с загнутым кверху треугольным носком, поправлял длинный отрез ткани, перекинутый через плечо, проверял, крепко ли держатся за пазухой два мешочка. — О чём будет твоя история? — Конечно же, как и у всех, — широко улыбнулся Сынмин, щуря глаза. Добавил так, словно это бы всё прояснило: — О бытии. [это его выбор, ну что теперь. взять малочисленное, но единое, или обратиться к объёмному, но раздробленному? он оставляет комментарии за кадром и идёт пожелать удачи фее концовки, которая сегодня переквалифицируется в фею начала. он мыслит условными терминами и гипотетическими статусами, что не мешает объединить родственное во что-то цельное хотя бы на четыре минуты, на пятнадцать секунд, на восемь нот и дюжину полутонов- — начинаем?] [телевизор транслирует с помехами. изображение, подёрнутое рябью, искажается до неузнаваемости, голос прекрасной Чо Суми, находящейся в образе персонажа из «женщины без тени», постоянно прерывается, не даёт слушателю полностью погрузиться в волшебное сопрано, пульт в маленькой руке не реагирует на нажатия кнопок, раздражённый вздох показывает нетерпение руки, уставшей безрезультатно пытаться переключить или выключить, плавное скольжение по кругу, и вместо телевизора напротив запечатляющего появляется Феликс, у которого вид скучный, обычно главных героев пытаются как-то выделить, дать им отличие, яркую деталь, Феликс одет в традиционный костюм, не такой, какими мельтешат в псевдоисторических дорамах и которые используют в клипах для насилия над родной культурой в противовес западным ценностям, непонятно, как связана величайшая корейская оперная певица и приезжий вор чужой истории, но вот Феликс опускает взгляд на пульт, подбрасывает его в руке и вдруг швыряет в пронырливое зерцало, под разбитое стекло голос Чон Суми исчезает вместе с зудящими в ушах навязчивыми помехами, всё — чёрное и в трещинах, именно поэтому] Они репетировали в полной мере лишь дважды, и, как и в предыдущие два раза, у Феликса была одна важная задача: не разбить по-настоящему телевизор, не попасть в объектив камеры и оператора. Остальное — наложенные звук и эффект для трансляции — находилось не в его компетенции. Он хорошо помнил свои строки, поэтому совершенно без проблем, обувшись, ворвался в ритм. Ему нужно-то было обратиться к строкам страдающей императрицы, продолжить их, переиначивая под себя. А потом выйти в новые декорации. Феликс выглядит как кореец, у него есть корейское имя, он по-корейски говорит. Но он не кореец, он — чужак, оборотень и обманщик. В «Женщине без тени» император влюбляется в подстреленную газель, превратившуюся в женщину, но она, пусть и выглядит как человек, человеком не является, ведь у неё нет тени. Аллегория оперы, вопреки запутанности действия, несложна: нельзя строить счастье на чужом несчастье, только самопожертвование утверждает человеческое достоинство. Тень — это душа и в то же время символ материнства. А для Феликса материнство — не только естественное состояние женщины-матери, сколько возможность призывать на этот свет своих детей, что ты вынашивал в своём теле долгое время: мысли, чувства и слова, песни, картины и рассказы; любое творчество для творца — дитя его. Правильное освещение и исхищрения художников-декораторов позволяют Феликсу продолжить ступать по коридору вперёд, и он действительно не отбрасывает тени. Феликс не споткнулся ни шагом, ни голосом, пока перебирался через кучу хлама в другое помещение; для «гранд-финала» канал раскошелился на сцену побольше, учитывая, что надежды Юн-PD оправдались и рейтинги позволяли потратиться им соответственно. Одна большая сцена и две маленьких, спрятанных по бокам, всё это вкупе — единый стейдж, единая история, рассказанная разными голосами. Феликс завершает свою вводную часть, передавая снятый со стены факел Джисону. То, что пытался донести Феликс своим текстом, не требовало глубокого понимания сюжета оперы, последние строки плача императрицы складывались в простое для слушателя начало, перепетое Феликсом в спокойном нижнем регистре. Феликс просто хотел избавиться от этого клейма, преследующего его уже во второй жизни. Он — не сверкающая блесной приманка для