Степень желания

Ильяс дернулся, едва не упав с больничной кушетки, когда Костя выхватил телефон у него из рук. Ил не воспротивился, смиренно сложив руки на коленях. После озвученного диагноза казалось, что это его единственная участь, мириться со всем происходящим. Костя нахмурился, проведя пальцем по экрану телефона и всматриваясь в ужасные картинки, что выдал по запросу его бестолкового племянника интернет-браузер. — Ильяс, ты серьёзно? — вздохнул Костя, стараясь говорить как можно мягче и ласковее. Он уже напугал Ила своей несдержанностью от излишних переживаний. — Искать информацию о болезни в интернете, находясь в, не побоюсь этого слова, лучшей клинике? — А что мне остаётся делать? — голос Ильяса дрогнул, выдавая нервы. Костя положил руку на его плечо, поддерживая и ободряя. Хотя он же и орал во все горло буквально час назад, да так, что в доме дрожали стекла, обвиняя Ильяса в безответственности, безалаберности, дурости и прочих «приятных» вещах. Но сейчас они в клинике, с выписками от онколога, в которых всё подробно расписано и благодаря которым можно избрать наилучшую тактику действий. Впрочем, по дороге к Ильясу Костя уже успел выработать несколько путей решения проблемы и надеялся, что Ил выберет самый разумный из них. Да, болезненный и неприятный, с потерями, но тот, который поможет ему выжить, а не забить в крышку гроба последний гвоздь. Случилось то, о чем предупреждал и чего так сильно боялся Костя. Не справились. Не уберегли. У Ильяса рак. Костю затрясло мелкой дрожью, когда он получил на руки результаты. Всё, что касалось его семьи, всегда проходило сначала через него, а уж потом доходило до самого пациента. Так было и в этот раз: мужчина попросил предоставить ему итог обследований и обмер, увидев на снимке мозга то, чего там быть не должно. От ужаса и нахлынувшего дежавю перехватило дыхание и чуточку закружилась голова. История повторялась. Всё, мать твою, повторялось с ужасающим сходством! А Костя предупреждал, просил, умолял прислушаться к его словам, но толку думать об этом сейчас? Нужно срочно спасать Ильяса, пока не случилась беда! Костя незаметно скосил глаза на сидящего в полном шоке Ильяса, из-за чего на его лице не было ни одной эмоции, и отошёл к окну. Небо сегодня было тяжелым, закрытым кучистыми облаками. Костя прищурился, будто стараясь заглянуть за них. Очень хотелось верить, что где-то за этими облаками есть Марк. И Марк не простит, если его любимый крестник погаснет так же ужасающе и быстротечно, как и он сам когда-то. Ильяс едва вышел из детского ребячества, его смерть будет просто аморальна! Костя тяжело вздохнул и, собравшись с мыслями, подошёл к Ильясу. Тот смотрел перед собой пустым, бесцветным взглядом. То ли от того, что ошарашен, то ли от того, что ни черта не видел. Не спасали даже линзы. — Ильяс, мальчик мой, — он погладил племянника по затылку. — Прости меня. Это всё моя вина, я виноват, что вновь допустил это, но я обязательно всё исправлю, слышишь? Всё будет хорошо! — Какие у меня шансы, Кость? Скажи честно! — Высокие. Гораздо выше, чем у Марка. О… — Костя обернулся на дверь, услышав деликатный стук. — А вот и Александр, онколог. Сейчас он все нам расскажет. В кабинет вошёл высокий мужчина лет пятидесяти с серебрящимися от седины висками. Он серьёзно посмотрел на присутствующих поверх тонких стекол очков и в этом взгляде почувствовался профессионализм. — Здравствуйте, — хрипло поздоровался Ил, с трудом вспомнив основы коммуникации. — Что там у меня… в голове творится? Пожалуйста, я прошу у вас честности. Вопрос решается не только о моей жизни. Ник. У Ильяса был Ник, и от того, что он услышит сейчас, будет зависеть его судьба. Если все плачевно, то нужно улаживать юридические тонкости. Нужно оставить малышу наследство и, что немаловажно, решить вопрос об опеке. Скорее всего, её возьмут Мия и Мирон. Ил знал, что сестра сдержит данное обещание и не бросит Ника. Удивительные вещи творились с Ильясом. Даже сейчас, в столь трудные минуты, он думал не о себе. О сыночке. Ник занимал все мысли Ила. — В голове у вас метастазы, — проговорил онколог и, взяв со стола Кости один из снимков, принялся показывать расположение вторичных опухолей. — Это не так плохо, как могло бы быть, но и ничего хорошего в этом нет. Основной очаг находится на глазах, опухоль злокачественная. Ильясу повезло, думал Костя, что опухоль расположилась не в мозге. Медицина значительно продвинулась вперёд, постепенно появлялось всё больше способов бороться с этой напастью, но, тем не менее, человеческий мозг — штука сложная. Избавиться от основного очага онкологии в голове сложнее, шансы на выживаемость были бы ниже. — Рак глаз наименее распространенная форма онкологического заболевания на моей практике. И одна из самых противных… Да ещё и в такой запущенной форме. Удивительно, что ещё не проявились