«Пучок хмелю»
21 мая 2026 г., 23:22
Всё тело пронизывает такая боль, что Люси просыпается и дышит так громко, что ей кажется будто весь мир слышит её страдания. Девушка поджимает ноги к животу и скручивается в странные фигуры, во что-то нереальное, пытаясь не закричать — разбудит ведь других. Её словно режут, от пяток, плавно поднимаясь вверх, оставляют месиво у живота и нестерпимо лезут в голову, путают мысли, сознание, пытаются избавиться от всей Хартфилии целиком, от её естества, от её существования в целом.
Она, словно ведомая чем-то, только слазит с кровати и открывает шторы вместе с окном, чувствуя этот лёгкий порыв ветра на коже лица. Девушка становится коленями на пол, сгибает спину немного, горбатясь, и складывает ладони в молитве, пытаясь подобрать слова.
— Папа, я молю тебя, о, Великий, пусть этот мир не будет так жесток ко мне.
Она молчит. Что-то странное ломается в ней, сгибается напополам и в странные абрисы, оно крутит-вертит всё её нутро, разрывает. Горло душит то ли психика, то ли подступающие слёзы.
— Я готова на всё, только прошу, не отказывайся от меня, не бросай в это пекло, Великий, смилуйся над судьбой дочери своей, как сделал это с другими детьми. Позволь же мне, наравне с братьями старшими и сёстрами старшими в этом мире найти себе место, прошу, просто приди ко мне.
Ей ведь с детства твердили: дети с двумя потоками рождаются «неправильными». Слишком слабый огонь. Слишком живая вода. Слишком многое сразу для одного тела.
И сколько бы Люси не пыталась — она всегда отставала.
Она не понимает что и когда, сейчас, в момент того, как сильно в ней прорастает это чувство небытия и желание избавиться от самой себя, лишь бы не чувствовать вообще. Ей нестерпимо. Слёзы обжигают щёки — пусть и маг огня — и не дают нормально сосредоточиться хоть на чём-то. Язык, и тот, предательски заплетается под гнётом эмоций.
— Прошу, отец, дай мне сил пережить это. Дай мне частичку себя, частичку веры своей в потомков своих о том, что я здесь не лишняя, что имею право на существование.
Всхлип. Ветер колышет шторы, неожиданно разбушевавшись.
Благословение жжёт руку так, будто пытается добраться до кости, а она всё равно цепляется за него где-то глубоко внутри, будто эта боль наконец делает её достойной чего-то. От этой мысли становится тошно.
— Папа, позволь мне вспомнить облик твой, как видела его в детстве, не отказывайся от меня, не отрекайся. Услышь же мольбы мои.
Он не слышит, сколько бы не стояла она с руками к луне, она надеется достучаться хотя бы до Великой Джувии, что так тесна с луной и силой её, что передаст молитвы её через рассвет, но её никто не слышит. Люси никчёмна, она брошена и забыта, стоит в маленькой комнате на полу, когда колени болят от неудобства пола, а тело ломит от боли, она всего лишь затерялась где-то между лесами и войной, в маленьком гарнизоне, о котором Великие вспоминают только во время отчётов. Она лишь одно из сотен имён в чужих списках.
Её срывают рыдания, когда кусаешь ладони, чтобы успокоиться и ненароком не сжечь ничего. Она давится слезами и собственными соплями вперемешку с болью, с этим истязанием плоти и души, даже глаза, и те щиплет. Дверь в комнату открывается слишком резко, потом возле неё Мира, хватает за плечи и прижимает к себе, мягко поглаживая по спине. Разбудила?
— Тише, тише. Я рядом.
Она говорит ей что-то на ухо, а Хартфилия только и может, что хвататься пальцами посильнее за ткань ночной рубашки, посильнее сжимая её — вся мятая.
— Всё хорошо, Люси. Ты не одна.
— За что мне это всё? — она хрипит, всхлипывает время от времени, но голоса нет совсем. — Скажи же: за что?
Мира молчит, только продолжая успокаивать касаниями.
— Почему всю жизнь я должна бороться за что-то неведомое, чтобы снова оказываться в котле дерьма? За что мне эта жизнь?
