С запахом грейпфрута

      В отцовском гараже было тихо. В луче солнечного света красиво вихрилась пыль, а тиснение на комсомольском вымпеле и впрямь казалось золотым.       Губы ещё болели от поцелуев, вот только эйфория от этого не накрывала. Забравшись в старый ещё отцовский четыреста седьмой Москвич Миша апатично уставился на приборную панель. Ладонью медленно стёр с неё слой пыли. Домой возвращаться не хотелось. Наверное, больше из трусости. Пересекаться сейчас с Владом сил не было. Хотя бы потому, что Миша и сам не был уверен в том, чего теперь хотел. «Я готов попробовать быть твоим любовником!» Бл@ть! Попробовать! Он что, каша с хреном, чтобы его пробовать? Надо же какое героическое самопожертвование. Эти слова необъяснимо сильно зацепили его. Мишка врубил магнитолу погромче и откинулся на сиденье. Не утро, а пи@дец! Лида, Влад, беременная на каталке. Врач… Почему он так посмотрел на них? Увидел поцелуй? Осудил? А если он к Лидке предвзято отнесется из-за этого? Да ну хрен! Монастырский? Вроде да… Загуглил. Да, Дмитрий Сергеевич Монастырский — один из ведущих врачей перинатального центра, заведующий родильным отделением. Пошарился в отзывах и фото. Вроде нормальный мужик, серьезный. Даже если гомофоб… Он же врач, в конце концов. Лиду не тронет. Не должен. Она же ни при чем. Она вообще не в курсе! А если ей всё расскажет? Зачем? Зачем ему это? Они друг друга не знают, никогда не пересекались. И не пересекутся в будущем. Влад, сука. Дегустатор хренов.       Машинально коснулся сотового — сообщений от сестры не было. Рано, наверное.       О том, что стал дядькой, Миша узнал только к ночи, когда чуток оклемавшаяся и отоспавшаяся сестра вспомнила про его существование.       Удивительно… А нет, как раз не удивительно! Влад за день не позвонил и не написал ни разу.       — Миш, ты спишь? — раздался громкий шепот из трубки.       — Нет, — по инерции также шепотом ответил Мишка, окончательно просыпаясь. Недоуменно моргнул — чего это я? и уже нормально спросил: — Ты как?       Замер в тревожном ожидании ответа.       — Да, нормально вроде. Ми-ишка, Ясь такой маленький, сморщенный, — Лида то ли всхлипнула, то ли хохотнула в ладошку, чтобы не разбудить малыша и тут же приподнялась на локте, заглядывая в кроватку. — Постоянно улыбается мне. А глаза у него синие-синие! В кого бы?       — А этот… Монастырский? — негромко уточнил. — Он как, нормально к тебе отнесся.       — Миш, он офигенный. Я родила, как в памятках написано, на третью потугу, прикинь. А еще говорят, он сегодня жизнь спас мамочке и ребенку. Медсестры на посту рассказали. По секрету. Он потом заходил, проверял моё самочувствие. Миш, он такой красивый. Если бы я не любила Деню, то реально влюбилась бы в него. У него даже очки офигенные.       — Хорошо. Это очень хорошо, — уже слушая сестру вполуха, пробормотал Мишка. На душе отлегло. — Племяша покажешь?       — Не-а, — откинувшись на подушку, зевнула Лида. — Сначала выпишемся. Ты давай не расслабляйся, кота корми и сам ешь, а то я тебя знаю.       Она уже хотела скинуть звонок, как Мишка вспомнил:       — Вещи, Лид! Вещи тебе передали?       — Да, — взглянула на полуразобраные пакеты. — Дмитрий Сергеевич сам их принес. Кстати, мне повезло сегодня дважды. У них палат что ли не хватает, поэтому меня определили в одноместную ПК. Я когда вставать смогу, тебе по видео звякну, покажу всё.       Что-то в ее словах Мишку напрягло. Нет, не в словах. Почти неуловимое в интонации голоса.       