Степень желания

Последние тренировочные дни были столь насыщены, что Ян и Вика засыпали друг на друге, едва добравшись до дома. Они работали не покладая рук, оттачивая до блеска всё, что у них не получалось раньше. В конце концов им удалось добиться красивой синхронности, а Ян поборол свой страх при исполнении поддержки. — Это я должна бояться, а не ты, — смеялась Вика, — мне же падать с высоты. — Но ты какого-то черта не боишься абсолютно. — Не боюсь, — соглашалась девушка, смотря на Яна так, что разве что сердечки в глазах не мерцали, — потому что я уверена в тебе. В день икс Ян нервничал так, что подскочил в пять утра. Вместе с ним не спал и Арсений, переживающий не меньше. Ради этого дня он за месяц закупился валерьянкой и пустырником, зная, что иначе придётся держать дергающийся глаз рукой. Кроме спортивных пар в этот день выступали и мужчины, а, значит, тренер проведёт на соревновательном льду весь день, разрываясь на два рабочих штаба и всех подопечных. Спортсмены — это почти то же самое, что дети. Каждого нужно ободрить, поддержать и сказать напутственное слово перед выходом. В свою бытность фигуристом Арсений думал, что все шишки в виде волнений достаются тому, кто демонстрирует свои умения на катке, но теперь он понимал, что тренера задевает не меньше. Ян был непривычно молчалив. Он не возмутился даже тогда, когда Вика, занимаясь его волосами, нечаянно дернула за прядь. Ян лишь поморщился, не растрачивая силы на возмущения, и снова уставился в зеркало. Хорошо, думал он, что в здании соревновательной арены есть не только раздельные раздевалки, но и небольшие помещения, где, при желании, пары могли располагаться вместе. — Думаешь, нам стоило пригласить для этого профессионала? — спросила Вика, красноречиво пропуская волосы Яна сквозь пальцы. — Не думаю. У тебя прекрасно получается, продолжай. — Я только что чуть не оторвала тебе прядь волос. — Но не оторвала же, — Ян пожал плечами. — Ничего страшного. Ты же Ване много лет помогала со сборами перед выходом. Со мной разве не справишься? — У Вани волосы совсем короткие, там два раза плюнуть, и готово. А тебе по красоте надо… Ян снова замолчал. Если он начнёт загоняться ещё и по поводу внешнего вида, то точно сойдет с ума. Он мысленно прокручивал составляющие короткой программы, убеждаясь, что ничего не забыл. И анализировал, пытаясь спрогнозировать, сколько баллов они получат, какое место займут. Ян снова и снова прокручивал слабые и сильные места их пары, лихорадочно соображая, как бы им закрыть имеющиеся прорехи, а достоинства подчеркнуть. Он так увлекся, что даже не заметил, как Вика оставила его и отошла к зеркалу рядом. Ян очнулся лишь в момент, когда понял, что слишком долго не чувствует ничьих пальцев у себя на голове. Он бросил быстрый взгляд на отражение — красиво — и подошёл к Вике. Его благоверная старательно мазала чем-то по нижнему веку, добавляя блеска. Сверкала Вика почти вся, акцентов в макияже было достаточно, но при этом их не было слишком много, чтобы вызвать ощущение перебора. — Ух ты! — выдохнул Ян, обнимая Вику за талию и мягко поворачивая к себе. — Красиво. А мне такое надо? Ну, чтобы мы сочетались. Вика немного прищурилась, всматриваясь в Яна. Ему не нужны дополнительные усилия, чтобы быть красивым. Ровная кожа сияла здоровьем, губам хватало цвета от природы, а глаза были подведены совсем чуть-чуть, для яркости и более впечатляющего эффекта от появления Яна на льду, о чём он так переживал. Ян как кукла. Самая прекрасная кукла из редкой коллекции дотошного коллекционера. — Ты сияешь сам по себе, — Вика высказала свою мысль вслух, — но если хочешь, то можем сделать так… — девушка невесомо коснулась сияющих теней мизинцем и нежно провела им под бровью Яна. Тот улыбнулся. Суть-то заключалась не в блестках, а в их схожести с Викой. — Ян, о чем ты мечтал в детстве? — задала неожиданный вопрос Вика. — О мире во всем мире, — не задумавшись ни на секунду, ответил парень. — О, не сомневаюсь. Но я имела в виду немножечко другое, о чем ты мечтал для себя? Кем ты хотел стать? — Кем хотел, тот и есть, — Ян провел рукой по груди, получая тактильное удовольствие от ткани нового костюма. К вопросу о выборе костюма он всегда подходил очень ответственно, опираясь на собственные вкусы, но при этом прислушиваясь к рекомендациям. На профессиональные умения внешний вид, конечно, не влиял, но на общую картинку очень даже. Ян считал, что смотреть выступление фигуриста, попавшего в образ своей программы куда приятнее. — А если бы в твоей жизни не было фигурного катания, если бы не зацепило? Только не начинай плести о работе переводчика, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не поверить в это. Ян улыбнулся. Верно. Владение языками для него не более, чем интересный и очень приятный бонус по жизни, но он никогда не собирался связывать с этим профессию. Он призадумался, пытаясь вспомнить, чего желал в детстве. — Думаю, я всё равно работал бы на публику, — ответил Ян после некоторых размышлений, — мне нравится. Может, сфера кино, сцены или моделинга. Мама бы сейчас сказала, что я нарцисс, — он засмеялся, — но я ничего не могу поделать с желанием быть на виду. Ну, зачем сидеть в тени, если можно показать себя всему миру? Сейчас, когда я вернулся в фигурное катание и меня снова закружили съемки, интервью и ко мне вновь начали проявлять внимание, у меня будто серая пелена с глаз упала и всё стало таким ярким, насыщенным. — Тебе грешно оставаться в тени. Ян рассказывал о своих мечтах с таким энтузиазмом, словно был готов помчаться воплощать их в жизнь прямо сейчас. Вике это нравилось. — Здорово, что ты вспомнил об этом. Но я завела этот разговор не просто так. Ян, — Вика набрала побольше воздуха в легкие, — до начала соревнований остались какие-то 10 минут. Ты у меня максималист и я знаю, что творится в твоей голове, к чему ты стремишься и как ты расстраиваешься, если не получаешь свое. Но… Надо же смотреть на мир реально? Сегодня мы не будем первыми, но надо к этому стремиться. А если ты вдруг расстроишься настолько, что всё-таки решишь официально завершить карьеру и никогда больше не возвращаться, то у тебя есть и другие варианты, которые ты только что озвучил вслух. Да, потребуется время, чтобы научиться новому, но оно же того стоит… — Это психолог тебя научила, да? — перебил жену Ян, отпуская её из объятий. — Заранее подготовить меня к тому, что желаемого результата не будет? — Да, — созналась Вика. — Но что в этом такого? Я же волнуюсь и хочу, чтобы для тебя всё прошло как можно более комфортно! Ты же мучился на старой работе, я видела, и именно поэтому мы с Евой решили… — девушка осеклась, но Ян, кажется, не заметил двойного смысла её слов. — Ладно, — махнул он рукой, — может, ты и права. Давай не будем выяснять отношения сейчас, перед выходом? Нам уже пора на разминку, Кирилл сейчас волосы на себе рвать начнёт. А потом и нам прилетит. Народу