Гусь

      Выписали Макара на четвертый день — я на работе был, в утреннюю смену, и встретить его, к сожалению, не мог. Еле конца рабочего дня дождался. Сдал машину сменщику и из парка домой на такси поехал — дороже, зато быстрее!       — Макар!       — Привет…       На меня не смотрит и благодарить за спасение своей бренной тушки тоже, судя по всему, не собирается. Но ничего, я это так не оставлю — он мне, в конце концов, жизнью обязан!       — Ты чего трубку не брал? Я тебе звонил в обед.       — Спал… наверное. Не слышал. Мне там, в больничке, таблетки какие-то давали… А завтра надо к психотерапевту идти. Районному…       — Вот это правильно! Вот это хорошо!       Я даже обрадовался — наконец-то Гусю этому лапчатому мозги на место поставят! Говорил же ему: доктор нужен!       — Мы, Гусь, вместе к врачу пойдём. Я завтра тоже в первую смену, так что к четырём дома буду.       — Зачем, Серёж? Я один нормально схожу.       — Не обсуждается!       Не доверяю я ему, тут и скрывать нечего. Если человек на себя руки наложить готов, то так просто это желание не пройдет. Потому что причины, какие бы они ни были, явно за три дня никуда не исчезли — это даже я, человек, далёкий от медицины вообще и психиатрии в частности, понимаю.       — Сейчас я зайду к себе, через десять минут вернусь. Дверь можешь не закрывать.       Я, наверное, слишком резко с ним говорил — он даже под своими препаратами малость обалдел от моего напора. Ну а что мне делать оставалось? Я ж тоже не железный, тоже психую, тоже боюсь… Вдруг он опять? Как я тогда буду?       Когда через десять минут я, как и обещал, вернулся к Макару, он только вопросительно посмотрел на спортивную сумку, которую я демонстративно отнес в маленькую комнату, и молча пошёл на кухню ставить чайник. Чайник, правда, пришлось у него отобрать — слишком он тяжёлый для Гуся пока что. Видел я, как Макар челюсти стискивал, когда его поднимал. Двумя руками.       — Я, Макар Степаныч, некоторое время у тебя поживу.       — Зачем?       — Присмотр за тобой требуется. После такого-то!..       И пусть только попытается выгнать — он теперь на всю оставшуюся жизнь передо мной в долгу! Эгоист несчастный.       Конечно, я на него зол, признаю. О чём он думал? Уж явно не обо мне и не о своих родителях. Только о себе, только о том, что ему плохо! А как мы это переживём, ему небось и в голову не пришло. Ведь знает же, гад, что у отца с матерью, кроме него и нет никого. А я? Сам же говорил, что всю жизнь меня любит, и вот так вот бросить собирался! Совсем совести нет!       Но вообще, мне его жалко очень. Это я больше сам себя накручиваю — сердиться, оно как-то легче, чем жалеть, не так больно. Мне, глядя на его руки, плакать хочется. Так исполосовать себя!.. Сейчас под бинтами не видно, но я же помню… Брр!.. И запах крови — я от него потом сутки отделаться не мог. До сих пор иногда мерещится. Бедный Гусь, что ж ему не живётся-то спокойно?       — Я, Серёж, объясниться хочу…       Сидит, глаза опустил, вздыхает тяжело. Руки под стол спрятал. Ну-ну, Макар Степаныч, что ты мне скажешь?       — И извиниться перед тобой… тоже.       Так, уже лучше!       — Мне жаль, что ты всё это увидел.       Нет. Мне это не нравится — он не за то извиняется, вообще!       — Хотя… Не совсем так, Серёж. Я же специально дверь открыл. Я хотел, чтоб ты пришёл… Именно ты. Но позже. Чтобы последним был… Проводил, так сказать… туда.       — Ты!.. Ты!.. Ты зачем, вообще… это сделал, сволочь?!       Я думал, я его прямо на месте придушу! Честно, так разозлился, что даже самому страшно стало. А вот Гусю — ни капли. Только пожал плечами виновато и говорит:       — Понимаешь, я ведь уже два раза пытался.       — Как, два?!       Всё, меня сейчас самого удар хватит — два раза! А я где был?!       — Первый раз — года три назад где-то, в День рождения. Мне тогда тридцатник исполнился. Все разошлись, ты меня до дома проводил, а я, когда один остался… В общем, на меня такая тоска напала, что я взял и таблеток наглотался, какие под руку подвернулись.       — И… что?..       У меня от ужаса даже голос сел. Я же помню его эту днюху — мы в ресторане гуляли, и я ему ещё кроссовки дорогущие подарил, раз он на фитнесе конкретно так повернутый… Да мне в голову прийти не могло!       — Что? Посмотрел, что за таблетки я сожрал и… испугался. Столько Дротаверина съесть — можно и вправду кони двинуть. Нахлебался воды, вызвал рвоту… Вроде вышло всё, обошлось.       — Пизде-ец!..       Других слов у меня не было. Я реально мог потерять его, ещё три года назад!..       — А второй раз в прошлом году был. Мы тогда с тобой, если помнишь, мало общались — у тебя с Зойкой всё завертелось. А меня в командировку отправили, в Питер. И я решил, что это судьба — в чужом городе легче на такое решиться. В общем, пошёл я поздно вечером на мост через Неву, перелез ограждения… Эх…       Он махнул рукой, опять тяжело вздохнул и нехорошо так усмехнулся. А у меня во рту всё пересохло и трясти опять начало.       — Знаешь, Серёжа, это на самом деле не так просто сделать. Даже если очень хочется. Надо было сразу… а я там стоял долго… Прохожие вроде как заметили или депеэсники мимо проезжали — не знаю… Потом в местных новостях показывали — старший сержант, не помню его имени, спас с Литейного моста мужчину, угрожавшего суицидом. Он симпатичный был, полицейский этот, который меня вытащил.       — Чёрт, Гусь… Я же звонил тебе тогда… Почему ты не сказал мне, что тебе так плохо? Я бы приехал!       — Я… я не знаю. Чем бы ты мне помог? Да и стыдно было. Перед тобой в первую очередь. Я тогда ещё пытался как-то лицо держать, не выглядеть слабаком. Это сейчас уж сил нет ни на что.       Трясучка эта поганая… Температура, что ли, поднимается на нервной почве? И главное, что я действительно сделать-то могу? Как помочь?       — Почему ты порезался? Гусь, отвечай честно! Я же переспал с тобой — ты так хотел этого, сам говорил, что всю жизнь только меня и любишь! Врал, получается?!       — Ты чего, Серёг, не врал, конечно! Очень люблю. Просто…       — Что «просто»? Тебе разве не должно было от этого легче стать?!       Чёрт, как же мне страшно. Если не в этой чёртовой любви дело, то я и вправду никак ему помочь не смогу! Что ещё от меня зависит-то?..       — Мне и стало, честно! Это был самый счастливый день в моей жизни, клянусь тебе!       — Ну так что же?..       Мне хочется плакать и биться головой об стену — я теряю самого близкого человека и ничего, ничего не могу с этим сделать!       — Серёж, разве это неправильно, закончить всё, когда действительно хорошо? Чего ждать? Дальше уже точно будет только хуже.       О, нет! Он это серьёзно… Паника. Теперь я знаю, что такое паника.       — Макар, ну, пожалуйста, ну, мы же друзья!       Я уже не могу нормально соображать — сижу на полу, вцепившись в его ноги и из последних сил пытаюсь не истерить.       — Гусь, ты не можешь так со мной поступить, не можешь! Мы же двадцать лет вместе — школа, хоккей, институт… Живём дверь-в-дверь! У меня вся жизнь на тебя завязана! Ты же самый родной для меня… Мне никто тебя не заменит! Ни друзья, ни девчонки — никто! Ты — мой лучший друг, Гусь…       Иногда мне хочется ничего не чувствовать. Перестать быть человеком, не испытывать никаких эмоций, ни о чём не переживать. Но зато знать, что делать и что говорить. Чтобы у меня в голове была готовая программа, и я, как робот, просто отрабатывал бы её, и всё в результате выходило бы хорошо и правильно.       