внешние признаки и не деформировалось глазное яблоко, вероятно, опухоль «идёт» внутрь. Хотя если сделать так… — врач достал из кармана небольшой фонарик и посветил Ильясу в глаза. — То будет видно, что зрачок совсем мутный. Странно, что офтальмолог, которого вы посещали, не обратил на это внимания… — Уволю! — в сердцах прошипел Костя. Онколог вёл себя до безукоризненности профессионально. Никаких упреков в стиле «почему не обратились раньше», всё сдержанно и по делу. Александр попросил Ильяса снять линзы и тот вдруг понял, что назад их не наденет. Не сможет, глаза просто отторгнут инородное тело. Во время осмотра врач расспросил об изменениях в самочувствии. Рассказывая, Ильяс и сам ужаснулся тому, как игнорировал сигналы организма о том, что всё плохо. Он не хотел, чтобы всё получилось так, он не мог и подумать о подобном исходе! Ил был уверен, что всё дело в усталости и стрессе, который он устраивал себе эмоциональными скачками. — Ещё десять лет назад я бы сказал, что шансов сохранить здоровье нет, — вынес вердикт онколог по завершении небольшого осмотра. — Нужно было бы удалять глазные яблоки, но даже это не снизит рисков рецидива… Ильяс побледнел под цвет врачебных халатов и сквозь звон в ушах перестал различать речь. — Так! — рявкнул Костя. — Нечего мне мелкого пугать! Благодарю за разъяснения, можете быть свободны. На сегодня, — подумав, добавил мужчина. — Но лечение племянника я вверю вам. — Польщен. Думаю, о нюансах лечения вам стоит рассказать Ильясу самостоятельно. Оно же разработано вами. — Тобой? — удивлённо переспросил Ильяс, немного отвлекшись от страшных мыслей. За онкологом захлопнулась дверь, снова оставляя их двоих наедине. Нет, конечно, Ильяс знал о научной деятельности Кости, о том, сколько болезней он изучил и даже разработал несколько лекарственных препаратов. От осознания важности того, чем занимается Костя, Ильяса пронизывали трепет и глубокое уважение по отношению к дяде, Ил буквально боготворил его и бесконечно гордился родственной связью. Но он не переставал удивляться способностями человека-оркестра по имени Костя. Как он успевал столько всего? Помимо того, что это прекрасный врач и ученый, Костя не забывал о своих других, не менее важных ролях отца, брата, дяди, дедушки. — Ещё скажи, что ты не знал, — хмыкнул Костя и бессмысленно переложил личную печать с одного места на другое. Ильясу стало стыдно. — Может и знал, но… Забыл. Прости. К тому же это ведь не совсем твоя область… Ты не онколог. Ты генетик, репродуктолог, гинеколог. — Ага. А ещё я любящий муж, который слишком долго не мог смириться со смертью супруга, — Костя сказал это абсолютно ровным голосом, как нечто обыденное, но это, конечно же, было не так. Вот только мужчина совершенно не желал ловить на себе жалостливые взгляды племянника, о чем не постеснялся сообщить: — Ильяс, сердобольная душа, не надо смотреть на меня такими глазками. Я уже не плачу ночами в подушку, — смешок, — всё в порядке. Это необходимо перешагнуть, я справился. — Именно поэтому так никого себе и не нашёл? — Именно поэтому. Я и не искал, мне хватило любви Марка. К тому же, я-то его любить не перестал. И речь не обо мне! — О твоём лечении. — Нет, о твоём. Оно лишь изобретено мною, — Костя значительно поскромничал, употребив слово «лишь». — Я-то здоровее всех вас вместе взятых. Так вот… — Кость, — немного взволнованно перебил Ильяс, — а можно от начала? От истоков?.. Костя всё прекрасно понимал. Ильяс мало что поймёт в сложных медицинских терминах, шаг за шагом описывающих выведение препарата, что сохранит ему жизнь, но ему страшно. Ему отчаянно хочется оттянуть миг, когда прозвучит приговор. Рак — сам по себе припечатывающий к стене диагноз. Ильяс был уверен, что это что-то далёкое, эфемерное, что рак коснётся кого угодно, но не его, а ему повезёт. Видимо, молодость и прозроливость — антонимичные понятия. — Ладно, — согласился Костя, тяжело опускаясь на стул, — от истоков, так от истоков… На самом деле о том, что я должен внести свою лепту в борьбе с раком, я начал думать давно. Очень давно, ещё учась в школе. Корпеть над разработками я начал даже до появления в моей жизни Марка. Я работал над препаратом, который помог бы бороться с раком женской репродуктивной системы. Ты даже не представляешь, чего мне стоили эти исследования и разработки экспериментального лечения! Это было дорого во всех смыслах. Но мне не жаль потраченного времени и денег. Мне жаль всех женщин, которым я дал надежду, а она оказалась напрасной. У меня ничего не получалось, Ильяс, совсем ничего. Я до сих пор чувствую на себе вину за смерти тех женщин, что участвовали в моих экспериментах. Ил поджал губы, смотря на Костю чуть из-под бровей. Наука требует жертв. — Ты не виноват, — тихо произнес Ильяс, сжимая кушетку до скрипа и понимая, что те смерти были нужны для того, чтобы