собралось неожиданно много, трибуны прямо-таки ломились от зрителей. Ян взглядом отыскал своих и немного расслабился, радуясь тому, что родственники нашли возможность прийти и поддержать его. Рядом с родителями сидели Мирон и Мия, а чуть поодаль, двумя рядами ниже — Ильяс и Инга. Последний держал на коленях Ника и улыбался, слушая, что ребёнок нашептывает ему на ухо. Заметив оживление на льду, Игнат отвлек Ника и, кивнув вперёд, что-то быстро заговорил. Малыш повернулся и, увидев Яна, радостно замахал тому рукой. Ян тоже помахал, как вдруг трибуны словно взбесились от радости, решив, что фигурист приветствует их. Такая доброжелательная реакция дала Яну ещё больше уверенности в себе. Кажется, все тараканы относительно того, что после допинг-скандала его не ждут ни тренеры, ни публика, были только в его голове. Разминка прошла удачно. Оставалось лишь дождаться своей очереди, что было особенно тяжело Яну, так и рвущемуся в бой. Когда тренеры давали последние наставления, сосредоточиться было особенно трудно. — Когда делаете заход на прыжок, концентрируйся не только на себе, но и следи за тем, что делает Вика, чтобы не потерять синхронность, — напоминал Арсений. — Помни про технику, — Кирилл поучал Вику, — ты часто грешишь тем, что прыжок приходится на плоское ребро конька, а это потеря баллов. Ребро должно быть явным, слышишь? — А если упаду? — спросила Вика. — Без если. Хватит уже повторять одни и те же ошибки из года в год. В программу Ян вложил все силы, которые у него были и даже чуть больше. Он очень старался, но не всё прошло так гладко, как хотелось бы. Те небольшие помарки и ошибки, что не были заметны зрителю, были пойманы цепким взглядом судей. Докатав своё, Ян и Вика встали в финальную позу. Вика не поменяла даже выражение лица, закончив программу с профессиональной отточенностью, а вот Ян никак не мог справиться с тяжелым дыханием. По виску текло, но от волнения или физической нагрузки, он не знал. — Молодцы, очень неплохо, — сдержанно похвалил Кирилл, встречая своих спортсменов. По тону Ян понял, что ни черта они не молодцы и могли бы справиться лучше, не допускать этих маленьких и глупых по своей сути ошибок. Арсений и вовсе ничего не сказал, только накинул куртку на плечи подопечного и растёр сведенные напряжением плечи. — Каковы шансы? — спросил Ян, с благодарностью принимая салфетку и промакивая лицо. Вика опустила голову вниз, утирая съехавшую с губ помаду. Ей этот прокат дался даже тяжелее, чем Яну, хоть она и не показывала этого. Программа ставилась под него, Вика сама на этом настояла, отбросив в сторону то, что сама такое никогда не катала. Не свойственный ей стиль, рука другого хореографа и сложный контент вызывали дрожь в коленях не только от волнения, но и от физической натуги. — В десятку попасть уже хорошо, — ответил Кирилл. — Иди ты со своими пессимистичными прогнозами, — поморщился Арсений. — Ребята хорошо откатали, получше некоторых, в десятке точно будут. Я вообще на шестое место рассчитываю. — Шестое! — расстроенно воскликнул Ян. Да он таких результатов со времен новисов не видел! — Ян, ты не катался три года, — терпеливо напомнил мужчина, — к тому же, парное катание для тебя ново, ты никогда им не занимался. Дай себе время. И это только короткая программа, после произвольной всё может измениться. — Шестое, — ворчал Ян, уцепившись за номер. Но и прогноз Арсения оказался ошибочным. Вика и Ян закрыли собой пятерку лучших, заняв пятое место. Ян вроде не расстроился, но и доволен тоже не был. Зато заметно приободрилась Вика, просчитавшая то, что после произвольной у них есть все шансы подняться ещё выше. Если, конечно, никто из них не допустит фатальной ошибки. *** Ник подпрыгнул от восторга, впечатленный прокатом Яна. Инга потер завибрировавшее бедро, по которому, по ощущениям, будто потоптался слоненок. От Ильяса этот жест не укрылся. — Ник, Инге больно. Не скачи по его коленкам, это же не батут. — Да всё нормально, — отмахнулся Инга, приподнимая Ника на руки. Тот был так рад встрече, что совершенно не желал слезать с Игната. Между этими двумя была какая-то своя, особенная атмосфера, которую не передать словами. Ник смотрел на Ингу так влюбленно, что щемило сердце. Отрицать то, что его тянуло к маленькому котёнку, парень больше не мог. Но что тому виной? Вряд ли родственные связи сыграли в этом какую-то роль, жил же он три года и не ощущал острой тяги к общению, но теперь, когда Инга узнал своего же сына ближе… Он радовался ему не меньше, чем Илу. И в этом его заслуга. Это он воспитал такого замечательного мальчика. Время от времени Ник выдавал смешные перлы, искренне веселя Ильяса и Ингу. Им приходилось сдерживаться, чтобы не смеяться на всю трибуну. Ильяс вёл себя как-то иначе. Более… свободно, что ли? Смеясь от очередного высказывания сына, он прижимался лбом к плечу Инги и даже брал того за руку. Правда, не вкладывая ладонь в ладонь, а мягко обхватывая за запястье. Внутри Инги всё замирало и переворачивалось от нежности и любви. На коленях сидел маленький котенок, крепко держа за большой палец левой руки, а правой аккуратно касался его отец, самый прекрасный и желанный парень на свете. Инге давно не было так хорошо жить. — А что мы будем делать потом? — спросил у отца Ник, потеряв интерес к соревнованиям сразу же, как Ян и Вика ушли со льда. — Сначала мы дождемся, пока выступят все, поздравим Яна и пойдём гулять. Ты же хочешь гулять? Ник медленно покрутил головой, переводя взгляд с Инги на Ильяса и состроил такое выражение лица, какое обычно делал Ян перед тем, как начать что-то выпрашивать у мамы. — Если Инга пойдёт с нами! — неожиданно выдвинул ультиматум ребёнок. Не то чтобы Ильяс не собирался брать Ингу с собой, но склонности к шантажу у Ника очень удивили. Или это всё-таки кризис трех лет настиг? Поздновато, правда, дитю уж скоро четыре будет. Ник встал на колени Инги ногами и, обняв того за шею, прижался щечкой к голове. Ил присвистнул, удивляясь вспыхнувшей любви. Инга довольно улыбнулся, щекоткой поглаживая малыша по спине. — Ты плохо влияешь на ребёнка, — проворчал Ильяс, отворачиваясь, но уже через секунду почувствовал похлопывание по плечу. — Папа, ты чего? Обиделся? Папа, не обижайся! — Ох… Ник, надо срочно поднимать папочке настроение. Обними его. Ник шустро перебрался к отцу на руки и, подлизываясь, оставил несколько поцелуев на щеке. — Эй, да вы что? У меня просто ресничка в глазу застряла, всё нормально. И вообще, предлагаю начать двигаться к выходу, пока не образовалась толпа. Если задавят Ника, то я кого-нибудь убью на хрен. Пошли, пошли, — Ильяс нетерпеливо встал на ноги и вышел к ступеням, — осталась всего одна пара, ничего интересного уже не будет, наши выступили. Как оказалось, эта гениальная мысль пришла не только Ильясу. В фойе они увидели Мию и Мирона, крутящихся у зеркала. Точнее, крутилась одна только Мия, а Мирон, как хороший муж, стоял рядом