иностранцев, не очередной мальчик-зайчик, взятый в команду лишь из-за уникального голоса. Джисон высоко поднял факел словно знамя. Из-за спины Феликса навстречу Джисону выбросили сеть, похожую на рыболовную, но больше в масштабах. Стафф по углам основной сцены растянул эту сеть по полу, и оказалось, что в ней девяносто один узел, образовывающий шестьдесят четыре клетки. Из потайных ходов по бокам сцены потекла массовка, она заполнила сцену, пол на которой загорелся в шахматном порядке. — Делать нельзя и не делать нельзя, безвыходная ситуация, правда? — уверенно начал Джисон, направляясь из передней части сцены к задней, где возведены были декорации. — У нас с тобой разные взгляды на жизнь: ты прожигаешь её, я проживаю свой день за два. Джисон не читал, Джисон… исповедовался. Феликс всегда завидовал Джисону в том, как легко он мог складывать слова, от фристайла до чётко продуманной композиции, где каждая пауза была осмыслена, каждый интонационный взлёт предвещал резкое падение, но не всегда его оправдывал. Джисон — блестящий исполнитель, и что-что, а таким нужно родиться. Феликс много лет учился, глядя на Джисона, и он стал намного лучше по сравнению с собой, каким приехал в Корею, но получилось у него позаимствовать лишь часть успеха в стихосложении. Феликс никогда не останавливался, хотя и сомневался: неужто его удел — пляжные попсовые песни? Массовка, разделённая на чёрное и белое, сражалась друг с другом, и все их ходы имели смысл, не были одной только красивой картинкой. Джисон нашёл взглядом камеру, голову склонил вместе с рукой, держащей факел, и издевательски вопросил: — Нырни головой в песок или спрячься в подвал, — смешок, — sie stehen offensichtlich unter starkem Zugzwang? И поджёг краем пылающей булавы лежащую под ногами сеть. Полыхнуло. Если кто спросил бы, страшно ли Чонину, он сказал бы правду: страшно. Несмотря на то, что предприняли все меры противопожарной безопасности, материал, из которого сделана сеть — не токсичный, без всяких там ядовитых испарений, бледный огонь — нагромождения химических формул, а создавалась атмосфера максимально компетентными людьми с химико-техническим образованием, находиться в непосредственной близости от красиво и быстро сгорающей сцены — страшно. Хотя Чонина убеждали в том, что происходящее не опаснее обычной сценической пиротехники вроде тех же холодных фонтанов. И Чонин убедился в этом разумом, а неестественный для человека животный страх не исчез, в отличие от чёртовой сетки, сгоревшей в несколько секунд. Чонин сидел в одном из картонных кубов, их понаставили справа и слева от «игрового поля»; оттуда он поддерживал Джисонову партию типичным блюзовым напевом, но как только в наушнике к голому стучащему ритму прибавился звуковой сигнал, Чонин выполз, оказавшись прямо за спиной у оператора. Тот продолжил следовать своему алгоритму, а сам Чонин сосредоточился на том, чтобы вовремя поднять оставленный у макета земного шара факел. Брать его — что на генеральном прогоне, что здесь и сейчас — боязно, Чонин сглатывает вязкую слюну, скопившуюся за время ожидания, но, как только согретая чужим хватом пластмасса соприкасается с ладонью, снисходит понимание. [нельзя взять лишь одно слово и втиснуть его в вереницу кое-как сложенных предложений. носитель языка вычленит его из потока речи и поймёт, но что, если оно будет созвучно с другим словом другого языка и иметь противоположное, или, того хуже, «грязное» значение? такие проёбочки были у них в прошлом, что самое дерьмовое — их запечатлели камеры, а они всего-то хотели порадовать stay на их родных языках. понятное дело, никто не оскорбился и не побежал плакаться, пусть видео и завирусились, но досадные ошибки больно били по самолюбию. так что сейчас об «одном слове» речи не шло. обыграйте словосочетание — фразеологизм какой, или предложение составьте, у нас консультантов полон двор, только в окошко выгляни. поэтому Чонин выбрал ни на что не похожий французский, язык любви, как часто о нём говорят. у Чонина когда-то было много любви, но он растратил её на тех, кто совершенно не был её достоин. Чонин раз за разом выбирает тех, кто совершенно её не