сегодня они свелись к минимуму, — и мы оба это знаем. Они уже были больны, твои эксперименты не ухудшили их участь. Костя только покачал головой, но при этом его лицо не выражало никаких эмоций. Заматерел. — В конце концов я оставил эту идею, — продолжил Костя, — сдвигов не было, спонсоры отказались финансировать проект. К тому же мне поступило более выгодное предложение, а кушать, как понимаешь, хочется всем. А потом появился Марк… Я взял его на содержание, деньги были весьма кстати. И я окончательно выкинул из головы эти мысли. Родилась Мия, я занялся семейной жизнью. Пока как гром среди ясного неба не ударило то, что у Марка рак. Я был в ужасе. Он признался слишком поздно. Уже ничего нельзя было сделать, — отрывистые фразы становились всё более глухими, пока Костя не прервался окончательно. Он рывком схватил бутылку с водой, делая вид, что захотел пить. У Ильяса же все внутренности стянулись узлом, в груди похолодело. Он слышал возможный сценарий своей жизни, ведь всё отличалось только расположением опухоли и сроком её возникновения. У Ильяса она почему-то образовалась раньше, но это едва ли имело значение. — Но почему Марк скрывал болезнь? — спросил Ильяс. — Не думаю, что он делал это целенаправленно. Марк испугался, растерялся и не знал, что ему делать. Он и сам узнал, будучи на третьей стадии, которая очень быстро перетекла в четвертую. Я не хочу расстраивать или пугать тебя рассказами о том, как это всё происходило, Ил. Тебе это ни к чему. После того, как мы похоронили Марка, я не находил себе места. Я должен, я обязан был что-то сделать! И я снова взялся за изучение раковых опухолей. Тогда у меня было достаточно денег, чтобы финансировать исследование самостоятельно, за плечами у меня уже было несколько прибыльных патентов. Было ли мне проще? Нет. Но у меня было больше мотивации. Долгие годы работы, проб и ошибок и… У меня всё получилось. Чуть позже выяснилось и то, что оно по своей сути почти универсально и может справиться с разными видами новообразований. Но не со всеми, — уточнил Костя. — Лекарство работает на любой, кроме совсем уж предсмертной, стадии заболевания. — Но почему же люди продолжают умирать от рака? Почему, если ты нашёл решение? — Потому что некоторые осложнения несовместимы с жизнью. И, к тому же, данный препарат имеет слишком высокую цену, чтобы его могли позволить себе все нуждающиеся. — И сколько же это стоит? Костя посмотрел на Ильяса, как на Ника, когда тот в очередной раз спрашивал, почему вода мокрая, а небо звездное. — Тебе-то какая разница? — вздохнул мужчина. — Ты всё время заводишь разговор не в ту степь, я никак не могу перейти к сути. — Сути того, что мне требуется этот препарат, верно? Но если цена столь неподъемная, то что же делать… — Заголять и бегать! Ил! Хватит дурь пороть, никто не возьмёт с тебя ни копейки, и пока я жив и имею право пользоваться своими привилегиями, я буду это делать! — Но это нечестно. Нечестно по отношению к другим людям, от которых я мало чем отличаюсь. — Нечестно, — согласился Костя, — но своя рубашка всегда ближе к телу, Ильяс. И сейчас меня заботишь ты, а не другие. Подумай, пожалуйста, о своём ребёнке. Ты хочешь оставить его без отца? Ил прикрыл глаза. Что тут думать? Конечно же нет! Но дело было не только в Нике. Ильясу в принципе не хотелось умирать. На него шквалом свалилось осознание, что он ничего не успел в этой жизни. Вдруг захотелось всего и сразу: и работы, и развлечений, и радости, и слез. Ильяс стерпит что угодно, лишь бы жить. Лишь бы не умирать. — Ты же понимаешь, что никакого Питера теперь не предвидится? — Костя вывел Ильяса из задумчивости. — Понимаю, — тихо ответил он. — И, надеюсь, ты не начнешь брыкаться против лечения? Уговоры, знаешь ли, тоже отнимают много сил. — Нет. Я согласен. Если нужно что-то подписать, то я прямо сейчас… — Подписывать мы всё будем потом. Ил, ты слишком затянул и должен понимать, что лечение не будет легким, потому что опухоль растёт. Будут последствия, величину которых не могу представить даже я. Но ты должен бороться. С болью, со сложностями, иногда даже с собственным организмом. Будь готов ко всему. — Я буду, да… — Пообещай мне, Ил. Пообещай, что начнешь лечиться, что будешь выполнять все рекомендации врачей и не отступишь. Пообещай! Только не так, как четыре года назад, когда ты клялся и божился, что будешь следить за онкомаркерами, а в итоге забил на это дело! — Я не думал, что… — В этом и проблема. Ты ни о чем не думал, Ильяс. И от тебя я ожидал этого меньше всего! Ты же такой умный, такой ответственный! От упреков Костя становилось ещё хуже. Ильяс был готов порвать себя на части самостоятельно. Плевать на боль, плевать на плохое самочувствие, плевать на всё, лишь бы уцепиться за жизнь! И Ник… Боже, Ник. Он не заслуживает такой муки. Ил знал, что малыш не сможет жить без него. Всю