и держал сумку. — Крестная! — радостно взвизгнул Ник и поднял на папу просящий взгляд. Ильяс кивнул и отпустил детскую руку. Ник побежал к родственникам так, словно не видел их как минимум тысячу лет, а не одну неделю. — Мия! Мирон! Мирон! Мия! — вопил Ник на всё здание, пока не уткнулся носом в тётины колени. Пока Мия миловалась с Ником, Мирон обменялся приветствием с подошедшими Ильясом и Ингой. С последним всё вышло как-то совсем неловко: Игнат стушевался, не ожидая того, что ему тоже протянут ладонь для рукопожатия, а не плюнут в лицо. Инга был уверен, что после его мерзкого поступка вся семья Ильяса воспылала ненавистью, но пока этим грешила одна только Мила, изводившая парня с завидной регулярностью и креативностью. Остальные были настроены весьма дружелюбно, что не вписывалось в рамки его привычного мира. Инга привык к тому, что его не любят — спасибо матери — и проживать нелюбовь и равнодушие окружающих было куда проще, чем открытое добродушие. — Какие люди, — усмехнулся Мирон, адресовывая улыбку Инге. Тот лишь приподнял брови в знак того, что тоже рад встрече. — Как малышка? — поинтересовался племянницей Ильяс. — Справляетесь? — Ага, это она справляется с нами. Такое ощущение, что у меня дома появилась маленькая последовательница Кости, только он командует на работе, а Мира дома. Мирон и правда выглядел уставшим и даже немного замученным. Если Мия скрывала синяки бесонных ночей консилером, то у него такой возможности не было, любимая женушка просто-напросто отказывалась делиться с ним чудо-средством, парируя тем, что и самой не хватает. На работе Мирон крутился, как белка в колесе, но так бывало и раньше. Он, пришедший в медицину, считал, что раз сделал такой выбор, то несёт ответственность за жизни и здоровье обратившихся к нему людей, что восхищало Ила. Виной его потрепанному виду был не активный рабочий темп, а то, что приходя домой, Мирон брал заботы о дочери на себя, чтобы разгрузить Мию и дать ей время на себя. Поэтому Мирон не цвёл, но и не жаловался. Знал, на что шёл, когда просил Мию родить ребёнка. Себя было не жалко, а вот её, встающую в ночи к кроватке по десять раз и без устали качающую дочь на руках — очень. — Но она у нас умница, — с теплой улыбкой проговорил Мирон, его взгляд переполнялся отцовской любовью. — Растет, вес набирает. А недавно стала на руках приподниматься. Ильяс понимающе покачал головой. Он знал, каково это. Все достижения ребёнка воспринимались любящим родителем как свои собственные, а, может, даже и ярче. Ил школьному аттестату не радовался так, как первому «агу» от Ника. Ник, к слову, наигрался с Мией и переключил своё внимание на Мирона. Тот охотно опустился перед племянником на корточки, внимательно выслушивая малышковые и несомненно важные новости. Даже если он уже слышал о том, как папа уронил бабушкины цветы и вазу на прошлой неделе. Болтушка Ник всех сдавал с потрохами, а иногда даже что-то добавлял от себя. Для яркости впечатлений у собеседника, разумеется! — Ах, что за молодой человек? — Мия игриво стрельнула глазами в сторону всё ещё молчащего Инги. — Что за красавец? Ой, хорошенький какой, не могу, так и влюбиться недолго! Инга смехом постарался скрыть смущение. Любой комплимент от Мии чувствовался как крупный выигрыш в лотерею — ну не общаются такие люди с простыми смертными! Мия слишком красива, слишком обаятельна, слишком умна и талантлива, этакий человек-оркестр. Инга всегда смотрел на неё с открытым ртом, переполненный щенячьим восторгом. Мия действовала на него как-то совсем не адекватно, Игнат моментом превращался в дурака. — Ну всё, — в притворной скорби вздохнул Ильяс, — поплыл парень. Мия, ты сломала мне Ингу. — Она так пол-города переломала, — подал голос Мирон, но тут же был возвращён к проблемам плюшевой страны Ника. — Это вы Ингу смущаете! Не слушай их, этим двум лишь бы постебаться, они как два попугая-неразлучника, чирикают и брызгают ядом только в паре. — У попугаев нет яда, — заметил Ил и замолчал, по позе сестры поняв, что лучше эту тему не развивать. — Ты журналист, а не биолог, так что воздержись от замечаний, сладенький мой. Кстати, о журналистах. Инга, твои же сегодня тут, верно? Мероприятие снималось? — Должно было, — кивнул Инга. — Да, Олег отправлял репортёров. — Чудесно! Могу я попросить тебя, как коллегу по цеху, поделиться со мной некоторыми фото-снимками? Знаю-знаю, что это запрещено, но они не будут опубликованы нигде, кроме вашего издания. Мне для другого дела. Могу купить, если так принципиально. — А почему ты не попросила меня? — чуть возмущённо осведомился Ильяс. — Потому что ты внештатник, а Инга полноценный сотрудник. И вообще, с тобой будет другой разговор. Ну, так что? Игнат, поможешь? Разве ей можно было отказать? Инга нарушал все мыслимые и немыслимые правила, давая согласие, но Мие он верил безоговорочно. Если та сказала, что снимки не пойдут по рукам, значит, не пойдут. Да и формат её издания неподходящий. Инга и Мия разговорились о каких-то рабочих делах, найдя точку соприкосновения, но Ил их совсем не слушал. Мысли в голове убегали, расплывались и совершенно не желали собираться во что-то внятное. — Ил, — Мирон коснулся его плеча, — Ник хочет в туалет. — А? Да, конечно, я сейчас отведу его. Сынок, пойдём. — Нет, пусть его лучше отведет Инга, а мы с тобой пока пройдемся до машины, хорошо? — А Мия? Мы что, бросим её одну? — Ты думаешь, она не найдёт себе компанию? Это ж Мия! Да и Инга с Ником надолго не задержатся и скоро присоединятся к ней. Пойдем, говорю, мне нужна твоя помощь. — Отведешь Ника в туалет? — тихонечко спросил Ильяс у Инги, припав к его уху. — Справишься? У Инги от такой близости аж в горле пересохло. Он только кивнул и, пытаясь повернуть голову, вдруг столкнулся своим носом с носом Ила. Игнат ждал, что друг отойдёт в ту же секунду, но Ильяс улыбнулся и снова, играясь, провел носом по Инге. Это было так по-простому, но так… доверительно, что ли?.. Инга едва заставил себя сдвинуться с места и повести ребёнка в сторону туалетов. Мия достала телефон, а Мирон вывел Ильяса на улицу. До машины они действительно дошли, вот только открывать её Мирон не спешил, устало привалившись спиной к двери. — Что ты решил, Ильяс? — прямо спросил парень, не тратя на предисловия время, которого и так не было. Ильяс сразу же всё понял: и о чем именно спрашивает Мирон, и то, что Костя дал ему конкретную установку склонить к «правильному» решению. Скандал между Костей и Ильясом был знатный. Ильяс кричал не столько на Костю, сколько от расстройства. Почему, почему, почему Костя всё решил самостоятельно? Тот, разойдясь, и вовсе заявил, что никакого выбора у Ильяса нет и быть не может, он лишил его себя в миг, когда родился Ник. В целом Ил был готов услышать нечто подобное, он же знал, что Костя изначально был против появления этого ребёнка на свет, но черт… Ильясу стало так невыносимо горько, что захотелось повернуться