достоин] [камера внизу и смотрит вверх, сфокусированная на большом глобусе. постамент под ним большой, угол получается градусов в сорок пять, с этого ракурса не видно, как стафф очищает сцену от пепла, как Феликс перебегает с правого стейджа на левый (ему уже пора забыть про вводную партию и сконцентрироваться на втором куплете). едва дуэт ангельских голосов зачинают тревожно-трепетный сказ, бридж на пути к припеву, миниатюрная земля начинает крутиться, спрятанный позади неё человек обеими ладонями раскручивает по оси декорированный пенопласт (Чонин и Джисон допевают: j'adore vous faire marcher, а вот тебе меня не достать, хоть пророй под Ла-Маншем второй туннель. почему? ха-ха, ich bin mit meinem Latein am Ende!) честно говоря, Чанбин не был уверен в том, что у Джисона с Чонином получится, потому что на бумаге это всё выглядело нелепо даже разбитым на такты, даже с разжёванной транскрипцией. но в исполнении огрехи неладных окончаний затирались (а совмещать не два даже, а три языка — с ума сойти, that’s crazy), из их ртов пёр не звук, а бешеная уверенность, мимолётное восхищения Чанбина кончилось лишь тогда, когда и музыка, и голоса стихли. из-за глобуса вышел Сынмин в своём шаманском, снял с головы какой-то муляж утки, выдернул из её хвоста перо и за ухо вставил. пауза окончилась резким вступлением сначала голых битов — хтоническими барабанными боями — а после и этой его новой техникой, записанной с миллионного раза; Чанбин и слово «тюркский»-то впервые от Сынмина услышал, а там такое нагромождение мифологий и современных племён и людей, что хватит на одну гигантскую страну, а не десятки мелких. пока вертится глобус, Сынмин в своём шаманском пляшет вокруг него, руки вскидывая, из рукавов просыпая сначала землю — на сцену, и прокравшаяся массовка в новых обликах глиняных людей прорастает горными пиками из-под низко натянутых тентов. очередная легенда о сотворении земли, красивая, но банальная. после земли Сынмин вытряхивает сажу и по лицу её растирает, что странно выглядит, Чанбин же просто смотрит во все глаза, потому что сейчас, вот сейчас Сынмин прекратит повторять одну и ту же фразу на разных языках, спрыгнет вниз, в человечьи горы, ударит кулаком в землю и вспыхнут дневные дымовые огни вместе с искрящимися напольными фонтанами, брызжущими мириадами искр. это ознаменование окончания бриджа, залаял припев (и Чанбин вместе с ним)] Чанбин шёл между двумя «горными» тентами по центру, взглядом больше никого не мог обнаружить. Сынмин вновь исчез, последовав за ушедшими влево. Он чувствовал бы себя одиноким, если бы его не поддерживал хор их голосов. Ещё где-то там, в бэкстейдже, рядом с их комнатой ожидания, стояли Уён, Ёну, Борым и Джину. Дома наверняка мать оккупировала телевизор, отца смотреть заставила (а сестру и заставлять не надо, она по-любому всю общагу созвала, чтобы братцем похвастаться), и, если задумываться, а сколько вообще человек сейчас смотрят на Чанбина, если учитывать всю съёмочную группу, без которых эти их копошения на сцене ничего бы не стоили? Чанбин не хотел налажать, он редко пел, пусть Феликс с Минхо и были где-то там, куда он поворачивал, их живые голоса вторили ему, внушали уверенность. Недостаточно, всё равно было как-то ссыкотно. Кто подумал бы, что Чанбину иногда действительно не по себе, вот лажать на концертах он мог, мог беситься вместе со всеми или кем-то одним, дурачиться что сопля, но финалы не их собственных концертов, где дозволялось (а часто — даже поощрялось) выходить за условный сценарий сет-листа, а финалы таких вот шоу, пусть малобюджетных, пусть рейтингами не блещущих (хотя это явно обогнало представления своих создателей), где косяк не исправить — по шкуре ток пускали. Из всех он один выбрал русскоязычную аудиторию. Та — боролась, несмотря на все ограничения и запреты, была громадной частью их фан-базы. Сколько ни искал, её вины в сложившейся крайне напряжённой ситуации Чанбин не находил, он не хотел от неё отказываться, ни в прошлом, ни сейчас. Поэтому заранее, не в силах исправить грядущее, Чанбин дарил ей «контента» на много лет вперёд. Что странно, так много думать об этом Чанбин стал