У меня бывало такое в критических ситуациях. В основном это касалось учёбы — учиться я никогда не любил и откровенно валял дурака вплоть до наступления дедлайна. А потом что-то случалось со мной, в голове словно переключатель срабатывал: я собирал волю в кулак и превращался в этакого бесчувственного киборга с электронными мозгами. Буквально за сутки или двое учил материал, писал контрольные, сдавал зачёты и экзамены… А потом… ломался. Неделями ходил как зомби и не понимал вообще, что кругом происходит. Макар в таких случаях всегда говорил, что я в глубине души робот, но с малым запасом прочности — отработав на пределе, система зависает и требует перезапуска.       Последнюю такую перегрузку я всё же не выдержал — завис без возможности восстановления и вылетел из института. Пару месяцев тупил за игрушками у Гуся на хате, потом отслужил год в армии, а когда вернулся, пошёл учеником водителя троллейбуса. Теперь вот вожу электробус — троллейбусы в Москве приказали долго жить.       Пару раз эта моя особенность помогла мне избежать аварий — не по моей вине, но всё же. Действовал я чётко и правильно, правда, потом с трудом мог объяснить что к чему — всё очень быстро стиралось из памяти. Как будто это не я был.       Но вот в отношениях с людьми у меня так не получается. Чуть что, я психую, перестаю нормально соображать, говорю и делаю не то и не так, и в итоге всё становится только хуже. Все мои романы заканчивались одинаково: скандалами из-за какой-нибудь ерунды — я бесился на ровном месте, девушки, естественно, обижались и в итоге посылали меня куда подальше. С друзьями, со всеми, кроме Гуся, получалось так же — я легко схожусь с людьми и легко с ними расстаюсь. Мне жаль, что всё происходит именно таким образом, но как исправиться — я не знаю. Всё это, однако, не было бы так страшно, если бы не одно «но». Я боюсь, что однажды, так же по собственной глупости, потеряю единственного человека, который мне по-настоящему дорог.       Гусь всегда прощал мне все закидоны — в школе вписывался за меня во всех конфликтах, в которые я с дуру влезал, защищал от местной гопоты, прикрывал перед родителями и учителями, когда я, желая схалявить, по итогу влипал в неприятности, организовал мне дополнительные тренировки, когда надо мной нависла угроза отчисления из хоккейной команды, помогал с учебой в институте, а потом без разговоров давал денег, стоило мне только заикнуться о финансовых трудностях. Не говоря о том, что он давно и прочно переквалифицировался в моего личного водителя — от мысли вне рабочего времени добровольно сесть за руль, меня просто тошнит.       Я не знаю, чем заслужил к себе такое отношение с его стороны, и, откровенно говоря, надеюсь, что Макар и сам не знает. Потому что если он вдруг задумается над этим вопросом, то скорее всего придёт к выводу, что ничего особенно хорошего во мне нет. Наша дружба не приносит ему абсолютно никаких выгод — одни проблемы, маленькие или не очень, а любовь, можно сказать, и вовсе испортила ему жизнь. Если смотреть на вещи объективно, Гусь мне нужен гораздо больше, чем я — ему. И это именно я до помутнения рассудка боюсь его потерять. По любой причине.       — Серёж…       Гладит меня по голове… Хоть бы и не прекращал никогда.       — Если это так важно для тебя…       — Важно! Очень!       Наверное, я сделал ему больно — так сильно стиснул.       — Я буду с тобой…       А что ж тон такой замогильный?! Так обещания не раздаются!..       — Сколько смогу.       Всё. Это уже край. Я вскочил и вцепился ему в рубашку.       — Мне плевать, сколько ты сможешь, Гусь! Ты будешь со мной долго, очень долго, пока я от старости не сдохну, слышишь?! Ты слышишь меня?! И не вздумай возражать!       