к Косте спиной и больше никогда не разворачиваться обратно. Ребёнок уже есть, его не могло не быть. К чему же такие выражения? Ника не вернуть обратно, ситуацию не исправить. — Ладно, — ответил тогда Ил, от обиды сбавив тон, — я тебя услышал. — Ил, — Костя поспешно взял племянника за руку, не давая ему уйти, — я не то имел в виду. Ты же знаешь, что я очень люблю Ника. Это… Я о том, что… Боже, — слова подбирались с огромным трудом. — Ил, я ни в чем не виню Ника, это было твоё решение… — Вот именно, моё. Как я принял его тогда, так имею право принять и сейчас. — Да, и к чему всё это привело?! Ил, нам нечего обсуждать. Ты будешь лечиться так, как сказал я! Ильяс только хмыкнул, уходя, чем изрядно взбесил Костю. Будто эта ухмылка заранее перечеркивала все его старания и мольбы в попытке достучаться до Ила. И вот сейчас Мирон стоял перед ним в такой же позе, как и Костя. Парень вдруг поймал себя на мысли, что Мирон похож на Костю едва ли не столько же, сколько на родных отца и мать. Глаза Марка с глубоко засевшим взглядом Кости награждали просто убийственным коктейлем из эмоций каждого, кто замечал эти сходства. Майя часто говорила, что голос у Мирона почти идентичен голосу Марка, но интонация… Он разговаривал так же, как Костя. С теми же расстановками, паузами и акцентами. Влиянием старшего Разумовского несло за версту. Но это ни капли не удивляло. Костя часто ворчал на Мирона, но в том, что очень его любил, сомнений не было. — Ничего не решил, — вздохнул Ильяс, потирая ноющий болью висок. Голова болела и раньше, но теперь боль не прекращалась вовсе, меняя лишь свою интенсивность. — Ильяс, пожалуйста, не дури. Неужели тебе не хочется увидеть, как подрастет Ник, как пойдёт в школу, каким он станет? Мы не вернем тебе зрение, если ты подпишешь бумаги на энуклеацию. — И тебя совершенно не смущает, что я не буду помнить, кто такой Ник? Что мне не будет до этого дела? — слова Ильяса звучали жестоко, но правдиво. Вероятно, Ил и собой-то уже не будет, потеряв память. Нельзя даже предположить, по какому сценарию будет развиваться личность Ильяса. Он приходил в ужас от одной только мысли, что может потерять свою жизнь. У него же не останется никого и ничего! Самые родные люди станут чужими, и куда ему деться? Ильяс не хотел терять свою жизнь. Ещё никогда он не ощущал такой сильной потребности помнить. То, что раньше было самим собой разумеющимся, стало невероятно ценным. Ильяс трепетно хранил каждое воспоминание: и хорошее, и плохое. Даже то, что приносило ему боль. Ильяс понимал, что так или иначе это часть него, он весь и состоит из этих воспоминаний. Перед сном он перебирал всю свою жизнь по кусочкам: вот маленькие Ян и Ильяс, учинившие очередную шалость, слушают, как их ругает мама; вот папа смазывает ревущему Ильясу разбитые коленки зелёнкой; вот Мия искренне радуется его поступлению; а вот он впервые видит Ингу… Ильяс ни за что бы не подумал, что у того задорно улыбающегося 20-летнего парня столько дерьма за душой. И что острые скулы видны не от природной худобы, а от того, что он только-только слез с наркотиков. — Мы поможем тебе вспомнить. Обещаю, — Мирон положил руки на плечи брату, чуть сжимая. — Ты же не один. У тебя есть семья. — Спасибо, конечно, но не давай обещаний, которые не можешь исполнить, — чуть раздражённо ответил Ильяс. — Мне не поможет никто и ничто. Я уже не буду тем, кого вы знали и любили. И вы не будете для меня родными. А я этого не хочу. Да, я лучше останусь без глаз, но в своей жизни! Потому что это моя жизнь. Моё решение. И ты не станешь давить на меня, чтобы поменять его в угоду Косте! — последнее предложение звучало как приказ. От изумленного возмущения у Мирона даже на секунду опустилась челюсть, но он быстро собрался с мыслями. — Это я-то на тебя давлю? В угоду Косте? Ну, знаешь ли… Когда вопрос о ребёнке и твоём положении встал ребром, я был одним из первых, кто встал на твою сторону и сказал, что всё будет зависеть только от тебя. И я же был единственным, кто получал от Кости тумаки всё это время! Ил опустил взгляд под ноги. Не потому, что ему нечего сказать, а потому что здоровой частью мозга он понимал, что Мирон прав. Мирон вообще последний человек в этой семье, кого стоило обижать. — Решение принимать тебе, это да. Но если ты хочешь искалечить свою жизнь… Черт, Ил, я даже говорить об этом не хочу. Это страшно. Даже меня трясет. Пожалуйста, не губи себя. — Я загублю себя, если позволю лишить себя памяти, — прошептал Ильяс, извиняющеся качнув головой. В глазах Мирона было столько мольбы, что стало стыдно. И, получив отказ, он быстро отвернулся, крепко сжав губы. — Пожалуйста, Ильяс, — сдавленно повторил Мирон, — пожалуйста, блять, пожалуйста! — Что у вас случилось? На улицу вышла и Мия. Пришлось быстро, за считанные секунды приводить мысли в порядок и менять выражения лиц, чтобы у неё не возникло ещё больше вопросов, отвечать на которые сейчас Ильяс был не в состоянии. — Ничего, — улыбнулся Мирон. — Мне показалось, что вы ругаетесь. — Ил, мы разве ругаемся? Ильяс покачал головой и, как и Мирон, улыбнулся в подтверждение. — Ладно, — с сомнением протянула Мия, поправляя волосы. — Я хотела поговорить по поводу крестин. Мира немного подросла, а Ильясу скоро уезжать, так что я не вижу смысла тянуть… Мирон, что ты усмехаешься? Мирон был готов истерично рассмеяться прямо здесь, но держал себя в руках из последних сил. Скоро уезжать. Ильясу скоро уезжать! Если Ил собирается сделать то, что задумал, и откажется от Костиного препарата, то он даже на своих двух передвигаться без помощи не сможет. Не то, чтобы куда-то уезжать. И это не Ильяс будет заботиться о Нике, а маленький Ник научится заботиться о папе. Кажется, последний раз Мирон убивался так сильно, когда сам лишился руки. Он знал, что такое быть инвалидом и ни за что не пожелал бы такое даже злейшему врагу, не то, что брату. А Ильясу светила даже более тяжелая инвалидность, если он не одумается. — В общем, на следующей неделе, — заключила Мия, так и не дождавшись ответа от мужа о причине его веселья. — Тебе будет удобно? — Ага… — рассеянно ответил Ильяс. — Удобно, да… На следующей неделе, ровно через три дня, его ждало начало препротивнейшего мероприятия — химиотерапия. Никаких хороших прогнозов относительно принятия Ильясом химии онколог не давал, говоря, что организм, хоть и ослабленный, но будет сопротивляться. Вполне возможно, что после принятия Ильяс будет способен только лежать. Поэтому рост опухоли следовало останавливать немедленно, иначе лучше не станет. — Крестной станет моя хорошая подруга, вы понравитесь друг другу, я уверена… О, а вот и Ник. — Чего так долго? — спросил Ильяс, обхватывая и чуть сжимая протянутую сыном ладошку. — Вроде же в туалет ходили, а не к китайской границе. — Пуговица на штанах дурацкая, — пожал плечами Инга, — еле застегнули. Ил пригляделся, во что хоть был одет его ребёнок. Сегодня Ник изъявил