жизнь папа был рядом, папа ближе всех. Он слишком мал для того, чтобы пожинать плоды отцовской безответственности. Костя отвлёкся на телефонный звонок. Звонила Мия, весёлый щебет который Ильяс слышал сквозь динамик. Она рассказывала кратко, но обо всём: о том, что Мира научилась переворачиваться и теперь катается по всему дивану; что Мирон помогает с переездом маме и, стараясь успеть везде, почти перестал спать; что сама Мия начала понемногу работать удалённо; и, конечно же, что все они очень скучают по Косте. По мере её рассказа выражение лица Кости становилось всё мягче. Их диалог длился всего пятнадцать минут, но Мия, сама того не зная, сумела снять с отца напряжение. — Езжай домой, Ильяс, — немного устало проговорил Костя, — только не садись за руль сам. — Не сяду, конечно. Я же без линз, не вижу ничего. — Ты и в линзах не сильно много видел. Право рассказать обо всем родителям оставляю за тобой. Чёрт! Родители! Ил замер на кушетке, представив мамино и папино лица. Это же как нож в спину… Домой Ильяс вернулся с мутной головой. То ли метастазы давили на какие-то важные области мозга, то ли, как он и сказал Яну, прогрессировала тупость. Сегодня Ил решил ничего не говорить. Ему нужно время, чтобы всё обдумать и подобрать нужные слова. Оглушительные вопли Ильяс услышал ещё со двора. Внутри дома что-то грохнуло, а затем с визгами выбежала Мила, помчавшись прямо по клумбам. За ней, как пробка от шампанского, устремился Артем. Он, не стесняясь в выражениях, орал не совсем благим матом. — Пап! — прокричал Ян, скачком преодолевая ступени. — Пап, ну не надо, папа, оставь её в покое! Обескураженный Ильяс застыл на месте, не зная, куда ему податься. То ли помочь Яну и расцепить Артема и Милу и разбираться уже на месте, то ли для начала узнать хоть какие-то вводные данные. Но вопрос отпал сам собой, когда на крыльцо вышел взволнованный скандалом Ник. Ил поспешил к сыну, заметив, что тот совсем босой, на ногах у него не было ни обуви, ни даже носочков. — Привет, — парень подхватил ребёнка на руки, но Ник лишь рассеянно кивнул отцу головой, вытянув шею и пытаясь заглянуть за угол дома, где в криках смешались голова. — Пойдем в дом? Прохладно как-то. — Нет, пап, в дом не надо! — сбивчиво заговорил Ник и показал пальцем на задний двор. — Нам надо туда. — Зачем? — К Миле. Деда сказал, что убьёт её. Пойдём скорее, пап! — Ник едва ли не плакал, напуганный, приняв всё за чистую монету. Это было совсем некстати. — Никто никого не убьёт, малыш. — Но он сказал так! — Дедушка просто злится. А когда человек злится, то не совсем следит за тем, что говорит. Ну, это же твой любимый дедушка. Разве он может кого-то обидеть? Ник, зайчик, дома кто-нибудь есть? — Никого. — Плохо. Ильяс занёс Ника в дом, думая, что же ему делать. Первым делом стоило закрыть окна, чтобы усилившиеся крики ругани не напугали Ника ещё больше. Ил обернулся, закрывая окно, и увидел большие глаза сына с дрожащими от слез бликами. Неудивительно, что он разволновался. Ильяс тщательно оберегал своего ребёнка от скандалов, а тут такая осечка… Что же случилось? — Хочешь порисовать? — спросил Ил, стараясь отвлечь внимание Ника, но тот помотал головой и шмыгнул носом, продолжив смотреть на окна. — Нет? А поиграть в пластилин? Тоже нет… Ладно. Тогда давай просто посидим. Иди к папе. Ильясу и самому было неспокойно, но показывать это Нику было нельзя. Он гладил сына по волосам и пытался расспросить о прогулке с Яном, но тот только мычал. Возвращение Вики пришлось как нельзя кстати. Домой она вошла с такими же круглыми, как у Ника, глазами и растерянно указала куда-то позади себя: — А там… Там что?.. — Сейчас и узнаем, — Ильяс кивнул ей на Ника, прося присмотреть и вышел. Вика ловко увлекла малыша его любимой игрушкой, тем самым плюшевым тигром, что подарил Инга. Ник подтянул мягкую зверюгу за длинный хвост и прижал к груди, обеспокоенно смотря папе в спину. Артем и Мила к тому времени успокоились. Точнее, были насильно разведены Яном. Он, бросив попытки перекричать и достучаться до родственников, просто-напросто закинул Камиллу себе на плечо и понёс в противоположную от отца сторону. — Ты даже не понимаешь, о чем говоришь! — кричала Мила. — Ты! — удар кулаками по спине достался Яну, как попавшему под горячую руку. — Не! Понимаешь! — Мне достаточно увиденного, чтобы понять, и я не намерен терпеть возле своей семьи конченных идиотов! — не уступал Артем. — Перестаньте! — рявкнул Ян, унося Милу прочь. Артем так и остался стоять во дворе, бессильно смотря по сторонам. Заметив Ильяса, он виновато отвёл глаза и сжал губы. В итоге нервы не сдали окончательно и, закинув голову назад, он крикнул куда-то в небо: — Сука! Это не адресовывалось никому конкретно. Артем злился на сложившуюся ситуацию, где ни на что не мог повлиять. Миле давно уже не шестнадцать, воспитанию она