Это неправильно — орать на человека, которому и так плохо, но я, похоже, совсем потерял контроль. Я ору, трясу его за плечи и вообще веду себя как форменный псих (может, мне тоже к доктору пора?). Потому что мне дико страшно, я не знаю что делать и сам уже от всего этого готов в окно выйти. Поэтому я буду давить, шантажировать (ещё бы найти чем!) и принуждать. Мне насрать на мораль, на то, что хорошо, а что плохо — это борьба за выживание. Моё выживание!       — С этого дня, пока ты полностью не поправишься и не вылечишь свою голову, я живу у тебя. И слежу за каждым твоим шагом. А завтра мы с тобой вместе, за ручку, идём к врачу. Ты меня хорошо понял, Макар?!       — Да, Серёж…       Пытается улыбнуться, а выходит болезненная гримаса. Похоже и правда, сил у него не осталось… Боги, вся надежда на современную фармакологию! И на участкового психотерапевта.       Я обосновался в маленькой комнате. Всё-таки это большая удача, что мы с Макаром соседи — вопрос с переездом и вещами вообще не стоит. Так что я разобрал кресло-кровать, развесил на турнике и беговой дорожке свои шмотки и часов в семь завалился спать — у меня подъём ранний, а клевать носом на дороге нельзя.       Но, видимо, моя недавняя истерика даром не прошла — мало того, что кошмары меня мучили, так я ещё и проснулся посреди ночи. Зойки рядом нет, кровать не моя… Я испугался. Потом вспомнил где я и почему и испугался ещё больше. Побежал к Гусю в комнату — проведывать.       Свет включать не рискнул, посветил телефоном. Спит. Дышит, теперь уже точно. Даже похрапывает во сне. Интересно, он всегда так спит? Руки поверх одеяла выложил и ладонями вверх развернул… Я никогда не видел его спящего. Чтоб не после пьянки, когда все в хлам, а нормально. Чёрт, ему же больно до сих пор, как я сразу не догадался! Балда!.. Вон и таблетки на стуле рядом валяются. Так, не много ли он съел? Не, пачка целая почти. Да и Кеторолом сложно отравиться. Эх, Гусик, Гусик, что ж с тобой делать-то?..       Больше я не мог на него злиться — похоже, поистерил и легче стало. Сел на пол, чтоб его не разбудить случайно, и стал рассматривать его руки — повязки от запястий до самых локтей. А я ведь помню тот ужас, который под ними! Макар явно знал, что делает — кромсал себя по науке, так чтоб наверняка… Это не демонстрация и не крик о помощи, он хотел уйти по-настоящему. В том числе и от меня. Но я не позволю. Теперь без шансов.       Глаза привыкли к темноте, и я выключил телефон. Странно, но так стало даже уютнее. Слабый свет фонаря с улицы, размеренное дыхание Макара рядом, на полу теплый ковёр с длинным ворсом… Я стянул со спинки кровати плед и набросил на себя. Подложил под спину декоративную подушку — она у Гуся всё равно в ногах валялась — и пришёл к выводу, что ползти обратно на своё кресло мне никакого резона нет. И так хорошо.       Макар во сне дёрнулся и слегка заехал рукой мне по носу. Чего-то промычал бессвязное и так и не проснулся. И руку не убрал. Мне показалось это забавным — я схватил губами его за палец, он и не почувствовал ничего. И даже когда я стал тереться лицом о его ладонь — тоже. Я без всяких задних мыслей это делал — мне просто нравится ощущать его тепло. Всегда нравилось.       В школе ещё, когда мы были детьми, он всё время, по поводу и без, меня обнимал и трогал. Хлопал по плечу, трепал по волосам, хватал за ляжки, шлёпал по жопе, гладил по груди… Не только меня, конечно, но на мою долю перепадало больше всего таких тисканий. Сейчас-то я понимаю, чем они были вызваны, и мне даже жаль его — Макар хотел ласки, а в ответ в лучшем случае получал только дружеские объятия. Но тогда я всего этого, разумеется, не знал, зато прочно усвоил одно: тесный телесный контакт — неотъемлемая часть дружбы. И очень быстро, даже не сумев её толком для себя сформулировать, свыкся с этой мыслью. С тех пор я очень плохо переношу тактильный голод — мне нужно, чтобы ко мне как можно чаще прикасались. Жаль, работает это не со всеми людьми — только с теми, кому я полностью могу доверять. А больше всех я доверяю… Гусю.       