Степень желания

Люди не меняются. Даже с высоты прожитых лет Майя не знала, как относиться к данному утверждению. Вот взять хотя бы Ингу: на её памяти это был озлобленный, мечущийся без особой цели из стороны в сторону мальчишка. Сильно спокойнее он с годами не стал, но его поведение совершенно точно изменилось. Он как минимум стал чаще улыбаться. Происходило это преимущественно с Ником, который веселил его своими шалостями, но в этом и заключалась вся прелесть родительства. Каждый любимый ребёнок имеет супер-способность разогнать тучи даже над самым хмурым взрослым, стоит ему обнять после тяжёлого дня. Ингу нельзя было назвать примерным отцом (он многое не умел), но хорошим и старательным — однозначно. Ника он вернул через неделю, как и оговаривалось. Но это не означало, что их встречи прекратились. В выходные Инга вызывался провожать Ника на кружки и занятия, куда его пристроила Майя, а в будни заглядывал к малышу после работы каждый раз, как была возможность. В дни, когда у Игната не получалось приехать, Ник расстраивался и долго сидел у телефона в ожидании, когда он позвонит. Между ними образовалась крепкая связь, которую вряд ли можно было чем-то разрушить. «Я невозможно скучаю по тебе, кот», — прощался обычно Инга, выражая тем самым свою любовь. К двум прежним обращениям, которые воспринимал Ник — малыш и Дракуленок, как называли его отец и дядя, теперь прибавилось третье. В тот вечер ничего не предвещало беды. Майя готовила ужин, стараясь рассчитать время так, чтобы отлучившийся Артем успел вернуться до того, как всё остынет. Раздавшийся за спиной стук заставил обернуться: Ник опрокинул подставку со специями и тут же стал смотреть на потолок, мол, он тут ни при чем. — Оно само, — оповестил ребёнок под строгим взглядом бабушки, — я ничего не трогал, оно само. — Ага, и бутылка воды вчера у Инги в машине сама вылилась? Это всё от баловства, Ник. Я же тебе говорила: не трогай подставку, у неё подбита ножка, она упадёт. — Ты сказала, что дедушка сделает. — Но не сделал же ещё. Вот приедет домой, и напомни ему. Майя присела на корточки, собирая с пола небольшие склянки. Ник, замученный совестью, хотел помочь, но у него никак не получалось слезть с высокого стула. Он кряхтел, пыхтел и в итоге чуть не упал, вовремя подхваченный Майей. — Бабуля, — произнес Ник с такой нежностью и любовью, что пропадало всякое желание читать нотации. Четыре года назад Майя была уверена, что у неё снова появится маленький Ильяс и безумно радовалась этому, но получился почему-то маленький Ян: тоже, в общем-то, супер, но немного непонятно, учитывая причинно-генетическую связь. Такой же неугомонный, шумный и активный. Обняв внука, Майя села вместе с ним на стул и погладила по волосам. — У тебя скоро день рождения, — тихо напомнила женщина. — Что бы ты хотел? Сил и настроения на торжество не было, но ребёнку нужен праздник. Хочет Майя или нет, она должна что-то придумать. Будет прекрасно, если подключится и Инга. В памяти Майи невольно всплыл седьмой день рождения Мии: незадолго до этого умер Марк, и на лице ребёнка отпечаталась безграничная тоска, приправленная болезнью. Майя крепче прижала к себе Ника, целуя его в щеку. Она ни за что не допустит повторения. И не даст ему заболеть от горя. — Я придумал, — ответил Ник после некоторого молчания. — Придумал, что хочу. — Что же? Мы с дедушкой очень постараемся выполнить. Если ты не придумал какого-нибудь единорога, конечно же. — Папу. Я хочу, чтобы папа приехал из ком… комар… комаровки на мой день рождения. — Командировки, — расстроенно поправила его Майя. — Солнышко, понимаешь… — она тяжело вздохнула, тщательно подбирая слова. Ребёнок не должен понимать этого или входить в чье-то положение. Он должен быть рядом с папой, а не рвать себе душу в клочья из-за того, что тот не поддерживает с ним связь уже пять дней. Конечно, не по своему желанию. И Ник, и Ильяс очень скучали друг по другу и изнемогали от вынужденной разлуки. — Папочка очень скучает по тебе, маленький. И он с удовольствием бросил бы все дела, чтобы быть рядом с тобой, но нельзя. — Его наругают? — грустно спросил Ник. — Не хочу, чтобы папу ругали. Он очень хороший. — Да, Ник. Наш папа очень, очень хороший. — А ты скучаешь по нему? — Больше всего на свете, — прошептала Майя куда-то в детскую макушку. Услышав звук замка, женщина быстро сориентировалась, сгоняя грусть: — Ник, дедушка пришёл! Пойдём скорее встречать его! Ник тут же забеспокоился, засуетился и, оказавшись на полу, побежал в прихожую. Майя с улыбкой пошла за ним. — Деда! — с громким криком подбежал к Артему Ник и требовательно вскинул ручки, желая обнять деда. Артем тут же опустился на колено, не давая Нику отказа. — Привет, Николенька. Весь день сегодня с тобой не виделись. Как у тебя дела? — Хорошо. Я нечаянно уронил бабушкины коробочки, но она не ругалась. А ещё бабушка просила напомнить, чтобы ты починил полочку. — Полочку? — Артем в недоумении вскинул брови. — Да, маленькую такую. На столе. — Ладно… — мужчина мало что понял, но согласился. — Починим. Ах, да… Чуть не забыл. Смотри, — Артем достал из сумки небольшую коробку с изображением ярких клякс. — Это тебе. После ужина будем рисовать. Ник с восхищением осматривал коробочку с витражными красками. Таких у него ещё не было. — Как здорово! — Нравится? — улыбнулся Артем, довольный, что угодил. — Вырастешь и будешь художником, как дедушка, да? Я тогда тебе все-все свои мастерские отдам, все галереи. Всё твоим будет. — Не засоряй ребёнку голову, — вступила в диалог Майя. — Ник, убирай краски и иди за стол. Сейчас будем есть. Оставшись с Артемом наедине, она протянула к бывшему (вопрос о повторной женитьбе так и не был решен, Артем постоянно уходил от этой темы) супругу руки. Артем не мог сдержаться, когда Майя сама проявляла инициативу. Он обнял её, пальцами зарываясь в шелковистые волосы. — Где был? С утра как уехал, так ничего и не сказал. — Ты спала. — А телефон для чего? — недовольно