желание выбрать одежду самостоятельно, а Ильяс, и без того замотанный, не стал возражать. — А, ну понятно, — фыркнул парень, — это штаны Яна. Точнее, он их покупал. Любит нарядить ребёнка в красивое, но непрактичное… — Красиво! — звонко подтвердил Ник пряча ладошки в карманы брюк, словно кто-то отнимал их прямо сейчас. Договорившись о крестинах, Ильяс попрощался с Мией и Мироном. Какое-то время они с Ингой просто шли вперёд, слушая болтовню Ника и не имея никакой конкретной цели. — Может, в парк? — предложил Инга, предполагая, что скоро Ник заскучает. Это они, взрослые, могли просто молчать рядом, наслаждаясь обществом друг друга, а ребёнку нужны игры. — Может, — покорно согласился Ильяс. — Я вызову такси. — Такси? Но тут метро в пяти шагах, да и так быстрее. Ильяс замялся с ответом, отведя глаза. Не говорить же Инге, что за три года он почти забыл карту метрополитена. — Я не помню, когда в последний раз ездил на метро, — признался Ил, — но дело даже не во мне. Ник, — парень кивнул на малыша, который с восторгом проводил взглядом прошедшую мимо него кошку. — Я никогда не спускался с ним в метро и не знаю, как отреагирует наш Дракуленок. А если испугается? Инга приподнял брови и решительно заявил: — Не испугается. С ним двое взрослых. — Инга, от страха полетов наличие взрослого его не спасает. — Так летать он из-за высоты боится! Пошли, — Инга по-ребячьи потянул Ильяса к метро, — а если ему не понравится, то обратно я лично вызову вам такси. Эй, котенок, хочешь прокатиться на быстром поезде? — Хочу! — отозвался Ник и, подняв руки, стал требовательно сгибать и разгибать пальчики, подзывая Ингу. Неприкрытый намек был яснее некуда. Посмеявшись, он взял Ника на руки и крепко прижался к нему щекой. Боже, как восхитительно пах этот ребёнок! Инга уткнулся носом в волосы Ника, упиваясь и наполняя легкие его ароматом. Сердце зашлось в новых, но очень сильных чувствах, чем-то напоминающих счастье. — Кто тебя создал?.. — совсем тихо пробормотал Игнат. Держа на руках маленькое прелестное создание, он становился сам не свой и откровенно радовался существованию Ника на этом свете. Просто за то, что он Ник. Просто за то, что он есть. — Так здорово, что мы друзья, — пролепетал Ник, уловив настроение Инги. — Просто восхитительно. Плохо, что мы не подружились раньше. «И в этом моя вина». Инга посмотрел на Ильяса. Он всегда ждал в стороне, давая этим двоим намиловаться и выглядел при этом таким одиноким. Но Ильяс не лишний. Ильяс часть этой неслучившейся по вине Инги семьи. Инга протянул руку, приглашая в объятия, и замер в ожидании. Не торопится ли? Не оттолкнет ли Ильяса? Но Ил, улыбнувшись уголками губ, вжался в Ингу всем телом, одной рукой обнимая сына, а другой прижимая к себе друга за плечи. Так они и стояли не меньше трех минут, получая удовольствие от их личной, непонятной другим атмосферы. Все куда-то спешили, бежали, а Инга просто стоял среди этого потока, понимая, что на эти короткие мгновения стал обладателем невероятной ценности. Два самых важных человека в его жизни доверчиво прижимались к нему, и это было самой правильной вещью на планете. Надежда Инги укреплялась. Ильяс медленно поднял голову, смотря на Ингу расфокусированным взглядом. Но даже расплывчатым он был таким красивым, что хотелось любоваться и любоваться. Было в чертах Инги что-то ребячье, так и не ушедшее с годами, но ему это даже шло. Наверное, всё дело в задорно сверкающих глазах. Такими же Игнат наградил Ника. — Как ты смотришь… — прошептал Инга, навсегда сохраняя в памяти этот смазанный, но, кажется, влюбленный взгляд. — Хочу сделать кое-что. Не дожидаясь лишних реплик от Инги, Ильяс мягко, с безграничной нежностью прижался к его губам. В этом поцелуе не было ни капли пошлости, только сильная, истосковавшаяся за долгие годы любовь. По-детски трогательное и невинное касание губ Ильяса вызвало просто взрыв чувств. Даже Ник восторженно взвизгнул, поняв, что к чему. — Что это было? — у Инги перехватило дыхание, хоть поцелуй и не был глубоким. — Это был я, — с улыбкой прошептал Ильяс, поглаживая щеку друга большим пальцем. *** Когда Ильяс наблюдал за визжащим до слюней Ником, убегающего от раскрасневшегося Инги, он вдруг всё понял. Понял, почему Ян и Инга так крепко дружили. У обоих детство играло в заднице столь безудержно, что им был просто необходим товарищ по дуростям, которого они находили друг в друге. А теперь, после рождения Ника, можно было страдать этим безнаказанно. И все-таки хорошо, что у Ника есть такой «друг» и такой дядя. Ильяс уже не мог играть с ним так активно. Даже сейчас большую часть времени он просидел на лавке, не чувствуя в себе сил, пока Ник то пробегал туда-сюда, то таскал Ингу на аттракционы, то опустошал его кошелёк просьбами о совершенно не нужных безделушках. Но оба выглядели такими счастливыми, что у Ильяса от улыбок уже болели щеки. У него даже проскочила мысль о том, что, быть может… Если вдруг лечение не даст никаких плодов, у Ника всё же останется отец. Не Ильяс. Другой, родной. Он долго наблюдал за Ингой. Ну не может такое трепетное отношение к ребёнку быть поддельным, так хорошо не сыграет ни один актер! К тому же в притворстве не было абсолютно никакого смысла. Зачем Инге так переживать о ребенке, от которого он сбежал три года назад? Не иначе как задушенное отцовство ожило. Ильяс так погряз в своих мыслях, что вернулся во внешний мир лишь услышав приближающийся топот маленьких ног. — Давай узнаем, как дела у нашего папочки? — донесся до него голос Инги. От слова «нашего» в душе разлилось тепло. Инга сел на лавку рядом, устраивая Ника у себя на коленях. Сегодня Ильяс повиновался каждому своему порыву, не обдумывая последствия, а потому без заморочек поправил другу прядь, выбившуюся из привычно убранных волос. Инга крайне редко выходил куда-то с распущенными, такую вольность он позволял себе лишь дома. А Илу очень нравилось, когда черные пряди свободно спадали вниз. Так в образе Игната появлялось что-то загадочное, и так он становился ещё сильнее похож на красивого, таинственного графа. — У тебя всё в порядке? — чуть обеспокоенно спросил Инга, стараясь заглянуть в глаза. — Да. — Ты почти всё время сидишь, да и бледный какой-то. — Устал немного, — отмахнулся Ил, — и голова разболелась, тут очень шумно. — Устал? Голова болит? — нахмурился Инга, касаясь ледяных рук друга, решив, что после сегодняшнего имеет на это право. — Ильяс! Да ты ещё и замёрз! Ильяса действительно знобило, но не от холода, температура на улице была вполне приемлимой. Просто его тело переставало справляться с терморегуляцией. Шумно втянув воздух носом, парень обхватил себя за плечи, стараясь справиться с самим собой. Нужно срочно приходить в чувства. Он ещё не сделал всё, что хотел. — Поехали домой, — решительно произнес Инга, на что Ник захныкал. — Ну почему нам надо уходить сейчас, почему мы не можем побыть вместе ещё немного? — Потому