Наверное, поэтому я так легко и согласился с ним переспать. Это всё те же наши привычные тисканья, просто чуть дальше зашедшие. В общем — не то, из чего стоит делать проблему и уж тем более париться по поводу собственной ориентации.       Будильник как всегда прозвенел совсем не в тему. Я разлепил глаза и с сожалением заметил, как из-под моей щеки уползает тёплая гусевская ладонь, на которой я так уютно всё это время спал.       — Ты чего, Серёг?       — Я-а… слежу за тобой.       Всё-таки я не выспался. И Гусь тоже — его ведёт, как пьяный сейчас. Неудивительно — у него и так-то анемия после кровопотери, а тут ещё и недосып.       — На полу-то зачем? Лёг бы рядом. Раз уж настолько мне не доверяешь.       — Я ворочаюсь сильно, когда сплю. Придавил бы.       А действительно, чего это я? Ну, сейчас понятно — страшно ему руки отдавить, вон он как их бережёт, бедный. А тогда? Может, если бы я тогда к себе не ушёл, ничего бы не было?..       До конца смены меня это противное чувство не покидало — сглупил, не оставшись с ним на ночь, и вот как всё обернулось. Если бы я знал!.. Но я редко когда могу предугадать события и часто поступаю неправильно.       Гусь меня, конечно же, не дождался. Хотя я домой на всех парах летел, чтобы только к доктору с ним успеть!       Когда пришёл, Макар выглядел достаточно бодрым и на мой вопрос «Мы идём или нет?» протянул в ответ рецепт и упаковку флуоксетина.       — Всё-таки без меня пошёл!       — Угу. Я не маленький. С врачом пообщался, назначение получил. Теперь на следующей неделе только.       Горд собой! Подумать только!.. Хотя на самом деле это хороший признак, я рад. Так, глядишь, с таблетками этими и психотерапией, и вылечим Гуся. Ну и я рядом — я ему хандрить просто так не дам, буду развлекать и заботиться.       Через неделю Гусь уже вполне уверенно зашагал на работу и в целом стал производить впечатление совершенно здорового и адекватного человека. Швы ему тоже сняли, а с учётом того, что носит он теперь одежду только с длинным рукавом, о чуть было не разыгравшейся недавно трагедии на первый взгляд ничего и не напоминает. Но всё равно, я бдительность не теряю!       За руль Макар на своих антидепрессантах не садится, ездит на общественном транспорте. Иногда даже получается так, что это я его до метро подвожу! Мы живём рядом с моим кольцом, и я несколько раз видел, как он заходит ко мне в машину — не знаю почему, но мне это ужасно нравится.       Конечно, ему тяжело сейчас, это и ежу понятно. Но он старается, держится молодцом — ест свои колёса и регулярно ходит к врачу. А я, со своей стороны, стараюсь немного помочь ему в бытовом плане — готовлю всякую полезную еду и заставляю Гуся хоть немного её клевать: гемоглобин поднимается медленно, а от железа, которое ему терапевт назначил, его рвёт. Поэтому только вкусная и здоровая пища и остаётся. Хотя со вкусом тоже не очень получается. Таблетки от головы много всяких побочек имеют, и одна из них — тошнота и изменения вкусовых ощущений. Так что хорошим аппетитом Гусь похвастаться не может, даже схуднул чуток.       А вот другое побочное действие этих лекарств пришлось, как ни странно, Макару по душе — у него полностью пропало либидо. Как я об этом узнал? Да очень просто. Я теперь с ним в одной кровати сплю.       