Цена– жизнь

Грейнджер сидела в комнате абсолютно одна. Даже мебели не было. Ни дивана, ни стола, абсолютно ничего. Ничего, кроме зеркала в углу комнаты. Там она и находилась прямо с того момента, как пришла, около трех часов назад, небрежно упав на колени. Сгорбленная спина, понурившаяся голова и отчужденный взгляд, который видела только она в своем отражении. И хорошо, что здесь было темно… Никто не зайдет и не спросит: «Что случилось?». Ни перед кем не нужно будет оправдываться, чего она всегда не любила делать больше всего. Полумрак поглотил её тонкий силуэт. Она сливалась с тьмой. Наспех накинутая мантия да черная пижама, что в тон вторила её душе. С каких пор она стала ассоциировать себя именно с этим цветом? Почему? Раньше само её имя – «Гермиона» кричало, что она — это ярко-красный, горьковатый на вкус грейпфрут, малиновый, обжигающий кожу закат. А сейчас? Как же она ненавидела себя за всё, что сделала. Как вообще могло взбрести в голову сначала обмануть одних, потом другого и в итоге остаться одной? Конечно, у неё были друзья, были хорошие знакомые, однокурсники. Все вокруг улыбались, радовались победе, тому, что выжили. Но в её душе стало пусто. Настолько съедающая и злая атмосфера аурой царила вокруг. Гермиона стала дементором, пока пыталась стать фениксом. Не возродилась. Не получилось. Гриффиндорка медленно провела пальцами по тонкому стеклу. Ненавистное отражение вот уже полгода маячило перед глазами. Сколько бы зеркал она ни перебила и сколько бы ни старалась их игнорировать — всё было тщетно. Казалось, их было миллиард: окна, псише, трюмо, трельяж — зачем столько видов прозрачных «материй»? Да что уж, даже вода выводила из себя. «Предатель» — вновь кричал внутренний голос. Разве она виновата?! Она ничего не сделала! Ничего, из-за чего её можно было возненавидеть. Только пыталась помочь… Всем. Наверное, это и было той самой ошибкой из-за которой Грейнджер оказалась в таком положении. На глаза навернулись слезы, зеркальце под пальцами задрожало, а плечи нервно передернулись, явно не от неприятного холода в комнате. Гермионе было слишком тяжело принять все ужасы войны, которые она успела увидеть. К сожалению, она видела больше остальных. Это и гложило душу, сжимало в кулак сердце, не давая ему биться часто. Она испортилась вся. Не только внутренне, но и внешне. Её красивая фигура превратилась в болезненную худобу. Кости, выпиравшие на бедрах, на ключицах пугали, не говоря уже о позвоночнике, рельеф которого слишком явно выделялся. Её можно было спокойно брать экспонатом для изучения скелетного строения тела для студентов-медиков в маггловских вузах. Некрасивое лицо стало ещё ужаснее: улыбка всегда смотрела вниз, и без того большие глаза, благодаря впалым скулам, казались ещё больше. Её фарфоровая кожа, цвет которой был белее мела, стала сухой и потрескалась от количества грязи и сухости климата во время скитаний. Даже бледные губы, что были истерзаны до крови, посаженные на таком оттенке, казались чересчур розоватыми. Гермиона вновь внимательно осмотрела себя, придирчиво отмечая каждую новую морщинку, появившуюся на коже. Ей всего девятнадцать! А она уже так убита… Гриффиндорка опустила измученный взгляд на свои руки. Её пальцы сильно выделялись на фоне бледности: состриженные под корень ногти, чтобы в приступе паники не было возможности их сгрызть, в кровь изодранная область вокруг них и много-много шрамов от бывших порезов. Нет, она не резалась сама. Никогда. Это было бы уже полным показателем слетевшей кукухи. Эти шрамы из леса, из домов, где она неловко зацеплялась за гвоздь, из… Честно, она не очень помнила всех мест, где получала ранения, так что вспоминать сейчас это — глупо. Девушка подняла покрасневшие глаза вверх, чтобы ещё раз осмотреть себя. Вдруг что-то пропустила. Но она увидела