спросила Майя. — Мог бы хоть написать! — Я боялся потревожить. Ничего особенного, Май. Я мельком проверил большие мастерские и парочку галерей, а потом заехал к Ильясу, вот и всё. А, да. Вот ещё, — он подал плотный конверт. — Думаю, его лучше открыть тебе. Майя смотрела на конверт, как на змею. Интуиция ни разу не подводила, а в этот раз она буквально вопила о том, что ничего хорошего не ждёт. Но открыть всё же пришлось. По мере того, как Майя читала, она хмурилась всё больше и больше. Артем с нетерпением ждал, но под руку не лез. — Неси телефон, — отрывисто потребовала женщина. — Что там? — Артем, просто принеси мне телефон и не задавай лишних вопросов! Неужели это так сложно?! Артем прикусил губу и, помедлив с секунду, скрылся в гостиной. — Прости, — бросила Майя ему в спину, понимая, что переборщила. — Артем, прости меня! Артем? Через минуту он вышел в прихожую с мобильным Майи в руках. — Но больше на меня не ори, — полу-попросил, полу-потребовал мужчина. — Я всё понимаю, но и у меня нервы не железные. Конечно, Майя это знала. Артему доставалось не меньше невзгод, чем ей: она потеряла Влада, а он работу. Она большую часть времени торчала дома, ухаживая за Ником, а он в больнице, смотря за Ильясом. И оба заработали огромные проблемы со сном. Хотелось то спать 24/7, то совершенно не спалось. Виновато взглянув на Артема, Майя попросила присмотреть его за Ником, сама в то время уже набирая Ингу. Сначала в трубке раздались гудки, а затем какое-то шелестение. Не дождавшись приветственной реплики, Майя позвала сама: — Инга? — Да… Секунду, Майя Викторовна… — пропыхтел парень, по звукам будто бы таща что-то по земле. — Слушаю вас! — Ты что там делаешь? — недоверчиво спросила Майя. — Я? А, да рабочие издержки! Ничего необычного. Что-то случилось? Ник, Ильяс? Нужна моя помощь? — Я только что получила конверт. — Так, — в тоне Игната скользнуло напряжение. — Как ты мне это объяснишь? — Что именно? — Повестку в суд. По поводу Ника. Инга резко сбросил, чем вызвал у Майи прилив раздражения и откровенной злости. Хотелось открутить бестолковому Инге голову и выцарапать глаза. Этим — повесткой в суд — он отплатил за хорошее отношение?! Пока Майя металась по квартире, не находя себе места, через двадцать минут в дверной звонок позвонили. Женщина только махнула рукой, прося Артема открыть, как сразу же после этого на неё налетел Инга. С холодными после улицы щеками, немного растрепанный и очень явно недовольный. — Где? — загнанно дыша, спросил он. — Где это свидетельство слабоумия?! Майя сперва прижала конверт к себе, подозревая, что взбешенный Игнат просто-напросто порвет его на кусочки, но всё же протянула, рассудив, что в таком случае можно будет запросить электронную копию повестки. Но Инга вытащил лист довольно аккуратно, бегло пробежавшись по строчкам глазами. — Вот же сука! — почти плюнулся парень, дерганым движением заправив выпавшую из хвоста прядь за ухо. — Я ведь предупреждал! — А нас ты предупредить не посчитал нужным? — Я до последнего надеялся, что ей хватит благоразумия… Вот же черт! — Инга… — Майя несильно толкнула его локтем, указывая взглядом куда-то за себя. — Тише. Инга повернулся. Ник стоял возле двери, глядя на него как-то из-под бровей и комкая в руках край домашней кофты. Он казался таким маленьким и беззащитным, что хотелось сгрести его в объятия и зацеловать в ту же секунду. У Инги щемило сердце каждый раз, как он видел сына: ну что за чудо расчудесное! — Привет, — Инга опустился перед малышом на колени. — Котёночек, я сегодня ничего тебе не принес, извини. Ник только робко улыбнулся, в трогательной аккуратности касаясь руки Инги ладошкой. Он не ждал его сегодня, но очень рад незапланированному приезду. — У тебя щеки розовые, — заметил Ник. — Я спешил, а ещё на улице ветер. — Ко мне спешил? — Конечно, — широко улыбнулся Инга, подаваясь вперёд и прижал к груди, где от быстрого темпа сердце ещё отбивало бешеный ритм. — У меня скоро день рождения. — Я помню, — Инга на миг прикрыл глаза, целуя каждый пальчик на маленькой ладони. Игнату вспомнился тот самый день, буквально напавший на них почти четыре года назад. Как было страшно, как больно, как его накрывало истерической дрожью. Как он смотрел на Мирона, мчавшегося с маленьким синим телом в детскую реанимацию и совершенно не понимал, что чувствует. Зато прекрасно понимал сейчас: если с этим ребёнком что-нибудь случится, то Инга удавит всех причастных. Дремавшие родительские чувства и инстинкты обострились до предела, привязав Ингу к его котенку. О, ему действительно был нужен этот ребёнок. Ник будто исправил его, сделал лучше. Если раньше Инга боялся навредить ему, сорвавшись на наркотики, то теперь знал, что именно ради него и не сорвётся. — Ты придешь? — спросил Ник после недолгой паузы. — Конечно. — А ты привезешь мне папу? — Ник испытывающе, моляще посмотрел на Ингу заблестевшими глазами. В горле встал ком. Проще было достать единорога, чем организовать встречу Ника и Ильяса. Последний и на себя-то перестал быть похож, болезнь выпила его до дна. Когда Инга видел Ила в последний раз, тот уже не открывал глаза и разговаривал совсем тихо, чаще общаясь тактильно, нежели словами. Рядом с ним Инге становилось почти физически плохо от тоски: держа холодную, тонкую ладонь двумя руками он чувствовал, что упускает Ильяса, как бы ни старался удержать. Тот ускользал, хоть и боролся изо всех сил. Его сердце совсем ослабло, а легкие, и раньше являвшиеся самым уязвимым его местом, сдались ещё раньше. Спал Ил только с кислородной маской. — Всё будет хорошо, — шелестел Ильяс не своим голосом, едва ощутимо поглаживая руку Инги большим пальцем. — Мне лучше, правда. Но это не было правдой, от чего на глаза наворачивались слезы. Да, препарат Кости подействовал, опухоль перестала расти, но без операции это не имело никакого смысла. Инга зачеркивал дни до неё, как не зачеркивал отсчет в армии до дембеля. — Папу? — как китайский болванчик