Никто из них не находит, что же ответить.
— Я не знаю. Не знаю, Люси.
Луна скрывается за тучами.
***
Архивы корпуса пахнут пылью, сыростью и чем-то мёртвым. Не трупами — бумагой. Старой, размокшей от времени бумагой, которую слишком долго никто не трогал. Люси сидит прямо на полу между стеллажами, подтянув одну ногу к груди. Сидит прямо посреди собственного хаоса, затерявшись меж раскрытых папок, карточек, журналов учёта и чьих-то выцветших записей на полях. Чернила местами расползлись так сильно, что буквы напоминают пятна крови — такие же, что давно впитались в бинты на её руке. Свечи под потолком предательски тускнеют, словно играясь с ней. Где-то выше тихо скрипит дерево. Старые стеллажи будто дышат вокруг неё — оседают, шепчутся бумагой, живут собственной жизнью. Архивы всегда казались Люси местом странным: будто здесь не хранят знания, а прячут их от чужих глаз. Гэзил подпирает плечом дверной косяк и выглядит так, будто вот-вот уснёт стоя; она догадывается, что скорее всего так оно и есть лишь по тому как именно он ставит пятки. Смешно, может, но оттого неправдой не становится. — Ты читаешь или дерёшься с ними? Девушка даже не поднимает головы, бросает спокойное: — Ищу. — Ты уже час ищешь. — Значит важно. Она переворачивает очередную страницу слишком резко. Бумага жалобно хрустит в пальцах, оставаясь следом пыли и знаний на коже. — Или ты просто упрямая. — Это одно и то же, — чувствует самим затылком как парень закатывает глаза. — Вот потому я и не женюсь. Ничего. Опять ничего. Благословения, печати, потоки, сосуды — смысл слов утекает, словно время. Она пытается, напрягает голову, чтобы вникнуть, но снова теряется в буквах и протяжно зевает, забывая абзац за абзацем. Люси трёт глаза ладонью, пытаясь прогнать усталость. Метка под бинтами ноет тупо и горячо, будто чувствует каждую строчку раньше неё; вновь напоминает о себе. Иронично. Ещё пару дней назад она почти огрызалась на Леви за желание лезть куда не следует, а теперь сама сидит посреди архивов, перебирая чужие записи так жадно, будто ответы действительно способны что-то исправить. Раньше ей казалось, что только Леви способна смотреть на старые пыльные комнаты с таким болезненным азартом. Теперь же от мысли насколько они становятся похожи её передёргивает. Повторяет мысленно, словно уговаривает своё сознание: Леви копает в Печать, она же — в себя. Это другое. Гэзил тяжело выдыхает через нос, ещё раз окидывает её взглядом и в который раз повторяет про себя, что Люси ему отсюда выгнать не выйдет, потом стучит костяшками по косяку. — Если кто придёт — скажу, что тебя по делам гоняет Макао, — она невольно улыбается уголком губ. — Спасибо. Тишина снова растекается между стеллажами. Где-то в глубине архива капает вода, как в камерах темниц. Медленно. Раздражающе. Люси перелистывает ещё одну папку. «Нестабильность магических сосудов при конфликте потоков…» — хмурится, садится ровне. Концентрация возвращается, сердце стучится быстрее, задавая ритм страха и боли, что засели в ней уже так долго. Страница старая, почти рассыпается в руках, она старается быть аккуратной, как только может, но рвёт края от этого мандража внутри: «Двойные источники демонстрируют пониженную проводимость…». Ниже — размазанная строчка. Успевает выхватить лишь понятное: «…при перегрузке возможен распад сосуда…». У неё внутри что-то неприятно холодеет. Рука почти тянется, чтобы закрыть папку. Глупость. Мало ли сколько подобных страшилок пишут старики в своих трактатах. Но пальцы почему-то не слушаются. Пахнет кожей переплётов и пачули, но даже от этого её тошнит. Блондинка лишь непроизвольно сжимает бумагу сильнее, оставляя ещё одну вмятину в истории Фиора. Следующая строка: «…особенно у потомков смешанных линий…». Воздух застревает где-то в