Последующие дни прошли под лозунгом «Смольный на проводе». За всю историю совместной жизни, от рождения и до этого дня Миша не помнил, чтобы сестра столько говорила. Тем более с ним. Но всё это была ерунда в сравнении с перепадами её настроения от раздражительности и слез до бурной радости. Знать бы, куда бежать и где просить помощи, давно бы сбегал и попросил. Казалось, их с Лидой время сейчас идет по-разному. У него несется в бешеном галопе, а у нее бесконечно тянется каждая минута. *       На черном табло светились крупные зеленые цифры и мигали две точки, отсчитывая секунды. Из приоткрытого окна со сквозняком в кабинет проникали сладковато-горькие запахи апрельской ночи и далекий шум еще неспящего города. В дверь вежливо постучались, и тут же, не дожидаясь разрешения, вошла пожилая акушерка. Монастырский чуть заметно кивнул головой и вернулся к заполнению документов.       — Всё в порядке? — уточнил, не отводя взгляда от экрана.       В ответ женщина молча выложила перед ним оплаченный счет за пребывание в послеродовой палате повышенной комфортности. С довольно немалой суммой в чеке.       — Большое спасибо вам, Зинаида Петровна. Всегда знал, что могу на вас рассчитывать. Это безусловный плюсик к вашей карме, — взглянул на коллегу и сдержано улыбнулся.       Сколько лет уже длилась их дружба? Больше десяти. Именно с ее легкой руки Монастырский приобрел в глазах коллег печальный образ Айвенго с весьма драматической и даже трагической историей любви, что разом пресекло досужие сплетни и нездоровый интерес к причинам отсутствия в его жизни женщин. И он был за это ей немало благодарен. Однако выворачивать душу даже перед ней не собирался.       — Дмитрий Сергеевич… Она ваша родственница? — не выдержала акушерка. По сути ее вопрос звучал так: «нахрена ты это делаешь? народ уже косится!»       Женщина присела на стул напротив и слегка подалась вперед.       — Возможно, Зинаида Петровна. Возможно. Это основной вопрос в повестке моего дня, — откинулся на высокую мягкую спинку стула и чуть покрутился вправо-влево.       Если женщина что и хотела сказать еще, то передумала. За столько лет она давно поняла: что бы Монастырский ни решал, он это уже решил. Качнула головой и вышла.       Проводив коллегу взглядом, Дмитрий задумчиво прокрутил меж пальцев карандаш, прикидывая в голове смены. Придется подмениваться. Опять. Плохо. Лишние пересуды ему ни к чему.       — Ладно, — хлопком положил карандаш на стол.       В темном коридоре будто где-то звучало пение. Акапельно. Едва слышно, но достаточно, чтобы нарушать тишину. И всё бы ничего, вот только голос был определенно мужской. Дмитрий замедлил шаг и прислушался. На третьем этаже отделения располагалась круглосуточная православная молитвенная комната, где по средам с полудня велись службы. Вот только сегодня была не среда, далеко не полдень, и слышалась не молитва.       Переходя от палаты к палате почти на цыпочках, замирал, прислушиваясь, и двигался дальше, ускоряя шаг, интуитивно уверенный, что стучаться надо именно в VIP-палату Лидии Хваровской. И чем ближе был к ее двери, тем сильнее тревожилось сердце. Этот голос он узнал. Не мог не узнать, потому что всё началось с него.       Принимая приглашение на юбилей своего троюродного брата, Дмитрий и предположить не мог, что это ожидаемо-скучное мероприятие перевернет его жизнь с ног на голову.       — А кто у нас тут такой красивый и без кольца? — смеялась в микрофон тамада, вытягивая его на очередной пошлый конкурс, поддерживаемая общим смехом, отдающим крепленым вином.       А кто у нас тут такой старый и без мозгов?       