переспросил Инга, не в силах придумать отмазку. Сочувствующий взгляд Майи прошёл сквозь него. Ничто не могло сравниться с её материнской болью и страхом, но она все равно умудрилась сопереживать Инге, зная, как сильно мучается любящее сердце. — Да, — пискнул Ник и состроил такую мордочку, словно вот-вот расплачется. — Я очень-очень сильно скучаю по папочке. Зачем он так далеко уехал? — Так получилось… — слова подбирались с трудом. — Ник, я… Прости меня, что я ничего не могу сделать. Ник не ответил. Он потерся лбом о плечо Инги, а затем ушёл на кухню, по пути что-то говоря Артему. — Он обиделся? — растерянно спросил Игнат. — Не думаю, — вздохнул Майя. — Просто наш мальчик стал всё понимать раньше, чем должен. Так что мы будем делать с этим? — она кивнула на повестку в руках Инги, напоминая об одной из насущных проблем. — Точно. Пожалуй, я поеду. — Я с тобой! — Майя быстро поняла, что к чему. — Это не очень хорошая идея, — с сомнением протянул Инга. — Наверняка будут крики, вопли, шум… Вам не нужно это слышать. — Мне не нужно, чтобы ты прибил свою мать. Думаешь, мне захочется выезжать на дело об убийстве и ковыряться в крови? Спасибо, но я сейчас предпочитаю заниматься кабинетной работой, своих слез по горло хватает. Долго ждать Майю не пришлось. Она вышла из спальни через пятнадцать минут, одетая в уличное, с собранными в высокий хвост волосами и, к удивлению Инги, с накрашенными глазами. Пусть тронуты одни лишь реснички, но в последние месяцы на глазах Майи не было и этого, а только отеки от ночных истерик. Даже у сильных женщин есть свои слабости. Все чаще проскальзывала мысль двадцатипятилетней давности: «Лучше бы я их не рожала». Но не от того, что Майя не любила своих мальчиков. Напротив, от того, что любила слишком сильно и наблюдать за их страданиями было невыносимо. Жизнь дар лишь в том случае, когда не приносит мук. Ехали они в тишине, каждый думая о своем. Припарковаться пришлось на отдалении от дома, но, уже подходя к зданию, Инга вдруг затормозил, подняв голову. В окнах Алевтины горел свет, но… — Что такое? — спросила Майя. — Не знаю, — сипло прошептал Инга, чувствуя, как заволновалось сердце. — Беспокойно как-то, — парень потёр грудную клетку слева. — Я могу зайти одна, ты только консьержу покажись, чтобы меня пропустили. Тебя же знают как сына хозяйки одной из квартир, верно? — Да, но… Но всё в порядке. Я пойду с вами. Внутри становилось всё неспокойнее, сворачивая внутренности в дурном предчувствии. А когда Инга не увидел консьержа на месте, то и вовсе закружилась голова. Насторожилась и Майя, вызывая лифт. Послышалась непонятная возня и довольно громкая ругань, но как только Инга хотел обернуться, Майя торопливо затолкала его в подъехавшую кабину лифта и нервно нажала на названный Ингой этаж, взглядом торопя дверь закрыться. — Но там… — начал было Инга, на что Майя резко осадила его: — Не ищи приключений на задницу! Что бы ни случилось, там разберутся без тебя! Вся она напряглась. Нутро Майи тоже чувствовало что-то неладное и она очень пожалела, что ни взяла ничего из средств самозащиты. Но кто же знал? В конце концов, не спецвылазка планировалась. Каждый шаг по площадке давался Инге тяжело. При этом он придерживал Майю за спиной, не давая ей пройти вперёд. Напоминания о том, что фактически она подготовлена в десять раз лучше, на Игната не действовали. Его всегда учили защищать девочек, и неважно, что эта девочка годится ему в матери. Увидев распахнутую дверь квартиры, в первые секунды Инга обомлел, а потом дернулся так, что Майя не успела рвануть за ним. Вдруг раздался вой: почти животный, искаженный и непонятно, кому принадлежащий. Майя не сразу поняла, что принадлежит он Инге, так ей стало жутко. — Не трогай ничего! — закричала Майя, залетев в квартиру и оценив обстановку. — Выйди отсюда, не смотри! Инга застыл возле матери, беспомощно хватаясь за собственное лицо с безграничным ужасом в глазах. Он не знал, куда ему деться от этой ужасающей картины: под Алевтиной уже сорвалась приличная лужа крови. Пока Майя вызывала наряд полиции и неотложку, он боролся с желанием заорать во все горло. Изувеченное тело подкосило бы состояние даже постороннего человека, а сына — тем более. Плевать, что любви между ними не было уже очень давно. Инга не желал маме такой участи. Майя опустилась возле неё на колени, без особой надежды нащупывая пульс. Его ожидаемо не было, а если бы и был, то ситуация бы не изменилась. Она осторожно развела в стороны лоскуты одежды, считая ножевые ранения, осмотрела проломленную голову, как вдруг её осенило: — Инга, мама носила украшения? Инга? — Д-да, — заикаясь, не справляясь с дрожащими губами, ответил он. Шок взял своё. На Алевтине не было ни одного украшения. На пальцах содрана кожа, на шее насильственные следы, а мочки порваны в мясо. Красивое лицо побелело от обильного кровотечения, от чего её темные волосы казались совсем черными. В Майе зашевелилось жалость. Правда, жаль ей было больше Ингу, который, недвижимый, был ни жив, ни мертв. Майя протянула руку, чтобы закрыть Алевтине распахнутые глаза, как вдруг услышала рядом тихое: — Нет… Пожалуйста… Майя отдернула ладонь. Инга, тоже опустившийся на колени, в два рывка подполз к матери и повернул её голову на себя, внимательно всматриваясь в стеклянные зрачки. Никто не смог бы даже предположить, что он видел в глазах женщины, давшей ему жизнь. — С днем рождения, мама, — с болезненным оскалом истерично просмеялся Инга. — С днем рождения, моя первая в жизни любовь! С твоим праздником, мама! *** Ингу трясло. Майя погладила его по дрожащим плечам и накинула сверху ещё один плед, надеясь согнать озноб. Ехать в таком состоянии домой ему никто не позволил, поэтому Артем уже стелил гостю в свободной комнате. Той, где когда-то предлагалось спать Майе. — Пей, — прошептала Майя, поднося к губам Инги чашку с чаем, куда предварительно накапала успокоительное, — пей, успокаивайся. Всё, Инга, всё. Не