горле. Нет. Нет-нет. Она перечитывает снова, в этот раз медленнее, будто от этого снимется наваждение и слова изменятся. Ниже часть текста расплылась от воды, чернила стекли вниз уродливыми потёками, разобрать удаётся только обрывок: «…энергия должна возвращаться в систему». Снова хмурится. Ей кажется, что ещё пару часов и брови так и прирастут ко лбу, навсегда оставляя её в этой эмоции. Возвращаться? И снова это чувство разрывает всю её без остатка — цена. Не просто сила, не дар, не благословение, что-то, что рано или поздно потребуют назад. Гэзил замечает первым, пусть и не видит текста сам. — Что? Она не отвечает, лишь продолжает смотреть в страницу так, словно та сейчас прожжёт ей руки. — Люси. Сглатывает. Метка под бинтами начинает пульсировать сильнее: откликается, узнаёт себя в этих строчках. А может это всего лишь игры её разума, что заставляют её это делать. Может всё её нутро даёт ей команду действовать, высвобождать себя, когда она думает о ней слишком долго. Самоуничтожает саму себя, как делала это все эти годы, безустанно. — Тут написано про сосуды, — голос звучит хрипло, — Про магов с двумя потоками. — И? — он и сам теряет свою сонливость, хватаясь за косяк двери слишком сильно. Медленно проводит пальцем по строчке, читая про себя: «…нестабильны…», ещё ниже: «…разрушение магического ядра…». Хартфилия резко захлопывает папку, поднимая пыль в воздух. Хмурит брови и пытается отказаться от всего того, что только что прочитала, вычеркивая слова из своей же головы. — Бред какой-то. Сердце колотится уже не так, по другому. Асимметрия его ударов, кажется, пробивается меж стеллажей и разноситься по всей комнате. Она знает, что даже эти неаккуратно брошенные фразы уже сказали ему большее, чем требуется, он ведь не дурак. Хотя, проблема даже не в тех словах, что бросила сейчас… раньше. Он всегда видел. Он видел её руки — слишком аккуратные для обычной сироты. Слышал, как она произносит столичные фамилии без запинки, как знает этикет лучше, чем половина офицеров, как молила во снах «отца» прийти к ней. Редфокс никогда не спрашивал напрямую, только смотрел своим этим тяжёлым взглядом, будто терпеливо ждал, пока Люси сама решится сказать правду. Он отталкивается от двери и подходит ближе — не лезет смотреть через плечо, не вырывает бумаги, хотя ей видно как сильно хочет это сделать. Просто садится рядом на корточки, спокойно, тяжело, но рядом. — Эй. Она не поднимает головы, пусто сверлит переплёты и делает вид, что в названиях томов что-то очень и очень интересное, потому что знает — всего один взгляд и тот сразу всё поймёт до конца. Всё чаще ей кажется, что мир вокруг треснет по швам: архивы хранят имена слишком бережно, старшие слишком много молчат, а это дурацкое благословение под бинтами пульсирует так, будто живёт собственной жизнью. Где-то впереди — война, заседает неприятным чувством под языком, где-то глубже — эта дурацкая правда, к которой лучше не прикасаться. — Мм? — Если это дерьмо начнёт тебя жрать — я тебя вытащу, — его ладонь на её плече ощущается слишком тёплой, слишком нужной в этом холоде. От него пахнет железом, дымом и улицей после дождя. Когда-то Люси бесило это ощущение вечной чужой грубости, теперь почему-то успокаивает. Она замирает. В архиве снова слышно только капающую воду. Пыль вокруг заставляет нос чесаться. — Даже если не захочешь. Она закрывает глаза, что так предательски щиплет. Чувствует, как по щеке катится тёплая дорожка слёз, но так и не движется, просто остаётся в этом моменте рядом с ним. И почему-то именно от этих слов становится страшнее всего. Часть неё уже понимает: а кто сказал, что она успеет попросить о помощи? — Я знаю, — выдыхает тихо, — Знаю. Только страх от этого всё равно никуда не исчезает.***