не поддается, но ведь всё, что делал Артем — всё ради её благополучия! Ильяс помнил о больном сердце отца, но разозлиться на Милу, которая могла бы и поумерить пыл, у него не получалось. У Артема очень взрывной нрав. — Пап, как ты себя чувствуешь? Артем раздраженно зыркнул на сына. После начавшихся проблем со здоровьем он довольно болезненно реагировал на заботу о себе, воспринимая её в штыки. С какой-то стороны Ильяс мог его понять: папа привык быть для семьи этаким несгибаемым щитом, выполнять все прихоти и следить за благополучием, а теперь те, кого Артем кормил с ложки, пытаются засунуть таблетки в него. — Ил, я не стеклянный! Всё со мной нормально! — психовал Артем. — Хорошо, — парень пожал плечами. — Дико извиняюсь за этот дурацкий вопрос и за то, что так беспокоюсь за тебя. Артем тяжело вздохнул и устало потёр виски. — Извини, Ил. Я пойду, наверное, чтобы ещё кто-нибудь не попал под раздачу. Ник в порядке? Кажется, я его напугал. Ник не был в порядке, но Ильяс кивнул. Ник забудет об этом происшествии уже завтра, а папа будет корить себя за случившееся очень долго, если узнает о слезах любимого внука. Ильяс не видел, но слышал, как отец сел в машину и завёл мотор, уезжая. Ему нужно проветрить голову, главное, чтобы не натворил глупостей. Ил нашёл Яна и Милу на крыльце дома. Те сидели на ступенях, Ян что-то втолковывал Миле, но она отмахивалась от него, как от назойливой мухи. Ил осторожно присел рядом, надеясь, что его всё-таки посвятят в суть конфликта. На вопрос: «Что у вас случилось?», Ян только тряхнул волосами, пытаясь вернуть им прежний приличный вид, и фыркнул. — Твой начальник, вот что у нас случилось. Точнее, у неё, — Ян указал на хмурую Милу. Та не стерпела. — Иди отсюда! — прикрикнула она. — Будет ещё меня учить жизни человек, который вытирал сопли моими колготками и ел мою помаду! — Ой, да пожалуйста, — Ян демонстративно закатил глаза. — Сидите тут вдвоем, как два дурака. — Всем умным — на выход! — рявкнула Камилла. — Ил, тебя это тоже касается, если собираешься умничать! Ян ушёл, но Ильяс не двинулся с места. Они остались вдвоём. Вечерело. На плечи опустилась безветренная прохлада, в ветвях деревьев зашевелились какие-то птицы, устраиваясь поудобнее. Мила, положив подбородок на колени, смотрела прямо перед собой и почти не моргала. О чем она думала, что её разрывало? — Я опять всё сделала не так, да? — спросила Камилла. — Нет, — ответил Ильяс, не уточняя, что именно. Мила находилась в таком настроении, что ей требовались поддержка и согласие с каждым её словом, а не расспросы, чтобы восстановить душевный баланс. С ней всегда было сложновато, действовать приходилось осторожно. Милу нельзя было просто обнять, как остальных, а все ласковые слова и комплименты от родных она воспринимала довольно прохладно. — Да ладно тебе, хуже уже всё равно ничего не скажешь. Я всегда всё делаю не так, всегда не как вы. Поэтому вы и живёте все вместе, вы всегда рядом, а я одна… Потому что я совсем другая. — Ты наша, Мила. Родная, любимая и самая особенная на свете, — Ильяс аккуратно, ненавязчиво взял Милу за руку. Внутренне он ждал того, что та вытащит ладонь, но Камилла только посмотрела куда-то на небо. — И именно за то, что я такая «особенная» я не заслуживаю хотя бы капельку внимания? Внимания от того человека, что мне хоть каплю симпатичен, а не тех людей, что сливаются между собой в неразличимую массу. Постепенно до Ильяса стало доходить. Слова Яна, участившиеся визиты Милы в редакцию и слегка дебильноватое выражение лица Олега после её ухода. Короткое откровение Камиллы окончательно проставило точки над i. — Это Олег, да? Папа раскричался из-за него? — В общем и целом… Я сама виновата. Не нужно было соглашаться, чтобы он подвез меня сюда. — Брось. Ни в чем ты не виновата. Во взгляде Милы было слишком много всего и одновременно пусто. Про такой говорили «нечитаемый», но Ильясу отчего-то стало так обидно и грустно за тётю, что захотелось бросить все силы, но убедить её в том, что она самая лучшая. Она заслуживает счастья, такого, какого хочется ей самой, даже если Артёму оно покажется ненастоящим. — Мила, ты взрослая женщина. И ты сама вправе решать, с кем тебе встречаться и делить постель. Папа хочет тебе лучшего, ты же его единственная девочка, но его слово не должно быть решающим. — Знаю, но… Но расстраиваюсь всякий раз, как наши мнения расходятся. Да и Олег… Мы не встречаемся, Ил. Просто мне показалось, что я могла бы… Что мы… Неважно. Это всё неважно. Потому что ни один мужчина на свете не стоит нервов Артема. — Говоришь так, словно он Господь-Бог, а не наш отец. — Это для тебя он всего лишь «наш отец», потому что ты не разлучался с ним с рождения, ты ему родной. Для тебя папина любовь и ощущение семьи естественны, а для меня… Для меня Артем стал спасением. Он взял нас с Майей к себе, подарил