лишь после того, как всё уже свершилось. Когда фанаты не теряли надежды увидеть их ещё раз, пересматривали один и тот же концерт снова и снова, разбирая его на цитаты, отправляли им слова поддержки в трудные минуты (хотя Чанбину думалось, будто некоторым в те времена труднее было), вот тогда Чанбину взгрустнулось по-настоящему. Он не делил на правых и виноватых, поэтому обратился сразу к трём странам (стараниями Сынмина получилось уяснить, что восточнославянским), сообщил, что любит всех. Да, теперь его жизнь не крутилась вокруг stay, как тот грёбанный кусок пенопласта вокруг пластика, но это не значило, что он меньше их любил. Первоначальная злость в Чанбине поутихла, понимание, что делить на чёрное и белое нельзя, возобладало. Все stay не несут ответственности за отдельных личностей, довёдших Хёнджина до ручки, Чана — до истерики, а самого Чанбина до первобытной, жалящей ненависти. Чанбин тренировался с носителями языка, как и все остальные, поэтому от зубов заученное у него отскакивало чётко. Дословно он не понимал того, что значат произнесённые фразы, улавливал лишь общий смысл, так как познать всю структуру чужого языка за жалкие три недели попросту невозможно, Чанбин надеялся лишь, что написанная вместе со stay лирика не несёт в себе какого-то подтекста (для проверки он на всякий использовал и гугл, и навер, и яху), а то вышло бы как с футболками и толстовками «Иди на хуй»: сначала было просто прекрасно, Чанбин всё сдерживал смех, когда видел их на Чане и Уёне. А потом шефам донесли, лавочку прикрыли. Зато сейчас ругаться можно, никто их по попе не отшлёпает. Не на VLIVE и здесь, конечно, но вот на ютубе уже проскользнула неосторожная матерщина (за что слишком впечатлительные детки их пожурили, мол, как так, здесь же несовершеннолетние!), дома за языком можно не следить (никаких камер, если их не включает кто-то, заблаговременно предупредив). Чанбин отдал припев Минхо окончательно и, наконец, достиг точки, с которой по выступлению они продолжат двигаться кучно. Минхо хотел пойти на риск, визуализировав бесконечные стычки и сражения между тремя крупнейшими нациями Восточной Азии, но, как бы благосклонен к ним ни был Юн-PD, такое цензура, увы, не пропустила бы несмотря на то, что в конце концов они должны были прийти к миру. Поэтому Минхо… [прародительница театра кабуки — женщина, служительница святилища, превратившая ритуальное искусство в сценическое; кабуки принадлежал женщинам, как и она, но быстро стал массовым и широким для потребления, несмотря на то, что пользовался спросом даже у императора, и разгульных женщин в театре стало безмерное множество. обращаться к кабуки как к одной из ярчайших культурных особенностей японии — тоска зелёная, будь у него больше времени для измышлений и подготовки, он наверняка отыскал что-то более красочное, интересное и не такое заезженное. увы, не было, а обращаться к кому-то и спихивать на него свою долю — кощунство, неуважение к святыне, коей для них всех являлось концептуальное созидание. глупо, да, потому что они — никакие не гении, принципиально нового они в музыкальный пласт современной культуры не вносят, трендами не заведуют и новых веяний не диктуют. они даже не на одном жанре сосредоточены, чтобы выделяться в нём столпами, быть примером для подражания новичкам и неудачникам, они влезают то туда, то сюда, изрыгая бабочек-однодневок, для своего времени — хиты, для монументальной истории музыки — маловато как-то, укрепиться в хрониках невозможно, чего они заслужат, так максимум упоминания, плавали, знаем. один из кумиров Минхо — Гарри Стайлз, на концерте которого он когда-нибудь точно сделает Джисону ёбаное предложение (никуда ты от меня не сбежишь, лохматень юродивая, я тут пестую мечты о совместном будущем, детках, трёх котах и собаке, а ты заливаешь, что устал от того, что мы постоянно вместе? было бы смешно, если бы ты сказал это не тогда, когда мы постоянно вместе десять сраных лет, из которых вместе по-настоящему —жалких триста шестьдесят пять дней), и тот опирался на настоящих икон — Пресли, Меркьюри, Битлз, на что опирается Минхо? он был очень туп, когда в тринадцать считал, что