Новость о Клевере приносит Ромео. Запыхавшийся, красный, с безумными глазами — он врывается в столовую так, будто лично остановил войну. — Восток закрыт! Слышите?! Они больше не пойдут через восточный маршрут! Шум поднимается мгновенно. Гилдартс объясняет позже, устало растирая лицо ладонью: битву под Клевером они не победили. Просто разведка вернулась и поставила всех перед фактом, что восточный фронт теперь закрыт для них всех. Навсегда. И если противник уходит с него — ударят через север. Через равнину. Значит, у них есть три дня. И эти три дня передышки почему-то ощущались почти праздником, заставляя забывать обо всех потерях, что привели их к этому; будто им подарили новую жизнь. К вечеру кто-то уже тащит выпивку, кто-то — натирает сапоги перед танцами. Люди смеются слишком громко, пьют слишком быстро и танцуют так жадно, словно пытаются успеть надышаться заранее. Сам архонт весь вечер ходит мрачнее тучи: только кивает кому-то из своих, пьёт слишком быстро и будто специально держится подальше от шума. Но стоит кому-то схватить старую скрипку, как его хватает ровно на полминуты. — Даже не думай сбежать, — бросает он Люси раньше, чем та успевает отойти, и тут же утягивает её в толпу. Она смеётся от неожиданности, едва не путаясь в собственных ногах. Музыка рваная, живая, совсем неаккуратная — скрипка где-то фальшивит диссонансами радости, кто-то отбивает ритм кружкой о стол, сапоги гремят по полу так, что лавки дрожат даже под весом их солдат. Гилдартс ведёт дико, по-своему грубо, как и всё делает: разворачивает её под рукой, едва не роняет, снова ловит за талию и хрипло смеётся, когда Люси наступает ему на сапог. Она ведь не специально. Потом людей вокруг становится слишком много. Слишком шумно. Слишком тесно. Слишком хорошо. Чьи-то руки перехватывают её чужим движением — более осторожным, знакомым — и перед глазами уже лицо Нацу. У него щёки красные то ли от жары, то ли от выпивки, а глаза блестят так ярко, что ей самой становится смешно. — Ты опять сбежала от меня танцевать с кем попало? — Ревнуешь? — Очень, — ни капли серьёзности, а её сердце всё равно пропускает удар, когда тёплые ладони смещаются чуть ниже дозволенного. Она кружится вместе с ним, ловит чужой смех, свист, чьи-то выкрики, а где-то совсем рядом ловит ушами какие-то знакомые хрипы Гэзила — тот уже успел так напиться, что снова начал петь. Как всегда громко, безбожно и абсолютно мимо мелодии. Кто-то орёт на него заткнуться; кто-то начинает подпевать на горе остальным. Люси смеётся уже почти без остановки. Голова кружится так сильно, что потолок и чужие лица начинают сливаться в одно цветное пятно. Она путается в юбках — своих и чужих — едва не падает, и Нацу тут же ловит её за локоть. Улыбка дёргается, а она непроизвольно сжимает пальцы на его руке слишком сильно. Бросает: — Я отойду. — Я всё ещё здесь! — его голос тонет в музыке и шуме толпы, но беспокойство она всё равно слышит слишком отчётливо. Хартфилия лишь устало потирает лоб и пытается скрыть то, что метка снова начинает болеть, выбивая из неё весь дух. Хочется проветриться. Знакомые дорожки кажутся смешными на фоне непривычного ночного шума с основного корпуса, а она только пинает ногами камни, пробираясь сквозь деревья, аж за тренировочное поле: шум праздника кажется слишком громким для того, что у неё в голове. — Во имя всех Великих… — И я рад тебя видеть, — Грей поднимает кружку с элем, улыбаясь криво. Лес за тренировочным полем шумит тихо-тихо. Вдалеке всё ещё орёт музыка, кто-то хлопает в ладоши не в ритм, скрипка визжит так жалобно, будто её пытаются убить, но здесь — почти тишина. Только стрекот и ветер меж деревьев. Грей сидит на камне, лениво покачивая кружкой в руке: эль плещется о стенки, а сам он выглядит слишком расслабленным для человека, который ещё недавно пытался её придушить. Или