дрожи, пожалуйста. Может, врача? — Я в норме. — В такой норме, что зубы стучать не перестают. Черт, как же мне твой озноб успокоить… — Я не знаю, почему так отреагировал. Правда, не знаю. «Потому что у тебя шок. Потому что ты увидел труп. Потому что это твоя мама». Но озвучивать это вслух Майя не стала, Инге и так несладко. Она знала, каково приходится человеку, увидевшему изувеченную мать. Она сама была таким человеком много-много лет назад. Инга чуть не выронил из дрожащих пальцев чашку и кривовато, стараясь скрыть вину, улыбнулся. — Я столько лет на неё ругался, а сейчас вот что-то… Расклеился… — парень развел руками. — Ругаться не значит ненавидеть, — Майя погладила его по волосам. — Мы говорим много громких слов, но не всегда они соответствуют правде. И несмотря ни на что, ты не был таким уж плохим сыном. Ты ругался на неё, да, но никогда не бросал. — Я сказал, что ненавижу её. И что в следующий раз я желаю увидеть её только на похоронах… — Инга совсем побледнел. — Боже… Это были последние слова, что она услышала от меня. — Инга, не грызи себя. Сделанного не вернуть. Ты раскаиваешься, это главное. Она простит. — Она невыносимая. Она вредная, противная и слишком любила себя, но… Ой. О мертвых либо хорошо, либо ничего?.. — Либо ничего, кроме правды, — закончила за него Майя. — А, да? Но, тем не менее, она моя мама. Она константа. Константа даже в те минуты, когда была не со мной. Раньше у меня не было семьи, а теперь нет даже напоминания о ней. — Есть у тебя семья, Инга, — вздохнула Майя, обнимая его за шею. — Есть. Теперь ты точно наш. Не переживай, мы тебя обижать не будем. Давно стоило так сделать, может, тогда вы с Ильясом и не устроили бы такой цирк длиною в три года, два дурака. — Это очень поспешное решение, — горько усмехнулся Инга. — А вот и нет. Моя любовь, может, и не такая явная, но её точно хватит на всех. Ребёнком больше, ребёнком меньше. Я после Мии считать перестала, — Майя хитро улыбнулась. Её задумка сработала: Инга перестал дрожать, да и вообще ощутимо расслабился в чужих руках. На кухне появился Артем, всем своим видом демонстрируя, что справился с поставленной задачей. — Как вы? — с беспокойством спросил он, отметив несошедшую бледность Инги. — Я закрыл в комнате все окна, чтобы было теплее. — А Ник уже лег? — вскинулся Игнат. — Если бы, — фыркнул Артем, — все ковыряется. То одеяло скинет, то под подушку спрячется. — Я к нему, — Инга подскочил на стуле, как от петарды, и быстрым шагом направился к детской. — Может не… — попробовал Артем, но осекся. — Не надо? — Пусть идёт, — Майя убрала так и нетронутую Ингой чашку. — Не придумали ещё лучшего средства для поднятия духа, чем любимый ребёнок. Тем более, я уверена, что утром Инга молча сбежит. Ник действительно ещё не спал. Он шаловливо выглянул из-под одеяла, чувствуя, что кто-то сел к нему на кровать. — Привет, — снова поздоровался малыш. — Привет, — улыбнулся Инга. — Я посижу с тобой, можно? — Можно. Деда сказал, что ты плохо себя чувствуешь? — Мелочи, — отмахнулся Инга, устраивая Ника на коленях. — Рядышком с тобой мне очень хорошо, Ник. — А мы с дедушкой рисовали красками, у нас там на окне картинки есть. — Посмотрим завтра, хорошо? Сейчас уже поздно. — Я могу рассказать, что у нас получилось, — не угоманивался Ник, совсем не желавший спать. — Ладно, расскажи. — Ложись сюда, — Ник похлопал ладошкой по кровати, — так интереснее будет! Ник лопотал, лопотал и лопотал. Ингу его голос успокаивал, клонил в сон. Ребёнок забрался к нему под руку и, уболтав самого себя, незаметно уснул. Уходить Инга не стал: плевать, что кровать маленькая и неудобная, ему слишком хорошо со своим котёнком. В этот вечер Инга как никогда четко осознал — он папа. Он отец. Он, чтоб его, родитель. Настоящий. И Ник — это скопление всего и сразу: ответственности, радости, тревог, счастья. *** Город засыпает. Просыпается мафия. Почувствовав, что дыхание Артема выровнялось, а грудь вздымается не так часто, Майя осторожно вылезла из кровати. Укрыв постоянно мерзнущего «недо-мужа» одеялом, она на носочках пробралась в комнату Ника. Инге лежащему рядом, было явно неудобно: он максимально поджал ноги на небольшой детской кровати и согнулся в спине, но так крепко обнимал Ника, что при малейшем же беспокойстве проснуться оба. Трогать его Майя не решилась, но накинула сверху плед, видя, что одеяла Ника на двоих не хватает. Женщина внимательно всмотрелась в его лицо: уже не такой бледный, как за столом, и чуть более расслабленный. Несмотря на плохие отношения с матерью, Инга пережил страшный стресс и Майя искренне жалела его. Она действительно была готова предоставить Игнату дом в самом полном смысле этого слова, если тот будет нуждаться в этом. — Только бы раньше моего возвращения не сбежал, — пробормотала Майя, — не приведи Господь Ильяс узнает, он ж мне не простит, что я тебя бросила. Квартиру Майя покинула так же тихо, как и передвигалась по ней. На улице было холодно: так холодно, что даже добежать до машины понадобилось немало мужества. Пальцы занемели за считанные секунды и, торопливо устроившись за рулем, Майя принялась усиленно тереть ладони. Но, наверное, дело было даже не в пальцах. Ей нужно время, чтобы собраться с силами, прежде чем она заведёт машину и тронется с места. Слишком велика вероятность того, что в месте, в которое Майя собиралась нагрянуть, будет Влад. От этого сердце бешено билось в истерике, требуя своего. Влада. Майя даже не представляла, что без него может быть так плохо. Все эти долгие годы она думала, что Влад для неё не более, чем удобная подушка и совершенно упустила момент, когда он стал кем-то невероятно важным. Горло перехватило спазмом рыданий: плохо, плохо, плохо. Увидеть бы его вблизи хоть разочек, коснуться хоть кончиками пальцев… К зданию больницы Майя подъезжала с тяжелой головой. Даже припарковаться удалось не с первого раза — вот Артем поржал бы, если бы увидел. Мирона она увидела ещё в холле и сразу же