дом, семью, любовь. Как ещё я должна говорить о нём? Мне за всю жизнь не искупить долг перед ним. Теперь виноватым почувствовал себя и Ильяс. За то, что ему всё досталось так легко: и семья, и любовь, и устроенность в жизни. А ведь всем остальным Разумовским пришлось пройти через персональный ад. Ильясу просто повезло родиться в нужное время у нужных людей. Он повернулся к Миле, боясь увидеть слезы на её щеках, но та не выражала совсем никаких эмоций. Однако и равнодушием это назвать было нельзя. Какой-то новый, неизведанный Ильясом уровень чувств, понять который у него не получалось. — У меня было три семьи, Ильяс. Три. И сегодня нет ни одной из них, представляешь? Наверное, это одна из самых жутких вещей из тех, что со мной случались. Сначала умерли мои родные мама с папой, которых я даже не помню. Это… Ужасно. Мало того, что я не могу оплакать своё горе, как Майя, потому что не понимаю, по ком именно скорблю, но больно мне от этого не меньше. Так это ещё и несправедливо по отношению к ним. Они умерли, — повторила Мила, и тогда Ильяс заметил, как она поскребла ногтями по ступени, — и я попала к Марку с Костей. Мне не было с ними плохо, но, черт… Сначала мы жили с Костей, потом ушли, а потом снова вернулись. До сих пор помню, как у меня кружилась голова от страха того, что всё снова может сломаться. Была у Марка такая идиотская привычка — разворачиваться и уходить с чемоданом и ребёнком подмышкой, если что-то шло не так. Ильяс впервые слышал от Милы такие откровения. Она быстро взглянула на него, оценивая, не переборщила ли с болтливостью. — А потом я стала жить с Майей и Артемом. Тогда я была невероятно счастливым ребёнком. Да и чего мне не быть счастливой? Они возились со мной столько, сколько не каждый родитель будет возиться с родным. Меня любили и я это чувствовала. Я была уверена в завтрашнем дне, в себе, в новообретенных маме и папе. Мне было хорошо. Даже после их развода, — голос Милы предательски дрогнул, выдавая, как глубоко это отпечаталось в ней, — Артем не оставил нас. Я всё ещё была его маленькой, любимой и родной девочкой, перед которой он продолжил исполнять родительские обязательства. О… — вдруг Камилла засмеялась, поймав на себе взгляд Ила. — Ильяс, милый, не надо так на меня смотреть. — Как? — он моргнул и на всякий случай ощупал свое лицо, чтобы привести его в порядок хотя бы пальцами. — Жалостливо. В жизни много дерьма, но со мной она обошлась не самым несправедливым образом. Я не несчастна. И рассказала это не для того, чтобы ты меня жалел, мне от твоей жалости ни жарко, ни холодно. — Вот так проявляй к тебе сочувствие, — проворчал Ильяс. — Я хотела, чтобы ты понял, что я имею в виду. Я очень, очень сильно люблю и ценю Майю и Артема. Поэтому я так расстроилась. — А… Из-за чего именно разозлился папа? — Ему не нравится, что Олег старше меня на 12 лет. И ему кажется, что он обидит меня, а я совсем не разбираюсь в людях. Но… Но даже если его суждения окажутся правдивыми и Олег мудак… — Он нормальный, — перебил её Ильяс, хорошо знавший своего начальника, — да и ты сама кого хочешь обидишь. — …то почему вам с Яном можно связываться с мудаками, а мне нет? Я терпеть не могу твоего Ингу, но я же… — Да ты и не терпишь, — фыркнул парень. — Он с завидной регулярностью жалуется на то, что ты ему то лобовое стекло помадой испачкаешь, то стул из-под него на работе вытащишь, то ещё что-нибудь. Он уже вздрагивает, когда ты приходишь в офис. — Заслужил. Мудак, мудак, мудак. — Ну, — Ил задумчиво почесал затылок, — он подарил Нику тигра. А ещё сказал, что раскаивается. — А ты и развесил уши! Только не говори, что повелся. Опять вернешься в Питер поникший, разбитый и в соплях. — Да ладно! Когда это я сопли распускал? Мне не до того! — Морально — постоянно. И, раз уж заговорили о Питере, — Камилла вспомнила о насущном, — не пора ли нам собираться домой? — О… Ильяс не знал, как сказать, что ему уже никуда не надо собираться. Он коснулся своей бестолковой головы кончиками пальцев, вспомнив об опухоли. Именно она давила на глаза, вызывая боль и настолько сильную расфокусировку, что даже лицо сидящей рядом Милы расплывалось. Слова упорно не подбирались, но раскрыть правду рано или поздно придётся. — Не знаю, — не собрался с силами Ильяс и ещё сильнее закрылся в себе. — Как это «не знаю»? Если ты надумал остаться, то так и скажи. Я не буду тебя ждать и поеду одна. — Прости, Мил, я не могу сказать ничего конкретного. Но ты езжай, не жди. Ильяс не успел встать со ступеней, как из дома раздался вопль: — Ильяс! — орал Ян. — Гадский ты гад! Ильясу захотелось развернуться и уйти к воротам, а ещё лучше за них, чтобы не нарваться на очередное выяснение отношений, но пришлось все-таки идти к Яну. Он стоял в прихожей, возмущенно потрясывая левым кроссовком. — Что это?! — Смею предположить, что обувь, — ответил