как для человека, который недавно чуть не сдох. Именно это и раздражает. — Не видел ты меня, — он хмурится, не найдя подходящих слов. — Да садись уже. Не буду тебя я трогать. Она замечает синяк под его глазом раньше, чем успевает отвернуться. Собственных заслуг, между прочим. Почему-то это не приносит ни капли удовольствия, только эту странную неловкость, будто они оба забыли, как именно должны вести себя после попытки перегрызть друг другу глотки. — Знаешь, ещё с месяц назад… — Люси опасливо оглядывается и делает мелкие шажки назад, пытаясь поскорее уйти. Грей выдыхает со странным рыком. — Хартфилия, заткнись и сядь рядом. Ветер дёргает её в сторону, путая волосы и заставляя немного поёжиться, Люси возмущённо шипит, теряя равновесие, и почти падает рядом с ним; ловит себя на мысли что и не знает почему всё ещё рядом, почему не уносит ноги куда подальше. — Я тебе брови сожгу. — Уже пробовали. Садится девушка скорее просто так, чтобы не стоять, вовсе не от того, что он попросил — а ведь это была именно просьба. И это совсем необычно, когда он пододвигает свой напиток к ней. — Ты придурок, Грей. Очень уникальный. И мне плевать кто твой отец, потому что ты козлина. Помяни мои слова, — блондинка отчего-то сладко зевает и всё же берёт предложенную кружку, делая пару жадных глотков. Алкоголь горчит сильнее обычного. Подобная близость ощущается странно, вот именно странно, не дико, не по-дурному, а действительно странно. У неё по коже мурашки. — Очень мило с твоей стороны, Хартфилия, но я сегодня, увы, не в духе для пререканий, — на лице покой, — И такое бывает, уж поверь. — Зато я в настроении. Заметь, хоть иногда инициатива в моих руках. — Ну давай тогда быстренько пройдёмся по моим недостаткам и ты пойдёшь дальше. Она не отвечает. Почему-то настрой хорошенько ему выговориться пропадает, становиться лишь тоскливее. Трава щекочет ноги, блонд волос лезет в глаза, всё вокруг мешается и бесит, но Люси так и не двигается с места, попивая эль с его кружки. — Ты изменилась. — Спасибо? — Не комплимент, — она лишь резко тычет ему кружку назад в руки, проливая совсем немного на чужую рубашку. А жаль, можно было пятно и побольше оставить. Грей снова это игнорирует, исчезая глазами меж деревьев и ночи, — Ты стала держать поток иначе. — О чём ты? — сердце предательски пропускает удар, а она пытается удержать каждую мышцу на лице, хлопая глазами. Чувствует, как спина покрывается холодным, липким потом; как в воздухе зависает тот самый глупый вопрос, что боится сказать вслух даже самой себе. — Не прикидывайся, — жёстче, — Я вижу. Ветер треплет волосы, бросает светлые пряди ей в лицо. Она убирает их слишком медленно, пытаясь выиграть себе хотя бы пару секунд. — Ты ведь не просто огонь, так ведь? — метка под бинтами дёргается так некстати, будто тоже услышала этот разговор и Люси едва удерживается, чтобы не спрятать руку за спину. Как нелепо.. на поле боя ей было проще. — У тебя фантазия разыгралась… — Нет, — он смотрит на неё протяжно, как на провинившегося пса, наклоняется ближе, упираясь локтями в колени. Голос ниже, тише, интимнее — Сколько? Она не отвечает, только чувствует, как внутри всё начинает неприятно стягиваться узлом. В голове плетётся паутина из ненужных мыслей, из этого странного ощущения страха, от которого немеют пальцы. Люси ловит себя на мысли, что даже там, посреди кровавого месива войны и реалий их времени, ей всё равно не было так страшно. Лес вокруг словно сужается, оставляя их двоих в плену темноты и низких веток. — Сколько у тебя источников, Люси? Тишина растягивается между ними так долго, что начинает звенеть в ушах. Грей всё также не убирает с неё глаз, пытается заглянуть в саму душу, кольнуть в само сердце. Её улыбка выходит кривой: — Один. Он смеётся коротко-пусто, наконец