Фениксы

      Пожалуй, у меня одна из самых дурных работ. Я могильщик, и по долгу службы, ежедневно наблюдаю смерть, но я так привык к ней, что, кажется, перестал переживать о том, что люди имеют свойство оканчивать жизненный путь. Не раз я думал о том, что выкапывая очередную яму, открываю для усопшего двери в другой мир, может, и не открываю, а просто перекидываю землю. Я любил кладбище. Серьёзно. Это недвусмысленное сплетение жизни и смерти, отражающееся в могильных крестах и деревьях, растущих между, около могил, иногда даже из. Странный симбиоз, особенно в весеннюю пору странный, когда в распускающейся листве щебечут птицы, а к корням этого дерева спускают гроб, над которым убиваются родные. Больно. Было когда-то, но теперь… теперь почти всё равно. Вырыть яму, закопать яму, вот и всё. Я бродил между оградами и в выходные, дышал этим странным воздухом и вспоминал, что когда-то в детстве на сердце появлялся камень, становилось тяжело и трудно, но прошло время и, признаться честно, здесь дышится легче, чем в горах. Городская администрация дала добро на то, чтоб расширить территорию кладбища. Любо. Ещё один новый сектор, ещё работа. Выкапывать — закапывать и так каждый день с перерывами и выходными. Почти радость. Именно почти. Год от года я становился всё более равнодушным ко всему: к людям, к животным, к растениям и даже к самому себе. Вот и теперь. Копать, так копать, нельзя будет здесь — пойдём в другое место.       Новый сектор постепенно заполнялся, всё шло своим чередом. Одно только меня смущало здесь — отсутствие деревьев, потому как в летнюю жару было негде скрыться от палящих лучей, впрочем, терпимо. Никогда не замечал за собой, чтоб меня удивляли похороны, но эти, на новом секторе, казалось, были не такими как обычно, может, от того, что было слишком светло, не знаю, одни так и вовсе показались мне особенно странными. Дочь провожала мать в последний путь, одна, без слёз. Она тихо смотрела на бледное лицо покойницы, а потом шепнула: «Опускайте». Я закопал, как обычно. Букет опустился на свежий холм, она вручила моим напарникам по бутылке водки, тяжело вздохнула и ушла. Я не мог поверить, что можно так безразлично относиться к уходу столь близкого человека, потому прокручивал черты лица, мимику, жесты в своей голове, и не находил опровержений своему предположению. Ещё более я удивился, когда, гуляя после работы, встретил её на могиле. Заплаканную. «Вот это характер», — подумалось мне. Я, сам не понимая зачем и как, но подошёл к этой могиле и задал глупый вопрос: — Почему вы плачете? Она молчала, а потом посмотрела на меня так, будто одним взглядом собиралась стереть меня в порошок за неудачно заданный вопрос. — Простите, всё очевидно. — Более чем. Я вас помню. — Я вас тоже. Неловкое молчание, как в театре, немая сцена. — Вы, могильщик? — А что не похож? — Нет, могильщики в основном алкаши, а вы не взяли бутылку. — Не пью. — Стальные нервы. Я пожал плечами. Вот ведь как получается, меня удивляет её мнимое равнодушие, её — моё. Чего только не выдумает судьба. Вороны пронеслись с третьего сектора на четвёртый, так тихо было кругом, что я смог это расслышать. — Вы часто здесь? — Кладбище — моя жизнь, — неожиданно ответила она. — Я вас ни разу не видел. — Плохо смотрите, я хожу сюда каждый день. — Печально. — Не особенно, думаю, всё, что за оградой — мёртвое, а вот тут, да, тут жизнь. Я был поражён. Я увидел себя. Себя. Только в женском обличии. — Мне пора, — строго сказала она, — до свидания. Я очнулся от тумана в голове. И впервые подумал о том, что кто-то когда-то тоже будет копать мне могилу. Почему? А может, это я сам сделаю? Ну да, сам себе. Или я уже этим занят? Разве нет? А она? Неужели она, сильная, волевая, тоже готовит похоронный обряд. Так дело не пойдёт, я перестал верить, что за кованой оградой нет жизни и красоты, вот так в один щелчок пальцев, в одну вспышку мысли. Впервые за долгое время был по-настоящему оживлён. Оживлён… На следующее утро я подал заявление об увольнении. И вышел за ограду. С надеждой, что однажды выйду отсюда не один.