хочет петь и петь — просто, нихуя не просто, если у тебя в голове всё чётко, сухо и по полочкам, легче запомнить цепочку связок, чем подставить одно слово к другому, а исполнять чужую лирику что ставить каверы на тех, кто добился успеха, а у тебя самого за душой ни гроша. это тут Минхо пододвинул Джисона в его раковине, подсел рядышком и пел, что давали, потому что Чан, Чанбин и Джисон — свои, родные, их петь можно, они не транслируют мысли Джей-Вай-Пи (здец), их собственные мысли чем-то соприкасаются с мыслями Минхо и дышать легче. Минхо из деревянной и довольно аутентичной пудреницы сгребает меловую пыль (она забивается под короткие, под корень стёсанные ногти), лепит пыль на лицо, послушно открывая рот. его откуда-то снимают, пока он поёт и размазывает алую помаду зазря, щёлкает веером и плачет о нелёгком пути актёров оннагата, но истинная суть его строк не в древних театрах и их актёрах, их нелёгкой судьбе и трагических финалах, совсем нет. у Минхо есть два лица, он как Волдеморт в первой части Гарри Поттера (они когда-то заставили его посмотреть, зачем вообще взрослому по факту человеку погружаться в волшебную вселенную, похожую на предсмертный трип забитого в безлюдном переулке сироты), одно — то, что он показывает публике, а другое — совершенно от него отличающееся. таким посылом он мог бы быть Янусом или Харви Дентом, хотя последний мало подходит ввиду чёткого разрганичения, личности Минхо же в чём-то соприкасаются. не только его — любого, вынужденного сделать личность публичной. на западе проще — ты можешь быть дерьмовым человеком, посылать всех куда захочешь и всё равно грести деньги, не считаясь с аудиторией, тебя один чёрт будут любить и уважать не за идеалы, так хоть за творчество. но восток — дело тонкое, тут производство леденцов налажено и работает как часы, когда покупатели дососут леденец до онемения языка (и, может, сохранят обёрточку для коллекции), им впарят новые, более красочные, с другими вкусами (неудачные партии вычеркнут на какое-то время, удачные — увеличат и попрёт это блядское однообразие). Минхо хочет, чтобы его сосал один человек и три кота (и, возможно, одна собака, при условии, что примет котриархат), а не многомиллионная аудитория, которая не вспомнит его имени через десять лет, пересытившаяся и вновь неудовлетворённая] Они встали за спину Минхо друг за другом, светооператор и весь техпрод-стафф подчёркивали их построение с помощью софитов и лазеров. Минхо вскинул руку с веером, и её подхватили тысячи теней, начался второй бридж, окативший всю мелодию контрастом, хотя строился он на возвращении к ритму бриджа Сынмина. У Минхо в ушах громко стучало сердце, шум и горячность кровотока заглушали даже деревянный стук из гарнитуры, где он слышал себя слишком чётко и гулко; он поправил головной микрофон, чтобы улучшить качество и громкость (незаметно для камер, укрывшись коротким, но широким рукавом хаори). Пара простых связок, формейшен-чейндж, второй куплет отдаётся Сынмину и Чанбину, они — центр со смещённым фокусом, у Минхо в голове только картинка за картинкой, обезличенные схематичные позы. Конечно, это далеко не их неповторимые и сверхмасштабные выступления на KLW, потому что идиотский канал, идиотское шоу, нулевой бюджет и мизерные сроки, из-за которых соорудить нечто качественное, изысканное и эстетичное — целый квест, а у них только на этом жизнь не заканчивается. Они вчера вот после генеральной репетиции по комнатам разъезжались, в двух жилых наконец обили изоляцию гипсокартоном, постелили ламинат, оштукатурили стены и всё, можно жить, не мешая друг другу (Джисон дорвался до своего и выпил из Минхо все соки, невзирая на отговорки, что завтра у них так-то серьёзные дела намечаются), вторую комнату занял Феликс, Чан ему мешать творить не захотел и остался на кухне, они хоть оба по ночам не спали почти, но заняты были разным: один — музыкой, второй — монтажом. Чан даже любезно уступил Феликсу свой рабочий стол для ПК, у него-то ноутбук, а Феликсу чего на полу корячиться? Каждый спин, особенно в прыжке, отдавал вспышками воспоминаний о всех их стейджах разом и болью в пояснице, но не из-за развратничества, а