освобождая её от тяготы своей синевы, и делает ещё один глоток: скрывает тяжесть ночи в янтаре алкоголя. — Врёшь, — Люси снова бросает в дрожь; он снова отворачивается куда-то в сторону леса и говорит уже тише: — Я видел таких как ты. Во рту чувствуется металический привкус — прикусила язык. Его взгляд ощущается по-другому: смотрит сквозь неё. В оттенке его тембра прячутся призраки прошлого, в красках её глаз — страх будущего. А потом он бросает неожиданно: — Они не живут долго. Звуки празднества доходят к ней сквозь пелену, остаются лишь напоминанием реальности, никак не её продолжением. — Их либо убирают, — продолжает, сжимая кружку сильнее, — либо ломают. Иногда — сразу. Люси чувствует как её снова кидает в жар, кровь приливает к голове и бьёт неожиданно; видит как кончики собственных пальцев трясёт. — Ты о чём? — О том, что ты не должна существовать. Кажется, даже ветер будто затихает на секунду. Мужчина не двигается — глаза его пусть и здесь, но мысли теряются далеко за пределами поляны, их корпуса. Она и сама не знает как реагировать на всё это — это ведь Грей. — Ну спасибо. — Это факт, — он серьёзен настолько, что ей снова некомфортно, — Такие, как ты — нестабильны. Вы не существуете в наших реалиях. — «Такие, как я»? — Люси чуть подаётся вперёд, нервно хватается за его рукав, останавливая руку на полпути к лицу. Злость так и распирает от незнания, от непонимания, от непонятной обиды, — Ты меня уже записал в ошибки системы? Грей молчит. Только челюсть дёргается едва заметно. — Я видел, что происходит с такими, — бросает сквозь зубы. Каждое слово — чёткий удар ножа по спине, — И это не красиво. Люси не знает что сказать. Впитывает в себя этот гнев, эту досаду, что застряёт между деревьями. Глаза щиплет от непрошеных слёз. Ей хочется кричать, хочется высвободить эту ненужную и желанную силу внутри, спалить зелень вокруг дотла, исчезнуть из мира. Она не понимает почему вообще продолжает этот разговор, почему сидит рядом с ним и цепляется за его слова как за ещё одну ниточку, почему позволяет так себя оскорблять, почему?.. — Тогда почему я жива? Он не отвечает. Её пальцы на чужом рукаве сжимаются сильнее. — Почему ты не сдал меня? Глаза в глаза — честно, больно. Грей лишь вскакивает на ноги, проводит рукой по лицу как-то остервенело, вскидывает их вверх, потом снова теряется. — Потому что… И замолкает. Сжимает кулаки, так, что она чувствует как усиливается ветер вокруг, заставляя упавшие листья взмыться ввысь: то ли погода негодует вместе с ними, то ли и сам закипает сейчас от одного осознания момента. — Потому что ты бы не умерла, — он смеётся глухо и отчаянно. Теряется в умбре её глаз и молча кричит этой болью, — Тебя бы использовали. Слова выходят тяжело. Ломано. — Значит, ты меня защищаешь? В ответ резкое: — Нет. — Значит, ты защищаешь себя? — Нет. Люси замолкает. Годы обиды и разочарований исчезают где-то меж звёзд, голова гудит лишь сильнее. Она не понимает: Грей, благословение, Резерв Печати, Великие, всё смешивается в одну сплошную кашу; словно вступила в болотную трясину, застревая сильнее и сильнее как только пытается оттуда выпутаться. Ей страшно. Почему-то трясёт от осознания, что все ее догадки — правда, всё внутри пульсирует и от того насколько же много новых вопросов тут же вспыхивает где-то посреди ужаса, засевшего внутри. Источник. Сила. Диссонанс. Боль. Смерть?.. Силуэт Фуллбастера смешивается с темнотой горизонта, размывается где-то меж листвой и гулом голосом вдалеке, что она почти не замечает, когда он кидает тихое, проссоченное болью: — Я просто не хочу смотреть на это второй раз. — Второй раз?.. Грей замирает. Люси видит всё словно через линзу, боль физическая и духовная смешиваются воедино, уводя в далёкие закутки разума, отводя от ответов. Она