кое-что странное. За спиной… За спиной стоял второй силуэт. Ужасно знакомая фигура, ужасно знакомый омут глаз, с которым она столкнулась в зеркале. Резко повернув голову, Грейнджер чуть не всхлипнула от разочарования, что не умерла где-то там, в полях войны. — Что ты здесь делаешь? — Гермиона смотрела на того, кого секунду назад увидела в отражении рядом с собой. Ей стало страшно. Действительно страшно, потому что если он нашел её здесь, значит действительно искал и хотел найти. По-другому выручай-комната не работает! Малфой победно вздернул подбородок и скинул с платиновых волос черный капюшон своей мантии. Очень интересную обстановку выбрала Золотая девочка, чтобы побыть вне любопытных глаз. Где же кровать? Или хотя бы диван? Неужели, действительно думала, что будет одна? Смешно. — То же, что и ты. — Слизеринский принц медленно растянул губы в ухмылке, бросив взгляд на задранную на её предплечье рубашку. Что-то резко переменилось в его взгляде. Где же… Рука была пуста, лишь кривые буквы мелким шрифтом расположились на месте того, в чем он шел её упрекать. Почему-то в этот раз в полумраке его глаза больше не светились искрами, а губы совсем перестали улыбаться. Ему не было жалко Грейнджер, ему было всё-равно, но ледяное сердце предательски дернулось при виде глупых, наполненных страхом глаз. — Тебя ничего не спасет, Гермиона. Ты знаешь это. Грейнджер нелепо дернулась от звука своего имени. Вот уже полтора года он не называл её так. Как-как? «Аккуратно?» — нет, «без оскорблений?» — нет, «нежно?» — НЕТ. По имени… — Так же, как и тебя. — Гермиона прикрыла глаза, позволяя мраку поглотить её полностью. — Ты знаешь это… *** Воскресенье. Опять. Худший день в неделе. Что может быть ужаснее, чем просыпаться в семь утра по привычке и сидеть в комнате весь день? Да, кажется, только блудить по школе в одиночестве, якобы «слишком скучная», «зануда школы». Все тусовки и абсолютно все воскресные мероприятия проходят мимо. Гермиона бы никогда не призналась об этом кому-то лично, но она жалела. Да, она сама заработала себе такой статус, но совсем не ожидала, что будет настолько тяжело выживать. Холодные стены библиотеки и груда книг, лежащих перед ней каждый день, уже давно надоели. Надоели и те слухи, которые гриффиндорка получала из-за излишней правильности на первых курсах. Сейчас, когда ей было уже семнадцать лет, всё стало по-другому. Ей, как никому другому хотелось отрываться на дискотеках, ходить на свидания, делать запрещенные вещи. Ещё пятый курс всё переменил в её жизни, а будучи на шестом… Помогали только убеждения, что «это не для неё», но и те уже горечью отзывались в груди. «Почему не для неё?!» Грейнджер тяжело вздохнула, потянувшись на кровати. Сегодня она проснулась ещё раньше, чем обычно. На улице шёл ливень, а часы показывали 04:20. Гермиона обожала такую погоду… Благо, дождь в Лондоне был частым явлением. Ей овладело дикое желание побежать на улицу, подставив лицо под тяжёлые капли воды. Как много табу, навешанных в этом мире. Какая разница кто из какой страны, расы, сословия? Всё должно быть не важно. Мерлин сотворил мир, чтобы радоваться. Не должно быть понятий «зло» и «добро», неужели они не могут смешаться воедино? Ведь всем известно, что не бывает никакого добра без зла, притворства и обмана. Дева недовольно нахмурилась. Какие вообще могут быть правила в свободном мире? Это всё — неважно. Гермиона быстро свесила ноги с кровати, сбрасывая тяжёлое одеяло с себя, наспех собрала свою копну волос в шишку. Дождь. Молния. Раскат грома. Гриффиндорка бежит по коридорам, планируя только одно: упасть на землю и выплакать все слезы, что накопились за эту жизнь. Разные носки, желтая пижама с утками и кроссовки. Грейнджер выглядело смешно и как-то непохоже на себя — вечно правильную деву со сдвигом на порядке. Так