что папе плохо. Не будем его мучить. — Папе нормально, — Ильяс резко отсек все переживания Инги. И ему лишние знания ни к чему — крепче спать будет, — и Ника нечего пугать, который уже насторожился. — Но домой мы все-таки поедем. Ник страдальчески откинул голову назад и издал смесь непонятных звуков, демонстрируя протест. Ильяс собрал всю свою строгость в кулак, зная, что если не пресечь такое поведение на корню, то Ник будет трепать всем нервы аж до дома. — Сынок, — твёрдо позвал Ил, привлекая внимание и даже забирая его у Инги. — Мне не нравится, когда ты ведёшь себя так плохо. Это как минимум некрасиво. Ты же не хочешь, чтобы я расстраивался? — Не хочу, — буркнул Ник. Нахмурившийся, но присмиревший. Ильяс прекрасно понимал, чем вызвано недовольство ребёнка, Ник никогда не психовал на пустом месте. Нужно предложить компромисс, чтобы малыш не думал, что папе всё равно на его желание. — Я знаю, что тебе очень понравился Инга, — прошептал Ильяс сыну, — и ты не хочешь уходить от него. Но времени уже много, всем пора по кроватям. Давай мы попросим его проводить нас до дома, м? — Давай, — согласился Ник и тут же переключился на другую, не менее важную тему: — А ты дашь мне дома конфетку? — А разве ты не ел сегодня сладкое? — Нет, — соврал ребёнок, не моргнув глазом. — Ай-яй-яй, как нехорошо врать. Я же видел, как Инга покупал тебе пирожное, а потом ещё и соком дал запить. Ник потупил глазки и начал нервно перебирать пальцы. Ил еле держался, чтобы не сорвать воспитательный процесс и не начать расцеловывать своего маленького принца, таким очаровательным он выглядел. — Бабуля говорит, что язык как наждачка будет, — горестно вздохнул Ник, решив идти с повинной. Он не до конца понимал, что такое наждачка, но, наверное, что-то не очень хорошее, если в неё от вранья превращается язык. — Правильно говорит. — А мне папа говорил, что нос вырастет, — вставил свои пять копеек Инга и утвердительно кивнул для убедительности. — Как у Буратино. И я лет до семи каждый раз бегал к зеркалу с линейкой, замерял. — Обычно с линейкой у зеркала другие вещи замеряют, — не удержался от взрослой шутки Ильяс. Инга гыкнул. — А это уже было потом, лет в пятнадцать. — Да ладно, на глаз бы прикинул. — У меня не такой далекий обзор зрения. Ильяс цокнул, закатив глаза. Наверное, день был бы прожит зря, если бы Инга не ответил именно так. — Ладно, бери своего подельника-врушку за руку и потопали домой. Ил опустил Ника на землю, делая вид, что просто хочет идти всем вместе, втроем, но на самом деле от тяжести сына организм давно подавал сигналы sos в мозг. Илу было трудно. Последние дни ему и вовсе казалось, что всё, на что способно его послабевшее тело — это сон, и скоро он, как медведь, заляжет в спячку. Мама давно подозревала неладное, а теперь стала следить за сыном ещё пристальнее. У ворот дома Ник вздыхал так тягостно и показательно, будто к Земле как минимум летел второй метеорит. Но ругать за это у Ильяса не поворачивался язык. За что? За то, что на подсознательном уровне ребёнок чувствовал биологического родителя и тянулся к нему? — Пойдем в дом, — сдался Ильяс, набирая код. — Уложим Ника и будем свободны, заодно и маму не напрягу. Она и так много возится с Ником. — Я? В дом? — отчего-то занервничал Инга. — Что-то я не припоминаю таких приступов стеснения в прошлом, когда ты заваливался ко мне в квартиру, как в свою собственную. — Там вы были вдвоем с Яном. А тут… — Так тебя мама с папой смущают, — понял Ильяс. — Да нет! Точнее… Ил, не думаю, что после всего они захотят видеть меня в своем доме. Парень фыркнул, пропуская Игната во двор дома и как бы намекая, что никуда ему не деться. Да и Нику уже обещан Инга, он же выпьет всю кровь, если тот развернется и уйдет. — Единственный, кого не рада видеть моя мама — это один из следователей полиции, потому что он вечно приходит к ней с каким-то дерьмом, которое ей приходится распутывать. А папа ничего не скажет, он тебя всегда немного жалел. Инга крутил головой во все стороны, рассматривая двор. Восторг накрыл с головой. Тут можно было бы построить ещё три таких дома, а теснее бы не стало. Просто идеальный вариант для семьи, особенно если в ней несколько маленьких детей. Первое, что услышал Ил, войдя в дом — ругань Майи. — Я убью тебя когда-нибудь, я убью, убью, убью! — восклицала она, пока непоколебимый Артем сидел на диване и делал вид, что ничего не происходит. Ил хмыкнул. Пожалуй, отношение мамы к отцу — самое наглядное проявление того, как в одном человеке может сочетаться несколько контрастных чувств. Артем заметил сына с гостем первым и, чуть улыбнувшись, на зло Майе произнес: — Вы тоже слышите это назойливое жужжание, или муха только над моим ухом летает? Майя так треснула Артему по плечу, что поморщился даже Инга. Но уже через минуту она, чуть растрепанная от эмоций, но с улыбкой, повернулась к ним лицом. — О, добрый вечер, мальчики, — проговорила она так, словно сомнений в том, что Ильяс придет не один, не было. Будто Ингу ждали. — Ужинать будем? Духовка ещё остыть не успела. Инга хотел было вежливо отказаться, но Ил его опередил: — Инга будет, мам. Он целый день с Ником играл, так тот ему даже на минутку присесть не дал, не то, что поесть. Майя широко улыбнулась, опускаясь на корточки перед внуком. — У тебя новый друг, да? Вы играли? — Да, это Инга. Он очень хороший. Это он подарил мне тигра, — Ник посмотрел на Ингу с неприкрытым обожанием в глазах. — Вау! Ну, пусть тогда хороший Инга идёт на кухню, а мы с тобой переоденемся ко сну… — О, нет, мам, я сам его уложу. Занимайся своими делами, отдыхай. — А ужин? — Я ел, — соврал Ильяс. Инга посмотрел на него довольно выразительно, но ещё более выразительный кулак Ильяса заставил заткнуться. Инга давно не чувствовал себя таким смущенным. Майя относилась к нему так доброжелательно, словно не её сын пострадал от ошибок глупости Инги. Даже родная мать ему так не улыбалась. От Майи исходило настолько светлое тепло, что, несмотря на внешнюю суровость, хотелось держаться к ней поближе. Игнат в очередной раз понял причину, по которой близнецы обожали и боготворили свою мать. Майе не нужно было разводить нежности со своими детьми, чтобы показать любовь. Они чувствовали её и так. — Ты будешь чай или кофе? — Майя поставила перед Ингой полную тарелку. — Ещё сок есть. — Да мне, в общем-то, всё равно… — Всё равно? — аккуратные женские брови взлетели вверх. — Будешь выпендриваться, вообще воды налью. А если ещё и выбесишь меня, то сырой, из-под крана. Инга тихо посмеялся, но так ничего и не ответил. — С вами одни проблемы, — поморщилась Майя. — Чай будешь. Всё. — А как же сырая вода? — Вот… Ты дождешься. И доболтаешься. Парень старался есть как можно аккуратнее и тише, не стуча вилкой по тарелке, но Ил верно подметил про голод. Здоровый мужской организм требовал свое, жрать хотелось, как после десяти дней голодовки. А тут ещё и Майя со своей вкусной