понимает — поздно. Не должна была этого услышать, ровно как и он не должен был этого говорить. Тот лишь вскакивает на ноги и отворачивается. — Забудь. — Нет, — она поднимается вслед за ним. Чувствует, как колотится собственное сердце, как ярость и обида выплёскиваются отчаянным криком о помощи понять, — Объясни мне. Скажи! Они стоят непозволительно близко. Хартфилия замечает морщинки подле его глаз, серых, как грозовое небо, впитывает запах соли и мускуса его одежды, и тонет, тонет в этой буре меж ними. Грей молчит непозволительно долго, не уходит, но и не остаётся, пряча взгляд в её хмурых бровях. — У меня была сестра, — почти шёпотом, — Была. Ветер вдруг становится слишком холодным — или ей только кажется. Парень не смотрит на неё — куда-то мимо, в темноту за деревьями, словно боится, что стоит встретиться глазами и слова уже не получится забрать назад. Люси забывает дышать. — У неё было то же самое, — он проводит ладонью по затылку, нервно, раздражённо, — Или что-то похожее. Я тогда нихрена не понимал. — А отец понимал? Снова тишина. Долгая, вязкая, липкая. Ей снова холодно — всё тело бьёт озноб, может от того насколько же истощена от тайн, а может от холода моря в его глазах. А она не может прочитать в них чёткого ответа. Так странно… Гул её мыслей не смолкает, лишь усиливается и заставляет нервно дёрнуть щекой, невольно придвинувшись ближе; чувствует его дыхание на своём лице. — Да. Словно всё исчезает в этот момент. Значит ли это, что она — всего лишь эксперимент Сильвестра? Всего лишь вторая попытка его жестоких идей? — И он тогда решил посмотреть, что будет. Что-то внутри Люси неприятно проваливается вниз. — Она не выжила, — его голос простой, без надрыва, без эмоций. Словно и не имеет никакой важности. — Мне жаль, — тихо. И сразу же понимает насколько дурно это звучит, будто несколькими словами можно прикрыть чужую могилу. Он отвечает резко, почти зло. Рявкает на неё: — Не надо, — прикрывает глаза всего на секунду, освобождая от этого шторма, — Это ничего не меняет. Люси вдруг думает о странном: не о своей жизни, не о его сестре, даже не о смерти. Ей хочется заставить себя проклинать Сильвестра за всю эту злобу, что он принес в этот мир, но тем не менее, всё сводиться к Грею. Думает о том, сколько ему тогда было и как долго он смотрел на всё это, понимая, чем закончится история. Пытался ли остановить? Кричал? Просил? Или просто стоял рядом, как стоит сейчас, и ждал момента, когда всё наконец сломается окончательно? Люси не сдерживается, делает шаг еще ближе, хватается за рукав кофты как за спасательный круг. — Почему я всё ещё здесь тогда? Грей тут же словно просыпается от дурного сна, встряхивает свою руку и тут же рушит всё это наваждение между ними. Впервые смотрит не на неё, а сквозь: море захлёбывает её с головой, а она и плавать-то не умеет. — Потому что ты не она, — и добавляет тише, почти неслышно: — И я ненавижу это. — Что именно? — его челюсть сводит, а Люси снова тянется к нему, как брошенный ребёнок. Видит как тошно ему, как сжимаются кулаки и как всего вокруг становится слишком много. Будто сам ненавидит собственный ответ. — Что ты… нормальная, — с усилием, — Что ты смеёшься, дерёшься, бесишь… Что ты человек. Секунда. Две. — Ты выжила. Лес шумит где-то вокруг них. Вдалеке всё ещё орёт Гэзил, и кто-то уже пытается его заткнуть. А здесь слишком тихо. — И что теперь? — спрашивает Люси. Грей лишь отворачивается. — Ничего. Люси вдруг понимает страшную вещь: она всё это время надеялась, что её случай — исключение. Ошибка. Насмешка судьбы. Что угодно, лишь бы не закономерность. А теперь перед ней стоит человек, который смотрит так, будто видел конец этой истории. Сколько же исчезли вот так меж страниц архивов? Сколько пытались спастись, оставаясь лишь цифрами