подошла к нему. Племянник выглядел на редкость измученно: покрасневшие глаза и общий помятый вид говорили сами за себе. Майя вдруг поняла, что если и есть человек, который тянет семейные проблемы так же, как она, то это однозначно Мирон. Стало даже стыдно интересоваться у него о том, как идёт следствие. Может, самой найти группу и спросить напрямую?.. Но не успела Майя сделать и шаг, как Мирон сам заметил её. — Привет, — устало, но искренне улыбнулся он. — Что-то ты поздно, — парень посмотрел на часы. — Я ждал тебя на часок пораньше. Но ладно, зато дела доделал. — Ждал? — удивилась Майя, слегка приподнимая брови. — Я же слишком хорошо тебя знаю. Ты попросила оформить Алевтину в наш морг, а, значит, захочешь получить туда доступ, чтобы самой осмотреть тело и, возможно, немного поучаствовать в ходе следствия. Но зачем терять время и выпрашивать доступ у других врачей, если я на привилегированных правах зятя главврача могу договориться? — Какой ты, а… — выдохнула Майя, с благодарностью целуя Мирона в щеку. — Точно сын своего отца. И даже, наверное, лучшая его вариация. Мирон только покачал головой, смотря вслед уносящейся Майе. Она упрямо смотрела перед собой, как вдруг, завернув за угол, замерла. Посреди коридора стоял Влад, потирая ладони друг о друга. Будто что-то почувствовав, он обернулся. Мужские глаза на секунду расширились, как если бы перед ним была редкая невидаль. Майя с трудом сглотнула и медленно, передвигая свинцовые ноги, подошла ближе. — Привет, — прошелестела она, смотря на Влада снизу вверх. Тот сдержанно кивнул, но взгляда не отвел. — Чего тебе? — беззлобно, коротко и по сути спросил Влад. Было видно, что он на длительные диалоги и обмен соплями не настроен. Даже если и страдал, мужчина прятал свою муку где-то в глубине покоцанной души. — Сюда… Женщину привезли… — Майя показала куда-то себе за спину. — Я… Я хотела узнать, как идёт дело. — Это по убийству, что ли? — Да, наверное. Я не знаю, что там произошло. — Да брось, — поморщился Влад. — Даже если тебе не сказали, всё ты знаешь. Ты с первого взгляда способна определить, насильственная смерть или нет. Майя смутилась от того, как легко её поймали на лжи. Да, это верно. Но ей так хотелось подольше поговорить с Владом, что она была готова нести любую ахинею, лишь бы задержаться рядом подольше. — Но я не знаю, кто её так, — Майя предприняла ещё одну попытку, — и за что. И… Я не думала, что за это дело возьметесь ты и твоя новая группа. Но это хорошо. Значит, быстро его закроете. — Оно уже закрыто. Я пришёл по просьбе судмедэксперта. — О… И что там? — Глупая и обидная смерть, — Влад пожал плечами. — Никому не пожелаешь умереть от рук собственного сына. Она ведь так и не вылечила своего младшего от наркомании, как ни старалась. Вот он в наркотическом угаре вместе со своим дружком её и прибил, когда она отказалась дать ему денег. Черт, родную же мать… — Влад потёр глаза. — Ужасно. Серьги вместе с ушами вырвал, ублюдок. Майя опустила взгляд, вспомнив кровавое месиво на месте ушей, головы и то, как надрывался Инга, поздравляя уже мертвую мать с днем рождения. — Влад… — Майя протянула к нему руку, чтобы, как прежде, коснуться его и успокоиться, но тот отшатнулся. — Иди по своим делам, Майя. Ты услышала, что хотела. К глазам подступили виноватые слезы. Майя понимала, что заслуживала обращения и похлеще, но такого сухого Влада её сердце просто не переносило. Даже тогда, в начале их знакомства, от: «Да от тебя, Разумовская, я многого и не жду» было не так обидно, как сейчас. Майя не совладала с собственными же руками: повинуясь мышечной памяти, она рванулась к Владу и крепко прижалась к такой знакомой, уже родной груди. Она, хоть и спала с Артёмом в одной кровати, но никогда не обнимала его ночами. Майя старалась изображать примерную вторую половинку, но то, что ей давалось легко с Владом, с Артемом было непосильно. Майя задрожала всем телом, не чувствуя отклика на свои действия. Влад всё так же стоял каменной глыбой, не обнимая в ответ. Хотелось разрыдаться от обиды, от несправедливости и от жалости к самой себе. Но и отпустить Влада не могла: руки словно свело мощнейшей судорогой. Когда Майя потеряла последнюю надежду, она вдруг почувствовала, как на спину ей легла такая знакомая и родная ладонь, успокаивающе погладив. — Держи себя в узде, майор, — прошептал Влад, — и больше не позволяй себе таких выпадов. Удачи. Майя бы с радостью утопилась в собственных слезах, глядя на уходящего Влада. Но глаза оставались сухими — вот выдержка! Постояв ещё немного в одиночестве, Майя перекинула волосы за спину и, вспомнив наводку Мирона относительно пути до морга, направилась туда. Хорошо, что персонал был предупрежден заранее и не пришлось разыгрывать демонстрацию с маханием корочкой. Пройдя к уже остывшему телу, Майя посмотрела на Алевтину столь же равнодушно, сколь на раздавленного машиной голубя. Наверное, сказалась профдеформация. Будучи моложе, Майя плакала после каждого рабочего дня, в котором находилось место трупам. Она жалела всех и каждого, что в её профессии было мучительно. Со временем Майя научилась справляться с этим. Вот и сейчас она, насильно отключив эмпатию, слабо понимала, что перед ней лежит человек, а не кукла. Порхая пальцами, Майя невесомо прошлась по ледяной руке. — Такая ты красивая, даже с проломленной головой. Но такая несчастная, — вздохнула женщина. — Какое это горе — быть убитой сыном за щепотку мефедрона. Любимым сыном, да? А тот, что ругался, но всё равно был рядом, почему-то попал в немилость. Ох, дела. Майя отвела с мелового лба черную прядь. Обескровленное лицо выглядело жутко, отдающие синевой губы напоминали утопленницу. Но перед похоронами её загриммируют, приберут остатки волос и Алевтина станет напоминать Белоснежку, отравленную злой мачехой. — Знаю, что вряд ли ты станешь переживать за своего хорошего и одновременно глупого мальчика, но я за ним пригляжу. Мне давно стоило сделать это, сразу же, как