едой, которая почему-то не уходила с кухни. — Как твои дела? — вдруг спросила она. Игнат чуть не подавился последним куском. — А почему вы спрашиваете? — Хочется. Такой ответ устроит? Потому что Ил ни рыба, ни мяса, от него хрен что добьёшься. Но после каждой встречи с тобой он так сияет, будто миллион выиграл. Хотя… — Майя усмехнулась. — Неудачное сравнение. Папочка оставил им с Яном такое наследство, что Илу от такого миллиона ни жарко, ни холодно. Ладно. Доволен он, в общем. Вот мне и интересно. Вот и спрашиваю. — Сказать честно, я был уверен, что меня отсюда палками погонят, а не о делах будут спрашивать. — Почему? — искренне удивилась Майя. — Ну, я же… Из-за меня Ил… — О. Я поняла. Воцарилась тишина. Майя тщательно подбирала слова, чтобы Инга точно понял её. — Инга, ты наделал много глупостей. Настолько, что иной раз мне хотелось вмешаться и как следует оттаскать тебя за что-нибудь, чтобы ты понял, что так нельзя. Вот только ты бы не понял, пока не прочувствовал все последствия на своей шкуре. Как сейчас. Я права? Парень сглотнул. Эта женщина словно видела его насквозь. — Права, — с удовлетворением протянула Майя, приняв молчание за согласие. — Я понимаю мотив каждого твоего действия, Инга. Мотив того брошенного мальчика, который считал, что любовь нужно заслужить, с неба она не падает. А тут мой любвеобильный Ильяс, который любит тебя просто так. Так ещё и полностью вписывающийся в твои идеалы. — Откуда вы знаете? — поражённый точностью суждений, Инга сидел в полнейшем шоке от того, как ему вывернули душу. Майя с улыбкой постучала двумя пальцами себе по виску, показывая, что главный её секрет — мозг. — Больше двадцати лет работы в полиции. Я аналитик по натуре, уж раскрыть твои причинно-следственные связи мне труда не составляет. Инга… Что я хочу тебе этим сказать? Я не твоя мама. Я не стану тюкать тебя лишь за то, что ты не соответствуешь моим желаниям. И я вижу, как вас с Ильясом тянет друг к другу. Может, хватит уже разочаровывать его и себя? Тебя примут в нашу семью. Настоящую, где твои интересы будут защищаться так же яро, как собственные. Если только ты не обидишь Ила снова. Тут уж я встану на сторону его приоритетов. Потому что если он и Ник снова улетят от нас, то я… Я не знаю. Это слишком, слишком тяжело. — Так вы думаете, что я смогу задержать его? — Я не думаю. Я знаю. Ил из тех безнадежных романтиков, что ради любви и выше головы прыгнут. Этот человек рожден для любви, рожден любить и быть любимым. В нем огромный океан этого глубокого чувства. — Но как… Как мне не разочаровать его? — Инга совсем сник, чувствуя, сколько на него возложено надежд. — Я даже себя разочаровываю. Потому что я никто, звать меня никак, я хочу ничего, умею ничего и я… — Сломленный. Вот только в этом уже твоя вина, Инга. А знаешь почему? Потому что ты сам позволяешь себе быть таковым. Спасение утопающего чьих рук дело? Правильно. Ты уже не тот двенадцатилетний мальчик, от которого ничего не зависело. Ты молодой мужчина, который должен взять себя в руки и перестать наконец-то тонуть, собрать себя по кускам. Хоть это и тяжело. Инга растерянно хлопал глазами. Будто ему действительно снова двенадцать и он совершенно не знает, как жить эту жестокую жизнь. Он больше не человек, он — скопление боли. Он оболочка с бесконечно болящей душой. Он ваза с глубокими, неизлечимыми трещинами. Майя глубоко вздохнула, понимая, что пришло время для женской мудрости. Иначе этот большой ребёнок так и не сможет разобраться в себе. — То, что я расскажу сейчас тебе, я никогда не скажу своим детям. Потому что я не хочу, чтобы они знали, какой ценой мне далось то, что я имею на сегодняшний день. Вот смотри: у меня есть старая куртка. Порванная, истоптанная и измятая, но почему-то всё ещё сохраняющая презентабельный вид. Удивительно, правда? На самом деле не очень. Потому что я сама поддерживаю состояние этой куртки. Я упорно зашиваю даже самые большие дыры, я не даю оторваться рукавам и карманам, я вовремя стираю её. Двадцать лет назад я делала это на автомате и небрежно, не понимая зачем, ведь её место — помойка. Но со временем и опытом ко мне стало приходить осознание. У этой куртки очень важная задача: она должна согревать и укрывать, даже если от этого она изнашивается и становится тоньше. И всякий раз, как замечаю прорехи, я наполняю эту куртку новым утеплителем. Это тяжело, времязатратно и зачастую мне не хочется этим заниматься, но выбора нет. — В мире много курток, — несколько флегматично заметил Инга, не поняв метафору. — Верно, — согласилась женщина. — Но для каждого — своя, вдумайся. То, что тепло другому, для тебя может быть холодным. Быть может, ты и найдёшь ту, что защитит тебя от ветров, но если нет? Инга нахмурился, соображая. Кажется, до него стал постепенно доходить смысл мудрых слов, так грамотно спрятанный за ёмким сравнением. — Получается, что эта куртка… — Я. Эта куртка — я, Инга. И я понимаю, что должна заботиться о своей семье, но как я буду делать это, если буду той самой рваной курткой? Она уже никогда не будет новой и красивой, как и моя душа — там слишком много отпечатков трагедий прожитых лет. Высветлить их не получится, но и оставлять просто так нельзя. И если я сама не захочу прикрыть их, то мне никто не сможет помочь. А я, повторюсь, обязана сделать это. Не хочу, чтобы «куртки» моих детей превратились в такой же хлам. Так пусть моя станет для них щитом. Но это моя функция. А какая функция у твоей? Сможешь ли ты согреть хотя бы себя, не говоря о Нике и Ильясе? Станет проще, как только ты определишься. Инга прикрыл глаза, чуть откинув голову назад, представляя свою куртку. Выглядела она так себе: в пятнах, проженная сигаретами, потасканная и изорванная настолько, что казалось, будто её несколько суток грызла стая оголодавших собак. Парень невольно зажмурился, мысленно пытаясь отремонтировать её, но… Он вдруг понял, что не знает, за что хвататься. Игла выскакивала из дрожащих пальцев, порошок осыпался под ноги, а отгладить заломы и вовсе было нечем. Вот же проблема… Реальную куртку можно снять и отдать в мастерскую, в химчистку, но куда деть себя? — Не знаю, — произнёс Инга, рассеивая воображаемые миражи, — ни о функции, ни о том, как себя починить. Но очень хочу сделать это. И буду к этому стремиться. Я… Я понял, зачем мне это нужно. Ради кого. — Это самое главное. Всё идёт от желания. А ещё от степени, в которую оно возведено. — Спасибо, — искренне поблагодарил Игнат. — Наверное, именно эти слова были нужны мне. — Обращайся. — И вы… Не осуждаете меня? — Боюсь, я не обладаю столь серьёзными полномочиями, чтобы осуждать кого-либо. Это, милый, в суд: там по конституции судят. — Я не о том… — А я именно об этом. Осуждать могут лишь за преступления, в суде, а за образ жизни… Каждый сам решает, как строить судьбу. — Даже если в этой судьбе не было места родному ребёнку? Майя выпрямилась, приняв более удобное положение. Её