Под землю и до звёзд

Глава III. Долгий жаркий день. Палящее солнце. Жарко, как на сковородке! Благо, хоть кондиционер был неплохой. Светлый гараж хорошо продувался. Большой, с дредами, заросший длинной бородой мужчина немногим старше 35, одетый в белую растянутую футболку и чёрные как смоль шорты, сидел на наскоро сколоченном табурете и "рубил солягу". Ноты журчали энергичным потоком, льясь из-под медиатора, словно молодой ручеёк из горного источника. Каждая нота растворяла в себе приятную свежесть, что приходит после купания в холодной воде в жарчайший день, когда всё тело не до конца осознаёт, что с ним произошло, хотя всё, вроде бы, нормально. Такая свежесть приходит благодаря испарению холодных капель с тела. После такого голова охлаждённая будто заново заводится, и вот ты, казалось бы, снова готов сворачивать горы, однако веки тяжелеют, опускаются, а тело само собой принимает горизонтальное положение на мягком диванчике, и ты лежишь, глубоко дыша, голова слегка приятно кружится, тело растворяется в мягком материале - нанырялся чересчур. Потом приходит вторая волна - творческая: кучи идей сменяют одна другую со сверхсветовой. Хочется их записать, зарисовать поскорее, да только не можется, хочется просто лежать и глубоко вдыхать зной полудня. Потом, охоложённый, ложишься читать книгу. В ней растворяешься. Ах, как это сладкó и далеко! Мужчина блестяще исполнял тяжёлую ритм-партию. Он энергично тряс головой, мотая тяжёлыми дредами чётко в такт. Аккорд за аккордом сменялись музыкальные вариации, неся за собой недалекие смыслы. Благодаря долгой практике, человек мог "не замечать" игры и иногда складывал параллельно с правильной постановкой пальцев незамысловатые тексты, рассказывающие о тяжелой жизни рабочего и всём, вытекающем из этого. Мужчина не удосуживался даже уделить внимания взглядом грифу, на конце которого было... ничто?! Бог ты мой, дак ведь сей мужчина "из этих"! Он - любитель безглавых гитар! Ну тип! Ну и ну! Никогда бы не подумал, что в такой глуши найдётся человек, не то, чтобы играющий, а в принципе знающий о таком чуде конструкторского дела!... Ах! Как искусно он Металлику играет! Ну заслушаешься! Играет так, что земля дрожит. Благо, что соседи у него все поголовно ревнители чего-то потяжелее. Бывало, знаете, сидят гости у него в гостиной, а он их всех наповал своей игрой! Виртуоз! Не иначе! Вот уж рука потихоньку устаёт. Терпеть! Партия должна быть кончена! Ну же! Сжав зубы, мужчина попытался расслабить руку перед финалом. Уже пальцы болели, зажимая собой треклятые струны. Песня приближается к своему логическому завершению. И вот он! Удар, мощным рёвом давший знать всей улице, что концерт не по заявкам окончен. Всё стихло. Лишь метроном быстро качался из стороны в сторону, издавая всем нам знакомые щелчки. Даже не было положительного свиста - слишком жарко. Глубоко погрузившийся в песни здоровяк и не заметил, что насквозь промок. Шума на заднем фоне давно не было - кондиционер сломался! Встав с табурета, человек понял, что у него "на пороге " гаража стоит юноша 19 лет. У того за спиной знакомый нам пикап. -Лорри! Рад видеть, мой юный друг! - тяжело дыша, обливаясь потом, проговорил мужчина, улыбнувшись. -Здрасте, пэн Жвиньё! - протараторил парнишка и протянул руку тому. Их руки, большая и влажная и маленькая и сухая сплелись в крепком коротком рукопожатии. "Ух какой!" - подтрунил Жвиньё, театрально прыснув. Лорри на это лишь улыбнулся, призакрыв глаза. -Ты проходи в дом. Там сегодня - кондёр тут сдох, - большим пальцем указал Жвиньё на дверь за