смазанных чернил? Ведь Сильвестр… знал с самого начала. От этой мысли становится почти физически дурно. Благословение под бинтами пульсирует так сильно, словно пытается вскрыть ей руку изнутри. Нет, не благословение, всего лишь… проверка, опыт над её судьбой ради собственной забавы. Он ведь чувствовал тогда, что она нестабильна, понял её секрет с одного взгляда на неё. Люси внезапно становится страшно от самой себя; как отчаянно она цеплялась за благословение, как смотрела на него не как на угрозу — как на шанс. Стать сильнее. Стать достойнее. Стать кем-то, кого наконец заметят. И если Грей прав… то, возможно, именно этим она и подписала себе приговор, ещё тогда, когда огрызалась и кричала о гордости в лицо Великому. Дура. Бурю эмоций прерывает тембр его голоса, так, что Люси дёргается слишком заметно, невольно делая шаг назад. — Прости за… за всё. Ты — не она. — Верно. — Я постараюсь больше не… кидаться на тебя, — на его лице всё же проскакивает слабая усмешка. Страх и боль сменяются каким-то гадким чувством того насколько всё это неправильно. И хуже всего то, что впервые за всё время она смотрит на Грея не как на потомка Великого, не как на заносчивого ублюдка, с которым они годами пытались перегрызть друг другу глотки. А как на человека. Уставшего. Испуганного. Того, кто уже однажды кого-то не спас. От этого внутри становится совсем мерзко. Потому что тогда вся его жестокость внезапно перестаёт выглядеть бессмысленной. Люси не нравится, насколько легко между ними вдруг исчезает привычная ненависть, словно её никогда и не было. Это пугает, заседает в голове сильнее любых слов про сосуды и нестабильность. Ненавидеть Грея просто. Просто — злиться. Просто — спорить. А теперь перед ней сидит человек, который знает о ней что-то настолько страшное — и всё равно остаётся рядом. И Люси понятия не имеет, что делать с этой правдой. Она фыркает. Пытается собрать себя назад, сделать вид что всего этого не было и что её не разрывает сейчас изнутри от всех слов вокруг них. Грей садится назад, устало, грустно. — Спасибо, конечно, — получается плохо. Ноги не держат и она так и падает криво где-то рядом с ним. Молчит. Долго. Потом спрашивает, честно заглядывая в его глаза: — Я не должна была тебе этого говорить, да? — Да. Но уже поздно. Немного неловко. Скорее даже стыдливо, когда открылся совершенно правильно перед незнакомцем и не знаешь теперь как себя вести. Внутри неё всё ещё эта странная пустота, не нагнетающая, нет, просто дурацкая в условиях их разговора. Грей, видимо, переживает примерно такое же. Он всё ещё шарудит чем-то, но и не отвлекает вовсе, пока они просто смотрят в лес, в его начало, в эту жизнь впереди и тихий стрекот букашек-животных. — Пойду позову Гэзила. Или Нацу, — он пытается встать, как-то дивно кряхтит, но она только мотает головой, хватая за руку: останавливает. — Не стоит. Давай просто посидим. Прошу. Где-то вдалеке снова смеются: кто-то явно проиграл спор — слышно даже отсюда, и от этого становится почти невыносимо. Ведь мир по-прежнему живёт своей жизнью, пока между ними двумя что-то беззвучно рушится и собирается заново. Грей почему-то остаётся. Все эти минуты между ними остаются одним сплошным «Почему», кинутым в бездну отчаянным криком о помощи. В тот вечер они и вправду просто сидят. Люси плачет молча, без всхлипов и соплей, но действительно впервые за долгое время расслабляется в осознании того, что в Грее оказывается слишком много знакомой пустоты; будто они оба состоят из одинаковых трещин. В парне рядом оказывается слишком много знакомой пустоты. Пугает хуже любых признаний. Он же трясётся над мыслью об этой идентичности не меньше; странным ощущается и эта тишина, она навязчива и при этом словно необходима. С Нацу она поговорит чуть позже. Совсем чуть-чуть.