неудобных спальных мест (Минхо со следующей же зарплаты купит нормальную кровать с нормальным матрацем). Они редко выступали в органичных, единых аутфитах, но на этот раз разнился не просто стиль — само чувство стиля. Шаманские халаты, хаори на стилизованном кимоно, оверсайз пиджак классического кроя. Они пестрели на сцене, и какой бы ни была слаженной хореография, это всё — аляписто и вырвиглазно. Это можно исправить. Шаг. Минхо опирается спиной на широкую грудь Чана, чужие руки ложатся через плечи на грудь, вцепляются в полы хаори. Такт, тяжёлая доля, шаг — вперёд, Минхо выворачивается из рвущейся тряпки, заваливаясь вперёд и попадая в новые объятия, новую формацию. Чанбин хватает конец завязанного в хитрый узел оби, за плечи Минхо разворачивает и выталкивает дальше, в новый такт. Пояс спадает, ещё одни руки снимают кимоно вовсе, под ним Минхо в белой майке, как и остальные, которых точно так же раздели в три такта. Джисона вытряхнули из гангстерского пиджака, Сынмина — из бесформенной кучи тряпок с кожаными ремнями, бусами и мандаловидными, золотой нитью шитыми узорами; Феликс из ханбока вынырнул сам, у них сейчас новая стадия, Хёнджин ворвётся — и начнётся оно. Stray Kids everywhere, all around the world — они могут прокричать это, потому что неважно, сколько у них подписчиков в соцсетях, сколько людей сделали предзаказы на джевелы NOEASY — смысл в другом. Они везде, по всему свету — в сердцах тех, кто их любит и даже тех, кто питает к ним чернёные грехи — и зависть, и гнев, и похоть. Они заберутся в любые щели, всё разворошат и распотрошат, откроют пути своей музыке, они сделают её, чёрт возьми, культовой, с JYP или без, с BTS или без, с двадцатью лямами или без, плевать — в их индустрии это даже не деньги. У Минхо пот по лбу пытался пробиться через слой штукатурки, сам он запыхался, исполняя сложные элементы наравне со всеми, в переглядках Минхо успел отметить, что косяки если и есть, то на них можно закрыть глаза. Под слоем dermacol’а на животе всё спеклось, хоть бы он не посыпался к чертям (обкатан, затестирован, не должен — он как вторая кожа, эластичная, неотличимая), зря он согласился на укороченную футболку (хоть не кроп-топ, как у Чана), что он кому доказать этим пытался — непонятно, сделал бы как и всегда, закутавшись во сто слоёв, или «поборол бы комплексы», маскирующие средства не используя. Но пусть лучше сейчас случайно засветит, чем потом от назойливых вопросов отбиваться будет. Сейчас, когда никто их не ограничивал, вряд ли они будут «стесняться своего тела» (кое-кому только и дай показать бицуху, пресс или бесконечно широкие плечи). Ритмичные движения в какой-то момент освобождают голову от мыслей. Чанбин разъебал свой куплет, объявив, что хейтерам нужно «не спрашивать, куда мы идём», иначе сами они отправятся отдыхать на «Кудыкину гору». Лишь бы не заржать, лишь бы не заржать (когда Минхо предлагал им включить в трек иноязычные крылатые фразы и цитаты, он втайне надеялся, что неблагозвучные созвучия где-то да явят себя, и вот они, ме-емы). Вторая версия припева за Чаном и Хёнджином. [он — художник, он так видит, ясно? они копили чёртовы баллы четыре эпизода, и — вот так surpri-ise — вовсе не зря. потому что вместо испытаний в пятом эпизоде имеющиеся баллы удвоили, а участников посадили «дружить друг с другом». если первое было в кайф, от второго Хёнджин в восторге не был. ему всего-то надо было узнать тему, а не возиться с сопляками, в фантазиях он уже унёсся далеко-далеко, в мастерскую, где мог бы заниматься художествами и скетчить образы для финала. его хотелось сделать грандиозным. на «грандиоз» все баллы и улетели, помощь с красных карточек оказалась как нельзя кстати, в итоге они отхапали себе отдельную просторную гримёрку, кучу спецэффектов и целую толпу послушных, опытных людей (а не как когда они с улицы по объявлению набирали). всю сцену себе отжали. получалось ли так, как ему хотелось, в итоге? он в душе не ебал. он просто делал своё дело: перемещался по сцене как под спидами, вырывая на доли секунды основную камеру то на одной локации, то на другой. он существовал незримо по всей линии трека, был