было. Раньше. Но больше не будет… Поворот направо, поворот налево, длинный коридор… Тяжёлая дверь со скрипом отползла в сторону, позволяя выпрыгнуть на улицу. Холодный ветер обдал лицо, и Гермиона тяжело выдохнула. Теперь дождь с грохотом барабанил не только в окна и по крышам, но и по ней. Как и её сердце, которое бешено барабанило в такт, как бы вторя каплям. Голова вмиг стала мокрой, а шишка, что сползла вниз из-за быстрого бега, распалась, позволяя тяжелым, набравшим воды, кучерявым волосам распасться по плечам. Вельветовая блузка неприятно прилипла к телу, ноги задрожали и дева, наконец-то, осела на колени. В голове роем потекли мысли. Абсолютно разные: от самых плохих, до самых счастливых воспоминаний. Наверное, это называется свободой? — Грейнджер? — Гермиона подняла голову вверх, увидев где-то поодаль темный силуэт. Она сразу его узнала. Голубые глаза сверкнули штормом, платиновые волосы были в идеальном порядке, как и весь костюм слизеринца. Как с иголочки. Ледяной принц… Вот оно — очередное табу, на которое гриффиндорка планировала забить. — Что ты делаешь? — Малфой стремительно приближался ближе, чтобы… помочь? — Совсем чокнулась? Решила сдохнуть от воспаления легких? Гермиона зажмурилась лишь на секунду, когда парень схватил её за руку. Сильный рывок, легкое головокружение, но вокруг тепло. Однозначно. Не так, как в Хогвартсе, но тепло. Грейнджер открыла глаза, осматривая помещение: — Воющая хижина? — Она вопросительно выгнула бровь, внимательно обводя взглядом голые стены. — Да. — Это единственное, что сказал Малфой, прежде чем отойти от гриффиндорки на «безопасное» расстояние к столу. Немного привстав, Грейнджер рассмотрела на нём много бумаг, каких-то вырванных из книг страниц и пару дохлых жаб в углу. — Спасибо? — Гермиона виновато опустила глаза вниз. Она выглядела настолько нелепо, как не выглядела никогда. Что следовало сейчас сказать лучше? «Прости»? А за что извиняться-то? Или, может, «не стоило»? Ну, конечно! Ещё как стоило, она же буквально мокла под дождем, сидя на коленях на холодном и мокром полу. Какая-нибудь пневмония или, может, лихорадка были ей обеспечены сто процентов. — Не надо, — резко прервал поток мыслей Грейнджер слизеринец, зло покосившись на неё. — Ты слишком много и чересчур громко думаешь, у меня аж голова заболела. Не надо меня благодарить, я это сделал не из-за добрых побуждений. Просто ты выглядела так… жалко. — Ладно. — Гермиона закатила глаза, потянувшись в карман за палочкой. Но там её не оказалось. Неужели забыла в комнате? — Не это ищешь? — Малфой хитро ухмыльнулся, размахивая в воздухе её волшебной палочкой. Когда он успел это сделать?! — Отдай. Быстро. А не то… — А не то что? — На его всё ещё детском лице отразилась эмоция гнева. И Драко сделал смелый шаг вперед. — А не то заколдуешь меня? Расскажешь своим друзьям, что я тебя спас, и они закопают меня под гремучей ивой? Не дури, Грейнджер. Ты ничего мне не сделаешь. Ничего! Ты ничтожна. Так же, как и я,– немного грустно добавил Драко, но тут же спрятал свои эмоции и продолжил, но уже на тон громче. — Ты со мной в одной лодке. Пойми уже это наконец! Ты никогда не станешь для своих друзей чем-то важным. Лишь учебником заклинаний, которым они бессовестно пользуются и ничего не дают взамен. Понимаешь? Ты — ничтожество. Когда они научились этому? Они же так молоды. Когда научились ненавидеть и сыпать гневными обвинениями? А главное: кто научил? Неужели сами, не замечая этого, они стали такими злыми. Им грозила война. Над волшебным миром грозила угроза вымирания, а обычные ученики шестого курса уже были настолько жестоки. Она была такой же… Эта встреча — была их первой. Той, с которого началась эта непростая история. Той, где все началось и полетело крахом. — Я смогу кое-что сделать с тобой, Драко. Я научу тебя… любить.