Проблема была даже не в конкурсах, хотя от их банальщины уже подташнивало. И даже не в собравшихся гостях. Просто все навалилось в кучу. Крупная ссора с заведующим отделением патологии беременности, грозящая перерасти в служебное расследование, очередная невеста от мамы из «ну очень хорошей семьи», очередной мозговынос от бойфренда, которому «до чертиков надоел убогий Тай». И это было зашибись, потому что сам Дмитрий в Тайланде еще не был ни разу.       На небольшом полубалконе, полутеррасе было… комфортно что ли. В соседнем банкетном зале гремела свадьба и музыка из двух залов сливалась к общую какофонию, очень напоминающую его душевное состояние. Неожиданно все стихло, как-то разом, видимо у юбиляра вышла накладка с техникой, такое уже случалось пару раз, а у свадебников объявили первый танец.       Монастырский щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету и прислушался. Это было что-то на английском и о любви. Красиво. Выпустил дым из легких. Очень красивый голос. Очень. Даже излишне громкая минусовка не портила впечатления. Но удовлетворить любопытство не успел, всё снова стихло. А вскоре к нему на балкон ввалилась шумная компания парней. Все в костюмах, как с иголочки. В белых рубашечках, в галстучках. Пижоны инкубаторские. Хотя следовало отдать должное, смотрелись они отлично. Но виной тому скорее были молодость и счастье, а не костюмы. Парни фотографировались, крича «сыр», «сееекс», улюлюкая. Монастырский усмехнулся и облокотился на перила. Снова затянулся и… чуть не поперхнулся. Жених слишком сильно прижимал свидетеля к себе за плечо. Слишком сильно и слишком часто. Вроде бы ничего такого, но эти жесты сквозили нездоровым собственничеством, а отнюдь не дружеским объятием. Судя по неестественно широкой улыбке, в отличие от всех собравшихся, свидетель это понимал тоже. Забавно. Дмитрий снова выпустил дым из легких и скользнул взглядом по жениху. Красивый парень, шустрый, яркий. С отличной фигурой и замыленным взглядом больших по-заячьи круглых глаз, в которых прыгали бесята, но не светилась душа. Бл@ть, определись, ты женишься или кто? Интуитивно неприятный гаденыш. Таких Монастырский повидал за свои тридцать четыре года. А вот со свидетелем не всё так ясно. Снова перевел на него взгляд и… уже не смог отвести. Как в долбаной рекламе «Sheba». Просто не мог! И только одна мысль — не упустить!       Обожгло пальцы. Цыкнув от боли, поспешно затушил сигарету в жестяной банке из-под кофе, а когда обернулся, компания уже вернулся в свой зал.       Торопливо шагнул было следом и замер. Будто отрезвел. В голове царил полный кавардак, граничащий с ужасом. Такого с ним никогда не было. НИКОГДА! Чтобы вот так, сходу захотеть кого-то… не тело, а всего, целиком, без остатка! Нет, не захотеть — возжелать! Да, именно! Заграбастать! Это что еще за «играй гормон»?! Нахрен!       Быстро собрался и, не прощаясь, спустился вниз, заскочив в уборную напоследок.       То, что творилось неладное, Дмитрий понял не сразу. Да как-то сидя на толчке, не грезишь о геройстве. Он и не вслушивался, пока не началась возня, а голоса не поменяли тональность. Затем раздался удар по кафелю. Громкий, четкий. Как сигнал о помощи.       Лять! Вмешиваться в пьяные, а здесь иных и быть не могло, разборки было не в его правилах. Что его дернуло тогда? Вот что-то же дернуло… Намеренно громко спустил воду в унитазе. Намеренно громко щелкнул задвижкой. Выходя непроизвольно бросил взгляд на дерущихся.       Лять! Жених из банкетного зала напротив зажимал своего свидетеля. Того самого. Вот же дерьмо. Дерьмище. В голове будто петарды взрывались. Хотелось развернуться и набить зайцеглазому морду. Просто так, но от души. Немотивированная агрессия? К херам. Еще как мотивированная. Да и какая русская свадьба без доброй драки? Но вместо этого он мыл руки. Долго. Долго мыл руки.       — Вам нужна помощь? — негромко осведомился, едва жених выскочил вон. Очень разумное решение, потому как мордобой в сортире не самое достойное событие на свадьбе. К тому же по такому нетривиальному поводу. Миша (теперь он знал его имя) напоминал взъерошенного воробья, которому повезло вырваться из лап кота. Монастырский видел, как дрожали Мишины пальцы, пока тот приводил свою одежду в порядок, и отчего-то разволновавшись сам, всё, что мог сказать, это: — Я — врач…       Миша тогда скользнул по нему невидящим взглядом и ушел. А Дмитрий остался стоять и смотреть на закрывающуюся дверь, не зная: побежать следом или оставить в покое.       Монастырский сжал-разжал кулаки, глубоко вдохнул, медленно выдохнул. «Что же ты за сыкло такое?» — ругнул себя и тихонько постучал в дверь. Никто не ответил. Пару раз стукнул еще и приоткрыл дверь. В темной палате мерцал экран телефона. И больше не пели.       — Лид, — раздался шепот. — Сестрен, ты спишь?       Тусклого света от ночника над раковиной едва хватало, чтобы разглядеть собственные руки, зато оказалось вполне достаточно, чтобы найти упавший на пол телефон.       — Вы шумите, молодой человек, — раздался вместо сестриного мужской голос. Мишка аж отдернул телефон от уха и ошалело посмотрел на экран, проверяя номер. Нет, не ошибся. Да и как мог ошибиться, если минут пять назад сам с сестрой разговаривал.       — А с Лидой что?       Тревога за сестру — визитная карточка Михаила. Дмитрий едва сдержал улыбку.       — Всё отделение уже спит, — поучительно прошептал в ответ. — И ваша сестра, Михаил, тоже. И ваш племянник. Если вы пели для этого, то добились успеха.       Стушевавшись на мгновение, Мишка вдруг хрюкнул, довольный озарившей идеей, извинился и зашептал:       — Мне надо поговорить с вами. Насчет Лиды. У вас будет время?       Будет ли у него время? Будет ли у него время? Странный вопрос. Он последние три для только и думал, с какой стороны зайти сестре воробушка, чтобы не быть посланным в популярном направлении.       — Да, постараюсь найти пару минут, раз это касается моей пациентки.       — Продиктуйте мне номер, — радостно отозвалось по ту сторону, отчего сердце врача предательски ухнуло.       — Я спишу ваш номер с телефона сестры и наберу вам сам. Завтра, — вот уж нет! Неизвестно, позвонит ему в итоге Миша или нет. Пускать такой шанс на самотек Монастырский не собирался.       На том и договорились. Сбросив звонок, Миша забрался в душ. У Дмитрия же такой возможности не было. Ничего списывать он не стал, только аккуратно убрал телефон на прикроватную тумбочку и тихо притворил за собой дверь. Вернувшись в кабинет, Дмитрий долго бесцельно смотрел в темное окно, теребя в руках квадратный листок с крупно написанной фамилией Лидии и номером телефона Миши.       Миша… Миша…       Кофейня с говорящим названием «Prокофий», расположенная в цокольном этаже жилого дома пустовала. Полдень в спальном квартале — время сиесты. На улицах довольно тихо, а кафе при желании можно услышать все оттенки безмолвия. Есть вещи, которые стоят того, чтобы им хранили верность. Например, кофе. Джон Голсуорси       Почему-то взгляд из пяти других, украшающих окна кофейни, цитат выхватил именно эту.       — Мне больше нравится «к горькому кофе — достань шоколадку, к горькой минуте — счастливую мысль».       В усевшемся напротив мужчине Миша не сразу признал Лидиного врача Дмитрия Монастырского. На фото в инете он смотрелся важно, даже чопорно, а в Приемном — особо не рассмотрел, не до того было. Такой цитаты на окне не было, но развивать эту тему Миша не собирался. Он вообще никакие темы развивать не собирался, кроме одной единственной, а потому просто отложил в сторону кофейную карту и коротко поприветствовал врача.       