вижуалом — хлопал ресницами, чмокал губами, а потом исчезал, заодно проверяя, не возникло ли ни у кого неполадок. на репетиции Сынмин наебнулся с постамента, на генеральном прогоне Джисон запутался в сетях, перед самим прямым эфиром Чанбина толкнули к стене и повредили сзади аккумулятор гарнитуры, пришлось менять как можно скорее, а у Чанбина в итоге прямоугольная вмятина по пояснице. всё как будто кричало о том, что нельзя им выходить на сцену, да разве они слушают? всё, что могло пойти не так, давно пошло бы — мог бы наебнуться макет земли, мог бы заняться пожар, могли бы случиться перебои электричества, могли бы начаться неполадки со звуком. а тут осталось — убить бит, нужно лишь спеться с Чаном, проскандировать их кредо да пережить завершение Феликса. неважно, как это выглядело через камеры и экраны. Хёнджин — художник, и то, что видит он, прекрасно] Основной язык финального трека — английский, и для их части Чан смешал американский и австралийский акценты, тогда как остальные брали за основу классический британский английский. Для носителей это наверняка выглядело хаотично, но в этом и был прикол, вот такие они вот приколисты. Широкими махами рук Хёнджин сметал невидимые преграды вокруг себя, сыграл в изоляцию — сначала кисти рук, потом — по локоть, потом — всей верхней половиной тела; потом резкий переход на футворк с выбросом вперёд правой части тела, акцент на бедре и полусогнутой ноге, рукой — провести от колена до тазовой кости, сдать волну, всплеснуть рукой и приложить ко лбу, взмахнув волосами. О-о, в этом был весь он — базовые элементы одеть в секс, одной харизмой увлечь, подчинить себе без остатка. Хёнджин знал, как вызвать вожделение, и бессовестно этим пользовался, ему незазорно было использовать одни и те же приёмы на камеру, соблазнительно изгибая губы и прищуривая глаза на крупных планах. Когда он смотрел на себя на записи, думал: вау, это — я, и я умею быть соблазняющей сукой, а не просто сукой. Думал: остальные видят то же? Чанбин, например, тоже соблазнялся или так, любовался? Или вообще считал Хёнджина дурачком, которому только казалось, что он — секси? Вот сейчас Чанбин вместе с остальными чеканил их речовку, вскидывая одну руку, плюясь в микрофон (тем временем Сынмин и Минхо забрались на постамент, чтобы спиздить глобус), и, уловив заинтересованный взгляд Хёнджина, улыбнулся любовно. Сначала Хёнджин смеялся над Феликсом, столь открыто проявляющим симпатию Чанбину (они тогда слабое представление имели о качествах друг друга, всё, на что можно было опираться — внешность), потому что даже неоперившийся птенчик Феликс был со всех сторон лучше Чанбина — тощего, прячущегося в оверсайз, косолицего и мелкоглазого. А теперь посмотрите, Хёнджин оказался на его месте, внутри него ожила пищащая фанаточка (кратно превосходящая фанаточку Вонпиля, живущую в Сынмине), ни на секунду не затыкалась. Феликс, эту стадию давно переживший, только нахально ухмылялся. И говорил за последний месяц тысячу раз: вот видишь, чего ты чуть не лишился, чего ты в упор не замечал, а, дурная наша головушка. А Хёнджин ему отвечал: ты так говоришь, как будто до этого я не был в него влюблён. Они ведь не играли в игру «кто быстрее заметит, насколько Чанбин умный, красивый, мужественный (хотя этого-то не заметить — три «ха») и вообще идеал мужика в принципе». Хёнджин не замечал только того, что Чанбин был влюблён в него в ответ. Перед тем, как влюбиться в Чанбина, Хёнджину пришлось пережить подростковые влюблённости в IU, Чана и Наён. Только потом он отделил фанатизм от самолично надуманных образов. Грянуло, когда к Чану идти было стыдно (это было так неловко, тем более после Red Lights, где Хёнджин пытался атаковать Чана своими флюидами, а тот оставался непрошибаемым, он Хёнджина то ли вообще не рассматривал как сексуальный объект, то ли просто делал вид, что не понимает, чтобы они оба не совершили ошибку; вариант, что Чан — только по девочкам, Хёнджин вовсе не рассматривал, он знал, что творится в мужских общежитиях, и что из индустрии убеждёнными гетеро не выходят). Хёнджин окончательно убедился, что к Чану он испытывает что-то вроде уважения