взгляд был серьёзным, но не ругал. — Даже если так. Инга… Не обижайся, но этот ребёнок прекрасно живет и без тебя. И дальше будет жить не менее прекрасно, если ты всё же не захочешь принимать участие в его жизни. А справишься ли без него ты? — Я?.. — растерялся парень. — Да. Что, если Ник был послан вам не просто так? Иногда дети наставляют нас на истинный путь, потому что ради детей мы стремимся стать лучше. Я и сама не стремилась к материнству, мне тоже было страшно и непонятно, но стала ли бы я той, кем являюсь сейчас, без близнецов? Сомневаюсь. Они думают, что это я учу их жизни с высоты опыта, а на самом деле всё наоборот. Это они научили меня жить. Ладно. На сегодня чтение моралей окончено, иначе ты слишком утомишься. Ил наверняка уже уложил Ника, посмотри. Если что, то дверь в детскую вон та. Благодарно кивнув, Инга вышел из-за стола и поспешил к детской. Внутри горел приглушенный свет ночника, а на кровати в обнимку лежали Ильяс и Ник. Малыш уткнулся отцу в грудь и крепко держал за большой палец правой руки. Увидев Ингу, Ил осторожно встал и быстро подсунул забеспокоившемуся Нику тигра в качестве некой замены самого себя. — А можно мне посмотреть? — попросил Игнат, вновь завороженный спящим Ником. Впервые в жизни с ним случилось такое, что в голове витали одни лишь ласковые прозвища. Это не просто мальчик. Это котенок. Это звездочка. Это лучик солнца. Это расчудесное чудо и сказочная сказка. — Посмотри. Инга упал перед кроватью на колени, без стеснения зарываясь носом в волосы своего котёнка. Хотелось одуреть. Как можно было бросить его? В голове эхом отозвались слова Ильяса, произнесенные несколько лет назад.

«Это самый лучший ребёнок на свете. Ты поймёшь это. Ты обязательно поймёшь, какой он замечательный, когда вы познакомитесь»

И Инга понял. Действительно, нужно было лишь познакомиться с этим ребёнком, ради которого хотелось жертвовать всем даже без особых на то причин. Поток родительских чувств разрывал Игната. Ему вдруг стало безумно жалко и себя, и Ника. Они же так нужны друг другу! Безумно. И даже если Ил не позволит ему стать отцом, Инга готов быть просто крепким плечом, на которое Ник всегда сможет положиться. Он научится, обязательно научится как правильно обращаться с Ником и всё у них будет хорошо. Инга не заметил, как с намокших ресниц соскочила слеза. В нем плескалось слишком много всего, что не выразить просто так словами. Парень коснулся щеки сына губами, чувствуя, как при этом сжимается сердце. — Мне даже интересно, — тихо проговорил Ильяс, — о чем ты сейчас думаешь, что вновь плачешь. — Вот блин, — Игнат попытался издать нечто похожее не смешок, — не думал, что так видно. — А мне и не видно. Я слышу. Так что случилось? Инга оставил Ника в покое и поменял позу, привалившись к кровати спиной. — Я думаю о том, что до встречи с тобой я никогда и ни в чем не ошибался. — Скажешь, что наша встреча ошибка? — Скажу, что я хотел сделать как лучше, но лучше от этого не было никому. И самая моя большая ошибка случилась относительно него, — Инга указал на Ника кивком головы. — Я боялся так сильно, что не видел ничего вокруг. А сейчас вижу… Вижу, что у него самые красивые на свете глаза. Что он очень добрый мальчик, а его пока ещё маленькая душа на самом деле очень глубокая. И что он похож на котёнка тоже вижу. Ил посмеялся. Робкие признания Инги Нику было самым прекрасным, что ему доводилось слышать. — Я люблю тебя, Ильяс, — Игнат признался и ему под напором чувств, залюбовавшись своим идеалом. — И Ника, кажется, тоже любить начинаю… Но тебя люблю совершенно точно. И бесповоротно, — Инга поднялся на ноги и, встав вплотную к Ильясу, обнял его лицо руками. Сердце гулко билось где-то в горле, оглушая волнением, но обоим нравилось это волнение. Оно было сладостным. Глаза Ила сверкнули в полутьме, подталкивая к действиям. Его руки по-свойски, словно так и надо, забрались к Инге под кофту, устраиваясь на пояснице. От этого слетели последние тормоза. Инга буквально вцепился в губы Ильяса, сразу же проталкиваясь сквозь них языком. Тот слегка пошатнулся от такого напора, но был удержан парой крепких рук. Поцелуй был торопливым, несдержанным, но при этом выражал диалог двух тоскующих сердец. Им слишком мало друг друга. Мало поцелуев, мало касаний, мало воздуха в этой комнате. — Держи меня, держи, — почти умолял Ильяс, вжимаясь в Ингу всё крепче и крепче. Он бы даже растворился в нем, будь такая возможность. И ни капли бы не пожалел. Ил почти задыхался от переполняющих его чувств, и хотелось разрыдаться от того, что после трех лет амебного состояния он вновь начал чувствовать. А, значит, жить. Даже в невидящих глазах всё заиграло красками, стало ярче. Ну почему, почему, почему жизнь так несправедлива?! Почему как только всё налаживается, Ильяс вынужден терять это?! — Держу, — в запале прошептал Инга, целуя шею Ильяса. Оба понимали, чего хотят и о чем говорят, хоть и были немногословны. — Я всё ещё мечтаю о тебе, Ил… Как мечтал три года, как шесть лет назад, как всю жизнь… Всю жизнь мечтал о таком, как ты. — Нам… Нам нужно уехать. Нужно, да? — Ильяс говорил быстро, сбивчиво, будто ему не хватало дыхания. — Прямо сейчас. Пусть ненадолго, всего на ночь, но нам нужно уехать. Вдвоем. Давай уедем, Инга, пожалуйста! Инга сжал ладонь Ильяса, выводя его из комнаты. Разорвать тактильный контакт сейчас хуже пытки, на которую Инга с легкостью бы согласился, поставь ему кто такое условие. Майя и Артем уже помирившиеся и сидящие в гостиной перед телевизором, проводили их взглядом. Инга и Ильяс немногим отличались от двух подростков, убегающих от всех в порывистом желании нацеловаться. — И что это было? — спросил Артем, слыша, как от дома отъезжает машина. — Это то, чего нет ни у меня, ни у тебя, — горестно вздохнула Майя. — Это чувства. Чистые и искренние. Настоящие. Здорово, да? — на губах на миг замерла печальная улыбка, но тут же сменилась напускной и ехидной: — Так, в этот раз твоя очередь читать Нику сказки, если он вдруг проснется ночью! — Ага, здорово! Очень мне это нравится, особенно с учетом того, что в прошлый раз тоже была моя очередь! А ты что тогда делать будешь? — Спать. Мне же завтра на работу рано, маньяков ловить. — Ай, как замечательно ты придумала! Моя ты девочка, моя ты хорошая. А когда мой черед спать, мне что, работать уже не надо? Или всё, что не маньяки — всё неважно? — Важно. Но маньяки чуточку больше. Тёма, ну хватит уже противного из себя строить! — А я не строю. Я противный, вредный и гадкий. И кусаюсь иногда. — Ты уже не Тёма. Ты гребаный Артем, так ещё и Иванович вдовесок. Их спор прервал хлопок двери и громкий хохот одного талантливого фигуриста, что наотмечал свой дебют в компании друзей, а затем взял жену и наконец-то доехал до дома. Майя и Артем переглянулись. Они оба подумали об одном и том же. — Ян! — в унисон завопили эти двое. — Сегодня твоя очередь читать Нику сказки!