Ил. — Да! Моя обувь, моя белая прекрасная обувь, которая стояла на моей полке! Пока там почему-то не оказались твои ботинки! — Извини. — Нет бы извинился, так ты!.. А? Что? — Извини, говорю. Внимательность совсем рассеялась. И, кажется, перед вашей с Ником прогулкой ты хотел поговорить со мной. Давай сейчас, пока я не ушёл укладывать Ника. — А… Да. Хотел спросить, когда вы уезжаете. Ильяс вздохнул. Он врал на каждом шагу, вынужденный пойти на это из-за того, что не находил нужных слов. После визита к Косте Ил был опустошен настолько, что эмоций уже не осталось. Завтра утром он ужаснется тому, что находится на волоске от смерти и обязательно побьется головой о подушку, а сейчас хотелось только закрыть больные глаза и провалиться в черноту без снов и мыслей. — Не знаю, — парень покачал головой. — Вот как, — удивился Ян, — что-то изменилось? — Да, — довольно флегматично отозвался Ильяс. — Нику здесь лучше. Пусть побудет с семьёй подольше. — Тогда я был бы рад, если бы вы поприсутствовали… Ник никогда не видел вживую, да и я… В общем, вот, — устав мямлить, Ян протянул брату два билета. — Если захочешь, приходи. Если нет, то просто выброси свой билет, а Ника отпусти с родителями. Ты же отпустишь его? Ил покрутил билеты в руках. Ян приглашал посмотреть на его дебют, до которого оставалось совсем немного времени. Это не самые крупные соревнования, пока только отборочные, но очень важные для Яна. — Ты не сможешь достать ещё один билет? — спросил Ил, бережно убирая билеты. — Смогу, но тебе зачем? — Инге. Если ты не против. Ян не стал задавать лишних вопросов, только кивнул. А Ил и рад, что не придётся объясняться. Ник спал в гостиной, заботливо укрытый пледом. Ил улыбнулся, видя, что сын не расстаётся с тигром. Ник умудрился использовать его как подушку, положив на игрушку вихрастую голову, а ручками обнимал длинный хвост. Ильяс подошёл к дивану и, присев, нежно поцеловал ребёнка в лоб. С Ником не хотелось расставаться как никогда сильно, каждая проведенная с сыном секундочка отзывалась особой остротой. Им не надышаться. — Я сделаю всё, чтобы мы были рядом, — прошептал Ильяс, укладывая голову рядом и рассматривая лицо Ника. Как можно быть таким идеальным? В нём нет ни единого несовершенства. — Я буду очень стараться, малыш, очень. Ради тебя я готов даже взобраться на Эверест. Но если вдруг у меня не получится… — от такой перспективы поперёк горла встал ком. — Если у меня не получится, я хочу, чтобы ты рос сильным и самодостаточным мальчиком. Чтобы ты никогда ни в ком не нуждался и ни от кого не зависел. У тебя есть ты сам, Ник. Это уже огромное счастье. Потому что ты и есть само счастье. Ильяс прикрыл глаза, размышляя. Вот как выглядит цена жизни. Чтобы появилась эта, пришлось поставить под угрозу свою. Все эти три года Ил ждал. Ждал, что всё наладится. И мечтал. О многом мечтал, о простом и сложном: что у Ника наладится сон и он наконец-то сможет выспаться, что получит свой многострадальный диплом и устроится на хорошую работу, что снова влюбится до умопомрачения, что полетает по всему земному шару и посмотрит мир, что доведёт себя до идеального совершенства. А сегодня вдруг понял: все эти стремительные, быстротечные дни не несли его через тропы времени к достижению мечт. Они, как бомба, тихо тикали, ведя обратный отсчет до неизбежного. Оправдывала ли цель средства? Глаза распахнулись, мутный взгляд сам собой устремился вперёд, приковываясь к ребёнку. Да. Однозначно да. *** За завтраком Ильяс поймал уже третий косой взгляд матери, но ничего не мог с собой сделать. Еда на тарелке так и осталась нетронутой, запихнуть в себя не получилось ни крошки. Всё усугблялось тем, что это было не в первый раз. Единственное, что спасало Ильяса, так это Ник, который в то утро немного вредничал и льнул только к отцу. — Иди ко мне, — Майя позвала надувшегося как мышь на крупу Ника, — дай папе поесть. — Нет, — Ник капризно прижался к руке Ильяса, — я хочу с папочкой. — Папочка тоже хочет есть, но отвлекается на то, как ты хнычешь. Ну, Ник. Нельзя оставлять его голодным. Давай, иди сюда. Или позовём дедушку? Побудешь с дедушкой? — Деда спит. Артем вернулся домой очень поздно, около трех часов ночи Ильяс услышал, как хлопнула дверь. Но он хотя бы вернулся и можно было выдохнуть с облегчением, что отец ни во что не вляпался. — Разбудим! — с энтузиазмом пообещала Майя. — Или попросим Яна поиграть с тобой после работы, м? Ник, что ты хочешь? Ил хмыкнул. Когда они с Яном были детьми, мама так с ними не возилась, а за капризы за столом обещала дать ложкой по лбу. Обещание никогда не исполнялось, но произносилось таким тоном, что близнецы безоговорочно верили. — Мам, не надо, я не так уж голоден. Пусть сидит со мной, раз хочет. — А ты хоть когда-нибудь бываешь голоден? Ил, ты сдурел? Ты когда в последний раз нормально ел? — У меня немного