он стал близок Ильясу. Как бы Инга ни делал вид, что ему всё равно, он нуждался в матери. Каждому нужно родное плечо, которого ты его лишила. Но судить не берусь. Тебя ждёт другой суд и, надеюсь, он обернётся в твою пользу. Отдохни хотя бы там. Майя знала, что врач и санитары будут странно коситься ей вслед, но терять уже было нечего. Взглянув в последний раз на Алевтину, она вышла из холодящего душу места. Было уже довольно поздно, но домой женщина пока не собиралась. Её мучительно тянуло в ещё одно место. Перед этим Майя зашла в туалет и мыла руки так долго, избавляясь от ощущения морга, что чуть не стерла себе кожу. Туда нельзя идти даже с амбре смерти. Майя тихонечко заглянула в палату Ильяса. Она не знала, спит сын или просто лежит, но его глаза были закрыты. Его лицо почти перестало быть узнаваемым: все черты заострились, а под больными глазами и на месте щек образовались впадины. Майя осторожно присела на матрас, нежно проведя рукой по его голове. Подушечки пальцев чуть кололи совсем короткие волосы — их пришлось состричь. Стрижка стала для Ильяса тяжёлым моральным испытанием, но делать нечего. Как-то раз Майя, так же гладя Ила по голове, поняла, что у неё в ладони остался огромный клок волос сына. Она и сама пришла в ужас, видя, как сильно на него действует терапия. — Сыночек, — едва слышно пробормотала Майя, целуя его в лоб, — поправляйся скорее, пока у твоей нервной матери не разорвалось сердце от тревоги. Мы вытащим тебя, Ильяс. Обязательно вытащим, любой ценой. Я не отдам тебя смерти. Майя не знала точно, сколько она сидела так, прижавшись щекой ко лбу, но рядом с Ильясом ей было спокойнее. Она вспоминала всю его жизнь, от рождения и до нынешнего момента. Майя помнила, как увидела его на следующий день после родов: он стал приятно розовеньким и, моргая пока ещё темно-серыми глазами, спокойно держал во рту соску. На фоне белобрысого и сразу же голубоглазого Яна, буйного и активно издающего различные звуки, Ил выглядел очень контрастно. Когда Ильяс научился передвигаться самостоятельно, он всюду ходил за Майей, повторяя свое неизменно трогательное: «Мама». Он делал это так по-особенному, с придыханием и бесконечной любовью, что у Майи замирало сердце, хоть лицо и оставалось непроницаемым, а с губ слетало прозвище «мамин хвост». Уже пятилетний Ильяс требовал не меньше внимания, чем годовалый. Стоило Майе забрать детей после работы, как Ил, опережая Яна, сразу же лез обниматься. А в пятнадцать он не шугался Майи, как делали другие подростки, отдаляясь от родителей. Вечерами он приходил к маме на кухню, чтобы помочь с делами и поделиться наболевшим. После рождения Ника Ил всегда прислушивался к советам матери, всецело доверяя ей. Он стал взрослым, самим по себе, но в то же время он не оставил мать без себя. Поэтому-то было так больно отпускать его в Питер. И так невыносимо болит сейчас, когда он не видит, с трудом говорит и последние дни почти не встает с кровати. Майя крепче прижалась к сыну, пуская слезу. В прошлом, ещё до рождения близнецов было сказано много страшных слов, было много страхов, но роль матери однозначно была самой прекрасной, что ей приходилось выполнять. Она не жалела о ней ни на секунду, и не хотела терять ни одного из своих детей. Каждого она оберегала, любила и ценила. Ильяс едва ощутимо вздрогнул. Майя чуть приподнялась, осматривая, не придавила ли ему чего. Слабым движением сдвинув с лица кислородную маску, Ил приоткрыл глаза и, прислушавшись к ощущениям извне, тихо и хрипло спросил: — Мама?.. — Прости, я тебя разбудила. — Нет, — Ил шевельнулся, обхватывая её запястье. — Хорошо, что ты пришла. Как твои дела? Майя усмехнулась. От больного Ильяса эта фраза отдавала особым надрывом. — У меня все в порядке, — больше для успокоения, нежели для реального ответа сказала Майя. — Как ты себя чувствуешь, сынок? — Неплохо, — будто по иронии судьбы, и без того бледные губы Ильяса стали ещё белее. — Только голова немного болит и в пространстве стал хуже ориентироваться, а так неплохо… В переводе с языка Ильяса на человеческий ему было очень, очень нехорошо. Майя знала, как тяжело ему даётся борьба за жизнь, но сдаваться просто нельзя. Сморгнув слезы и радуясь, что Ил их не заметит, Майя возвела глаза к потолку. Она мысленно просила о помощи самого родного на свете человека, зная, что он не останется равнодушным, что он поможет спасти её сына. «Дай ему немного сил, — безмолвно взмолилась Майя, — он справится, обязательно справится». — Скоро тебя прооперируют, — женщина поцеловала Ильяса в лоб, — и станет легче, голова не будет болеть так сильно. Всё наладится, мы вместе шагнем к выздоровлению. — Костя говорит, что после реакции моего препарата с наркозом меня может накрыть амнезией сразу, моментом… Ильяс всё ещё безумно боялся за свою память и видел в этом почти такое же зло, как и смерть. Фактически это было то же самое, только носило моральный характер, а не физический. Зачем ему жизнь, в которой он не будет помнить своих родных и любимых людей, в которой он забудет о любимом деле и, быть может, станет совсем другим человеком? Процесс уже был запущен. Из черепной коробки постепенно выпадало все больше воспоминаний последних лет: Ил уже не помнил, почему решил назвать Ника именно Ником, почему они с Яном так долго не могли пойти на примирение и откуда взялась Вика. Майя ободряющим жестом провела рукой по щеке сына. Кожа была сухой и холодной. — А ещё Костя говорит, что у тебя довольно нетипичная реакция на препарат. У той части мозга, что отвечает за память, довольно высокая сопротивляемость. На этом этапе люди обычно едва ли помнят своё имя, а у тебя сохранены очень многие воспоминания. — Перед смертью не надышишься, — по-черному пошутил Ильяс. — Всё равно после операции у меня их не будет. — Может, и будут, — упрямо возразила Майя, продолжая надеяться на лучшее. Вместо ответа Ил посильнее, насколько смог, сжал руку матери, радуясь её присутствию. Он попросил