к старшему брату, очень заботливому (гиперопекающему), что вставало у него на некую идею заботливого человека, а не именно Чана. Чан просто под руку подвернулся (и вот от этого Хёнджину и было стыдно, его тогда как холодной водой окатило, он надеялся, что Чан не заострял внимания на поведении Хёнджина или хотя бы не догадывался о причинах странностей). Стыдно было перед Чаном. И так совпало, что примерно тогда с Хёнджином случился Чанбин. Он и до этого являлся к нему посреди ночи, оккупировал кровать и милашничал на все лады. В этот раз ночь была слишком уж поздней. Хёнджин отправил ему сообщение ещё перед ужином, что ему требуется помощь с битом, а Чанбин, застрявший в качалке, вовремя не прочёл. Хёнджин не стал его вызванивать после непрочитанных, подумал — да не к спеху. А Чанбин сразу после качалки к нему завалился, весь вонючий с этой своей вышкуренной маскулинностью, которой мера — метр с кепкой, одеяло под Хёнджином подоткнул, думая, что Хёнджин спит. Заворчал, под нос забубнил, за комп уселся и сделал всё, что надо, пока Хёнджин «спал». Наутро делал вид, что не было его в комнате Хёнджина, бит сам себя поправил, а протеиновый батончик со вкусом малинового чизкейка на тумбочке появился с помощью волшебства. И перемкнуло Хёнджина, но на этот раз — по-настоящему. На руках этого Чанбина не было мелких, едва заметных шрамов от резцов Хёнджина (плюс — можно начать с начала, минус — теперь метить Чанбина надо иначе, футболку ему какую с тупой надписью прикупить, что ли), Хёнджин не успел наставить ему бесконечное число синяков (пока только штук двадцать — точно, но такое ещё прощается), блядь, Хёнджин искренне жалел, что когда-то наносил Чанбину увечья, не исчезающие бесследно, притом зачастую этого не осознавая, и — задолго до того, как понял, что Чанбин, в общем-то, единственный, кто позволяет ему это делать. Единственный, кто подставляет то плечо, то руку. Хёнджин сморгнул слезу — его, как и всегда пробрало не вовремя, а воспоминания были настолько душераздирающими, что и терминатор бы всплакнул, — и вернулся к покорению сцены. World Domination рвался не только из Хёнджина. Добив последнюю часть хоряги и обнявшись над трупом глобуса, разошлись в стороны. На лицах — суровость и непокорность. Все разом отвернулись от камер и разрозненным строем побрели в закулисье. Феликс на ходу подобрал факел, лежащий на полу. Это был не тот же факел, но зритель не смог бы заметить подмены, если операторы не накосячили. А в остальном — символизм, круг замкнулся, вся хуйня. Подняв факел над головой, Феликс «освещал» им путь в сумрачных коридорах бэкстейджа. Молча, стараясь тише дышать, они дошли до вывески с надписью «чёрный ход». Хёнджин не удержался, подпрыгнул, вскинув руку, и указательный палец на неё направил. А Чан и Минхо отворили перед Феликсом двери запасного выхода. Феликс затушил факел, воткнув верхнюю часть в гору песка, заботливо подготовленную стаффом заранее, и выбросил бесполезную побрякушку в мусорный бак. — Что у нас дальше по плану? — деловито поинтересовался Чан. — Я бы перекусил, — Чанбин потёр живот. — Мировое господство — это так тяжело. Хёнджин прыснул, закрыв рот ладонью, а Сынмин потёр подбородок рукой: — Кажется, здесь где-то была пекарня. Сначала они переглянулись друг меж другом, потом бросили ехидный взгляд на оператора, и бросились вперёд — из переулка прочь, и сразу же за углом их ждал прилавок со сладостями. Добросердечная бабуля, стоящая за ним, поинтересовалась: — Чего желаете, мальчики? — Я ещё не насытился мировым господством, — признался Феликс. — Есть у вас какие-нибудь вселенные? — Ох, — хлопнула в ладони бабуля. — Всё разобрали, до единой планетки, дорогие мои, — и сложила грустное лицо. А потом ахнула, будто бы что-то вспомнила, и под прилавок заглянула. — Только вот это осталось… — сокрушённо покачала головой она, подавая Феликсу круглое пирожное, украшенное сине-зелёной мастикой, лежащее на белой тарталетке. Феликс благодарно поклонился, забирая пирожное и оглянулся на догнавшего их и чуть запыхавшегося оператора. Выждал секунду, пока то объективом крутнёт, и сожрал целую планету в один укус. Какой кошмар.