Вежливо улыбнувшись, Монастырский заказал черный и латте.       — И два классических чизкейка, пожалуйста, — с запозданием вспомнил.       — Если мне, то зря. Я ел дома.       По взгляду, по движению рук, было очевидно насколько некомфортно Миша чувствовал себя. И Монастырский пока не представлял, как это изменить.       — А это не еда. Так о чем вы хотели меня спросить?       И вот этот вопрос изменил Мишу абсолютно. Снова передвинув карту, он чуть подался вперед, максимально приблизившись в врачу и заговорил вполголоса:       — С сестрой что-то не то творится. Её настроение штормит постоянно. Но когда я спрашиваю в чем дело — молчит. С Деней, мужем, не ссорилась. Это я знаю, ему звонил. С мелким тоже все нормально, говорит. Но Дмитрий… — замешкался, вспоминая отчество.       — Можно просто Дмитрий.       — Сергеевич, — проигнорировал, — это не нормально. То она хохочет — не заткнуть, то говорить не хочет. Утром готова слона съесть, а на ужин говорит, что не ходила, не хочет.       Монастырский слушал внимательно. Всё, что говорил ему Миша, уже новостью не было. Первые признаки ранней родовой депрессии у Лидии Хваровской он отметил уже на второй день. Связался с нужными людьми, посоветовался. Его личное мнение — Лида сильно переживала, что муж не смог присутствовать на партнерских родах, к тому же находился за рубежом и, судя по ее же словам, к выписке не успевал. Именно это выбило ее из колеи. Но одно дело предполагать, а другое — подстраховаться. Что он и сделал. Но Мишу не перебивал. Сейчас ему требовался любой шанс зацепиться. Когда Михаил извинился за пение, Монастырский отмахнулся.       — В целом всё вы сделали правильно. Вашей сестре сейчас очень нужна всяческая поддержка. И такая в том числе. Где-то специально учились? В музыкальной школе?       — В детстве, но быстро бросил.       — Зря. Вы действительно хорошо поете.       — Нет, конструирование мне нравилось больше. В принципе, это и стало моей профессией. Так что делать-то? С Лидой. Это опасно?       Попытка свернуть разговор на личную тему потерпела фиаско. Пришлось закатывать рукава и в лицах объяснять, что такое послеродовая депрессия и с чем ее едят. Слушал Миша внимательно, одно что не конспектировал. Вежливо улыбнувшись официантке, Дмитрий пододвинул Мише латте с чизкейком.       — Послушайте, Дмитрий Сергеевич, вы ведь что-то видели тогда, да?       Мишин взгляд изучающе метался по лицу врача, улавливая малейшие изменения. Больше всего опасаясь поймать отвращение. Опустив руки под стол Дмитрий крепко сжал пальцы замком, подбирая слова. Правильные слова.       — Видел. Не выношу насилие. И мне жаль, что не помог. Но вы сами видели, что случилось потом.       — Сестра ничего не знает…       — И не узнает, — заверил негромко, но уверенно. — Не от меня точно.       Миша благодарно кивнул. На сердце отлегло. Хорошо. Это очень хорошо.       — Думаю, не лишним будет организовать для Лидии консультации с ведущими специалистами в это области. Не переживайте. Я вам напишу, когда выясню больше.       — Знаете… — Миша слегка замешкался. — Я переговорю с мужем сестры об этом. Наверное, будет лучше держать связь с ним. Спасибо вам большое. За всё.       Дмитрий крепко сжал протянутую руку. И отпустил. Сердце бешено билось в груди, как у мальчишки.       На двери еще переливались трелями китайские колокольчики, сообщая, что Миша уже ушел. В кафе снова стало тихо и пусто. И пусть встреча прошла совсем не так, как виделась, но главное, она состоялась.       Монастырский пригубил кофе. Крепкий. Горький. С поздним сладким послевкусием. То что нужно.