Оно само собой как-то вышло. Первые дни я действительно сильно нервничал и всё время к нему по ночам бегал. Никакого рационального объяснения такому поведению, по правде говоря, не было: вряд ли бы Макар что-то сделал, зная, что за стенкой — я. Это уже чисто мои тараканы, получается. Ну а что? После того как лучший друг практически у меня на глазах вскрылся, я тоже имею право на свой личный невроз и — как это говорят? — обсессивно-компульсивное расстройство, во! Ну а Гусю моя ночная беготня туда-сюда в конце концов надоела. В очередной раз он сам ко мне пришёл — стянул с меня одеяло, взял подушку и понёс к себе. Ну а я, понятное дело, следом потащился. Куда ж я без спальных принадлежностей-то?       График сна у нас полностью только в выходные совпадает. В остальные дни я либо очень рано ложусь и встаю, либо — очень поздно. А вот по выходным мы и ложимся вместе, и с утра валяемся до упора. И тут я вынужден признаться: было дело — я чуть Макаром не воспользовался. Физиология, что тут поделаешь!       Лежу я, значит, сна уже ни в одном глазу, зато яйца… аж звенят. И член стоит, как палка. Ни о чем другом, кроме как спустить поскорее, и думать не могу. А Гусь знай себе сопит рядом, попой ко мне прижимается. Ну, или это я — к его заду? В общем, набрался я смелости и давай к нему сонному приставать — вряд ли же он против будет? Плечи целую, живот глажу, задницу мну, в трусы полез… А в трусах у него, простите, никакой реакции. То есть эрекции. Хотя я очень старался.       — Серёж…       Гусь наконец от моих домогательств проснулся, зевнул, глаза открыл и на меня удивлённо уставился.       — Давай я тебе отсосу, Серёжа. Только зубы почищу и воды глотну — в горле совсем пересохло.       Деловой такой! А как же страсть и всё такое?       — Да я бы… по-настоящему хотел. Как в прошлый раз.       — Ну… если хочешь, то пожалуйста. Почищусь сейчас, и трахай…       А я ж его член так из кулака и не выпустил — подрачиваю потихоньку. Всё ещё без всякого результата.       — А ты как же? С эрекцией проблемы?       Отсутствие эрекции — не беда, конечно, если он всё равно снизу будет. Но вот сможет ли он кончить?       — Д-да… от этих таблеток такое бывает. В аннотации написано. Импотенция и снижение либидо.       — А у тебя оно снизилось?       Я заволновался, сам не понял почему. Не самая страшная побочка же!       — Ну, получается, снизилось. Вообще ничего не хочется. Даже фантазий не возникает.       — И меня не хочешь?!       А вот тут я конкретно расстроился! Сам от себя не ожидал, что так это заденет. Настолько уже успел привыкнуть к мысли, что Гусь меня хочет, что мне неуютно по-другому!       — Серёженька, я тебя очень люблю!       И чего он улыбается?!       — Но вот хотеть… я сейчас на это вообще не способен. Хорошие таблетки оказались, полезные! Знал бы раньше, что так можно — давно к врачу бы побежал! Если б ещё не тошнота эта…       Как из душа окатило… Это про другое фразочка вообще, но я словно поток ледяной воды на себе почувствовал. Выходит, он только рад избавиться от своего влечения ко мне?..       От гусевских откровений у меня у самого чуть всякое желание не пропало. Скажу прямо: я обиделся! Правда, Макару решил об этом не говорить и никак своё отношение не показывать — всё-таки я не совсем дурак и понимаю, что с моей стороны это чистый эгоизм: я-то ведь не гей и на его чувства ответить всё равно не смогу.       Так что когда он опять мне предложил минет и свою задницу, я сделал над собой усилие и отказался — не хватало ещё лучшего друга в качестве шлюхи использовать! Одно дело, когда он сам хочет, и совсем другое сейчас, когда ему это через силу будет. Я, в конце концов, и подрочить могу… Или к Зойке съездить!