Майю что-нибудь ему рассказать, чтобы в последние дни памяти насладиться родными как можно больше: если он не имеет возможности насмотреться, то хоть наслушается. И Майя рассказывала: о том, как Ник день ото дня становится всё шаловливее, как Инга не может сопротивляться своим «папским» желаниям, как Ян и Вика уверенно двигаются к тому, чтобы попасть на олимпиаду, как отец продолжает во всем потакать Нику, как растёт Мирослава, как живут Мирон и Мия. Так они просидели до утра: Ил то дремал, то просыпался, а когда уснул окончательно, Майя незаметно покинула его палату. Кто же знал, что ждёт её дома? Она была уверена, что в 6 утра никто не проснется. Каково же было её удивление, когда, включив на кухне свет, Майя увидела сидящего там Артема. Он хмуро крутил перед собой кружку, болтая остатки кофе. Майя кинула взгляд на раковину: там уже стояло четыре грязных чашки. Осуждающий вздох вырвался сам собой. — С ума сошёл? — тихо спросила она, бросая куртку на кухонный диван. — С твоим сердцем нельзя злоупотреблять кофеином. Ты хочешь, чтобы мы ещё и тебе скорую вызывали? — Где была? — голос Артема был ровным, но в глазах сверкнуло что-то неопределимое. Майя знала, что как хорошая женщина она должна обнять, поцеловать и успокоить, но вместо этого застыла на месте, как вкопанная. Несколько часов назад этими руками она обнимала Влада, и к Артему они не тянулись совершенно. Он не был противен — Майя любила его, как очень близкого человека — но как к мужчине её не влекло. Это было изощренной формой насилия над самой собой, давать любовь тому, кто в ней нуждался, но не испытывать её. Это опустошало едва ли не сильнее, чем невзаимная любовь. Артем подошёл сам. Почти вплотную. Он чуть опустил нос к Майиному плечу и, втянув воздух, прикрыл глаза и отвернулся. Майя прикусила губу. Он все понял по оставшемуся запаху одеколона. — Иди в душ, — попросил Артем. Но Майя не хотела в душ. Будь её воля — и она сохранила бы запах Влада на рубашке навсегда. — Иди в душ, Майя! — Артем, не выдержав её медлительности, прикрикнул. — От тебя пахнет чужим мужиком! Каково мне должно быть?! — От меня пахнет больницей, от меня пахнет моргом, смертью и болезнью, но среди всего этого, конечно же, ты различил только пару капель мужского одеколона! — Майя тоже сорвалась. — Каково тебе? А каково мне, Артем, ты подумал об этом хоть раз?! А когда от тебя пахло чужими бабами, мне тоже надо было устраивать истерики?! — От меня после нашего развода ещё три года никем не пахло! И это я стал тебе не нужен, но никак не наоборот! — Да? А чья тебе вина? Тоже моя? Они тяжело дышали, смотря друг на друга. У каждого своя, несоизмеримая боль, понять которую друг другу просто не дано. Она была слишком похожей и разной одновременно. — Я не просил тебя возвращаться ко мне. Я предлагал подумать, но ты уперлась. Но зачем же, если тебе со мной так плохо? Из-за Ильяса. Из-за Ника. Из-за семьи и обязательств. Но произносить это Майя, конечно же, не стала. Им хватает сложностей. Вдохнув и выдохнув, женщина положила руку ему на плечо и произнесла: — Нормально. Мне с тобой нормально, Артем. Артем с силой дернулся назад, отстраняясь. В груди разрастались обида, боль и ещё черт знает что. Майя почувствовала острую вину за злые слезы, которыми неожиданно увлажнились глаза Артема. — Я просил у тебя прощения за то, что сделал, — прошептал он, сжав кулаки и часто моргая мокрыми ресницами. — Я стоял перед тобой на коленях, я ползал в ногах и молил о прощении. Я объебался, Майя, и не имел никакого права на то, как поступил с тобой, и будь у меня нынешние мозги тогда, в тридцать — я бы ни за что не поменял твои таблетки. Это стоило бы нам близнецов, но это решение ты должна была принять сама. Я делал всё, чтобы тебе стало легче. Так за что ты мстишь мне сейчас? — Я не… — На кой черт ты приперлась в мой дом, на кой дала надежду, на кой рвешь душу?! — Артем кричал. Майя метнулась к двери, чтобы закрыть её и не разбудить ребёнка, но Артем истолковал этот жест по-своему. Вроде бы не склонный к истеризму, он, решивший, что Майя решила просто спрятаться от потока его боли, схватил со стола бокал и разбил его об пол. Плотное стекло разлетелось на осколки. Туда же полетели и тарелки, оставленные сохнуть после посудомойки. Майя, вздрогнув, закрыла лицо руками, но Артема было не унять. Сквозь мутную пелену в глазах он продолжал уничтожать всё, что попадалось под руку, но легче не становилось. Майя больше никогда не будет «его» женщиной, он понял это давно. Так почему же повёлся на её обманчивый маневр, почему позволил себе поверить, почему больно так же, как от настоящей измены? Хотелось биться головой об стену и выть. Сердце отбило предупреждающе болезненный удар, но Артем проигнорировал это. Если ему суждено сдохнуть прямо здесь от сердечного удара, то так тому и быть. — Артем! — моляще воскликнула Майя, кинувшись к нему, но мужчина оттолкнул её, находясь на грани аффекта. — Проваливай! — Артем, я уйду завтра, если ты не хочешь меня видеть, но сейчас я не оставлю тебя в таком состоянии! — Вали к своему Владу, флаг в руки! Совет да любовь! — Прошу тебя, успокойся! — Я ненавижу вас! Обоих ненавижу! Ненавижу тебя, ненавижу его, всё ненавижу! Как же я нагрешил в прошлой жизни, что в этой люблю тебя?! Артем снова схватил первое, что попалось под руку. Этим оказался нож, который тот и сжал в руке до глубоко пореза. — Артем, положи на место, пожалуйста! — Майя заливалась слезами. Столько дерьма за день было слишком для неё одной. Она пыталась вырвать нож, но Артём держал слишком сильно, да и из-за хлынувшей крови железо скользило. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — упрашивала Майя. Когда рука Артема непроизвольно дернулась в сторону, она до чертиков испугалась, что он что-нибудь сделает себе. Подхватив чудом уцелевший кувшин, Майя вылила всю воду из него на Артема, приводя его в чувства. Подействовало: тот разжал ладонь и замер на месте, закрыв глаза. Прохладная вода стекала по лицу и попадала в нос, из-за чего он дышал ртом. — Всё, — тихо проговорила Майя, успокаивая. — Всё хорошо, Тём. Всё. Иди ко мне? Недолго думая, Майя сняла с себя кофту и без стеснения осталась в одном бюстгальтере. Может, это и лишнее, но так запах Влада не будет бить Артему в нос. Тот сполз по стене на пол. Ватные ноги отказывались держать. — У нас ничего с ним не было, — ровно проговорила Майя, попытавшись вытереть мокрые волосы Артема полотенцем. Ей не дали, увернувшись. — Клянусь тебе, не было. Я могу прямо сейчас позвонить ему, при тебе. Чтобы ты убедился. — Уйди, — сипло попросил Артем, растирая глаза и оставляя на лице следы крови. — Дай мне руку, я посмотрю. Это надо обработать и перебинтовать. Порез глубокий, как рисовать будешь? — Ничего я не буду. Уйди, сказал, дай мне посидеть. Не хочу, чтобы ты смотрела на меня такого, ты и так достаточно увидела. — Это всё эмоции. И твоя рука… — Да что ж ты заладила! — Артем забрал у неё полотенец и прижал к ране. Сердце разболелось не на шутку, и то было не красивой метафорой. Оно действительно болело, как перед первым приступом. Майя всё поняла по его лицу и тому, как Артем пытался выровнять дыхание. — Боже, до чего ты себя довёл! Я вызываю скорую! — Не нужно, — Артем удержал её за руку. — Дома Ник, Инга. Напугаются. Воды дай, да и всё. По вкусу вода отдавала каким-то железом. Артем поморщился. Вот же дерьмо, и всё одно к одному. Ему никак нельзя выходить из строя: Майя взяла на себя очень, очень много, но заботы об Ильясе легли на его плечи. Он улаживал все вопросы, касающиеся лечения, он проводил с ним большую часть времени, он посещал с Илом все процедуры, на которых только можно присутствовать. Майя бы попросту не смогла, рыдая на каждой процедуре от боли за сына. Артем и сам едва держался, видя, как плохо Ильясу. Если тот засыпал, то мужчина каждые пять минут проверял его дыхание, настолько слабым оно было. Нельзя помирать. Не сейчас. С этими мыслями Артем попытался встать, но потом решил, что рано. Обеспокоенная Майя присела рядом. — Тебе же нельзя так нервничать, Артем. Вредно. — Жизнь тоже штука вредная. Май, иди, пожалуйста. Мы сейчас ни о чем не поговорим. И то, что ты сняла пахнущую Владом кофту не отменяет того факта, что ты была с ним. Мне не легче. — Я клянусь тебе, что с Владом всё. Он и сам не стал бы… Он знает, что я с тобой. Он не такой. — Святой, блять. Делает вид, что ему есть дело до чужой семьи. Хотя сам спал и видел, как бы я исчез из твоей жизни, а то как-то печально, что я отец твоих детей. Они немного помолчали. — Я не понимаю, зачем ты всё это развела, — проговорил Артем. — От того, что ты вернулась, стало только хуже. Это звучало как-то… Обидно? Майя так старалась, задвинув свои желания подальше, а получилось как всегда. Никто не оценил. Женщина тяжело вздохнула. — Я люблю тебя, — попыталась она. Любила же. Правда любила. Только любовь это не та, которой желал Артем. — А я бы не хотел тебя любить. Это наказание какое-то. Тебя что в 22 любить сложно, что сейчас. Ты мне никогда не давалась. И штамп в паспорте ничего не изменил. В тебе хоть толика любви была или всё зря? — Если бы не было, то и замуж бы не пошла. А я побежала… В 18 с тобой жизнь связала, ребёнка усыновила, ещё двоих родила. Артем фыркнул. Чувство, что мосты сгорают, противно билось под ребрами. Все вопросы требовалось прояснить сейчас. — Я не хочу уходить, — твердо произнесла Майя, — что бы ты ни думал, но мы живём нормально. Даже хорошо. Но если меня не хочешь видеть ты, я соберу вещи этим же утром. Только и Ник уйдёт со мной. — Ник… Ему так что ли стресса мало? Только участия в наших разборках не хватало. Пожалей ребёнка. — Ник будет со мной. А где он будет, решать тебе. В ту ночь Артем так и не дал ответа. Он замолчал, смотря перед собой каким-то сухим, безжизненным взглядом, да так больше ничего и не сказал, как Майя ни пыталась вытянуть из него хоть словечко. Спали они тоже раздельно. Немного успокоившись, Артем лёг в гостиной, но не постелил себе даже простынь. А утром все собрались на завтрак. Майя, толком не поспавшая, вышла к столу последней. Инга, благо, не сбежал, как предполагалось, но явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ник отчего-то был не в настроении и всё цеплялся то к Артему, то к Инге. Майя внимательно посмотрела на него: Артем выглядел уже лучше, но выражение лица было абсолютно непроницаемым. Не дрожал ни один мускул. — Там опять, — прохныкал Ник, указывая пальцем на окно. Инга неумело пытался угомонить ребёнка, но после провала просто сидел, наблюдая за тем, что и как делает Артем. — Что опять, Николенька? — Артем погладил внука по голове и тоже посмотрел в окно. — Там кошечка на улице сидит. Ей же холодно. Её выгнал хозяин? Майя и Артем переглянулись. — Может, кошечка сама не захотела жить с тем хозяином, — произнес он. — А, может, это хозяин не хочет слышать свою кошечку? — Кошечку никто не гонит. Если она захочет остаться, то пусть. Это не чужое место. Но и в клетке её держать никто не станет. Артем страдал много раз с тех пор, как в жизни Майи появился Влад. Но этой ночью он прошёл точку невозврата. Произошло то, что, в общем-то, должно было произойти давно, но не происходило. Майя выбрала Влада. Не Артема. И сердцем всегда будет выбирать первого, даже если разумом будет со вторым. Правда ли? Однозначно. Ведь не поэтому ли она отвела взгляд в сторону и скрестила руки на груди, прячась? Артем принял решение. Эту любовь нужно вырывать, не жалея себя и не плача, что не получается. С кровью, с болью, но нужно. Так будет лучше для всех. Может, в следующей жизни они встретятся снова. И они полюбят друг друга так, как должны, а это было демо-версией. Может, всё будет хорошо. «Мы встретимся снова, — подумал Артем, глядя на Майю. — А пока… А пока до свидания, Майя. Прощай, моя любовь». Это не было прощанием с самой Майей. Это было прощанием с любовью, что больно не меньше.