сбились биортимы, — Ил нес какую-то ахинею, придуманную на ходу, — поэтому есть я захочу где-то через пару часов и обязательно поем. Ой. Кажется, тебе всё же придётся взять Ника. Ил торопливо встал из-за стола и вышел во двор, по пути отвечая на телефонный звонок. Звонил Инга. — Доброе утро, — его голос был чуть сонным, но удивлённым. Ил грустно улыбнулся, понимая, что из-за болезни лишается и этого. — Я увидел пропущенный. Извини, что не ответил сразу. Заспался. — Какие планы на следующие выходные? — Ильяс спросил сразу, без прелюдий. — Никаких! — поспешно воскликнул Инга. — Абсолютно никаких! — Хорошо. Хотел предложить присоединиться к нашему с Нику досугом, он соскучился по тебе и будет рад. — Конечно! — судя по шуму на фоне, Инга принялся скакать по квартире, будто Ил предложил встретиться прямо сейчас и сборы не терпели отлагательств. — У вас уже есть план действий или мы что-нибудь придумаем вместе? Слушай, а что мне купить Нику? Я не могу заявиться с пустыми руками! Так, какой цвет ему нравится больше всего? Ил, а тебе? Ну, я не про цвет, какой тебе-то нравится я знаю. Но… Может, ты тоже хотел бы себе что-нибудь? Что мне принести тебе? А? Ил? Ты здесь? Ил? Ильяс внимательно слушал словесный поток друга, не зная, смеяться ему или плакать. — Мы пойдем смотреть на соревнования Яна, — сказал Ильяс, проигнорировав все вопросы Инги, — тебе билет тоже достали. А потом погуляем по парку. Присоединяйся. Планы Ильяса были несколько обширнее, чем он обрисовал их Инге, только ему об этом знать необязательно. Ил или исполнит их сейчас, превратив ночные сны в реальность, или так и оставит их несбыточной мечтой. А, как выяснилось, времени мечтать впустую у него нет. Убедившись, что дома спокойно и Ник отпустит папу на пару часиков, Ильяс стал собираться на консультацию к онкологу. Сегодня ему предоставят точный план лечения и прогноз, стоит ли оно вообще того. Может, даже Костино супер-лечение бессильно. До клиники Ил добирался на такси. Как и предполагал, носить линзы он уже не мог, те банально не вставлялись, а очков у него не было. Без линз передвигаться и не сбивать столбы было проблематично, почти всё вокруг смешивалось в неоднородную кашу. Дверь в кабинет онколога была чуть приоткрыта. Ильяс собирался постучаться, но, услышав голос Кости, отдёрнул кулак. — Перед вами стоит конкретная задача. Придерживайте непрошенные советы при себе, — холодно произнес Костя. — Мои советы не могут быть непрошенными, я специалист в этой области. Прошу вас, давайте не будем столь радикальны! — с надрывом воскликнул Александр, да так, что у Ильяса пробежали мурашки. — Вы же знаете, что ваш препарат имеет очень мощные побочные действия и необратимые последствия! — Этот препарат не даст Ильясу умереть. Остальное меня не волнует. — Давайте попробуем более традиционные методы, прошу вас, дайте ему хотя бы шанс сохранить себя! Вы не сказали парню всей правды и не оставили выбора, но нужна ли ему будет такая жизнь? — У него БУДЕТ эта жизнь! — прошипел Костя. — У нас нет времени проверять, помогут ли традиционные методы. С кого мне спросить в случае неудачи, а? Тебя, что ли, за ним в гроб отправить? — Из-за вашего препарата Ильяс потеряет память, потеряет свою личность. Ещё ни один пациент, прошедший такое лечение, не избежал этой участи. Вы не видели этих людей после. А я видел. Это психологически сломанные, потерянные… — Хватит! — взревел Костя. — Если бы я знал наверняка, что ему поможет обычное лечение, я не стал бы открывать этот ларец пандоры, но всё запущено настолько, что теперь я уверен лишь в том, что создал сам! Мне нужно спасти его, понимаешь? Ты понимаешь меня? Ты же тоже, блять, отец! — Но этот препарат только для самых, самых крайних случаев. — Ильяс УЖЕ в этом случае, ты знаешь это лучше меня. Я не стану рисковать им. И пусть меня возненавидит вся семья за то, что он не вспомнит даже своего имени, но он будет жив. А с остальным мы разберёмся потом. — Это не гуманно. Лекарство вышло на рынки, да, но оно требует доработки, которые активно ведутся. Нужно ещё хотя бы пару лет… — Нет у Ильяса этих лет, нет! Гуманность… Разве же твое предложение более гуманно? Ты предложил удаление глазных яблок. — Лишь в том случае, если мой способ лечения не будет помогать Ильясу. — И опухоль разрастется так, что выйдет за пределы глаз, да? Он уже ничего не видит, а ты хочешь оставить его слепым навечно. И кто из нас больший мясник? Думаешь, лучше всю жизнь провести в темноте, чем без памяти? Ильяс не выдержал. Слушать о себе в третьем лице стало так невыносимо, что он распахнул эту чертову дверь на всю, не сдерживая своего гневного недовольства. Он не позволит решать за себя. Этот выбор Ильяс должен сделать сам, даже если в конечном итоге он приведёт совсем не к тому результату, который планировался изначально, а затянет на шее петлю.