собой. Лорри молча кивнул и пошёл к машине. Открыв заднюю дверь, парень достал оттуда сначала большой чёрный гитарный усилитель, а затем - престранной формы чехол для гитары: то место, которое скрывало гриф, было чрезмерно длинно. Увесистый груз - мягко сказано. Юноша прокряхтел, выпрямляясь с ним в руках. Быстрыми шагами парень просеменил в дом, не шелохнувшись - его просто тянуло в низ, тут уж не раскачаешься. Пройдя из светлой кухни в просторную гостиную, парнишка с грохотом опустил усилитель на пол, чехол уронил на белый трёхместный диван. Юноша плюхнулся рядом с чехлом, поставив того на деревянный пол. Из гаража выплыл, гремя домом, Жвиньё. Лорри привык давно к грохоту сапогов с тяжелой подошвой, носимых приятелем в любое время года. Такие как только снимешь, все падают мгновенно, сражённые твоим "амбре". Ловкой рукой мужчина мигом ухватил пульт, на который юноша до этого чуть было не сел. Со словами "Ты сегодня первый - чуваки задерживаются" Жвиньё нажал на сенсор пульта. Экран включился. Передавали какую-то молодёжную песню. Голимая попса для малолеток. К юноше подошёл Жвиньё, сел рядом и протянул жестяную банку с прохладительным напитком неназванной крепости со словами: "Ты позднее обычного." -Да я как раз ехал по долине. Тут вижу: что-то валяется. Остановился - мужик оказался. Ну, думаю, дохлый. От жары давно уже, наверное, подох. А он, собака, встаёт! Да как живой труп! Шатается, - он хлебнул слегонца. - Его протошнило конкретно. Тут он глянул на меня, начал рыться в карманах. Я очкануть успел, - опять глотнул Лорри. - А он, мнэ, пять достал! Подвези, типа. А я, ты знаешь, не из брезгливых, ну и согласился подвезти. Ну он, в общем, доковылял до машины кое-как, залез, пролепетал адрес, дал купюрку и уснул тут же! Адрес то такой... Никогда там не был! Недалеко отсюда. Ток название улицы не запомнил. Калитку открыл ТАКОЙ амбал! Выше тебя! Я думал, он меня на месте в клочья порвёт! Обошлось. Ну и оттуда я к тебе сразу. -А чего он в долине-то делал? Сегодня вон, какое пекло! Мозг закипит в два счёта же! -Да буду я у всякой алкашни спрашивать, кто и откуда они! - Лорри сделал большой глоток. -Успокойся ты, я просто спросил. В ответ на это мальчишка лишь фыркнул, выпив напитку. Телевизор всё ещё играл музыку. Решив снять общее напряжение, Жвиньё спросил: -Не возражаешь? -Не-а. Мужчина переключил программу. Оба услышали звук двух машин, что подъехали к дому. Это были барабанщик Ортуáр и второй вокалист Тóмпьсон (это имя, Дорогой Читатель) - неразлучная парочка. С 3 класса друзья до мозга костей! А до этого только и делали, что дрались, ругались и кидали друг в друга разными предметами от ластиков до осколков кирпичей - маленькие же. Удивительное дело, право! Этот Томпсон, кстати, преинтереснейший тип: он - оперный певец. С улицы послышались визги и демонстративные "чмоки" - приветствуются, не виделись целый час. Это что! А когда Томпьсона загребли на пару дней за пьяный дебош: нарисовал домик и "палку, палку - человечка" на заборе деревенского главы, Ортуар кидал камни в участок полиции и кричал, что, мол, "произвол устраивают, друга убиваютЬ". Еле тогда удрал! Благо, полицейский был бочкотелый. Мужчины, хором кричащие "Лай, лай, Делайла!", ворвались в дом. И началось бесконечное приветствие с нескончаемым пожатием рук по три раза, когда даже Лорри пару раз пожал руку Жвинью, и лобызание. Затем шли взвизги с мольбой о прохладительном напитке градусом, желательно, не ниже 15. Наконец, всё было готово: кондиционер работал на полную, ибо скоро должно было стать"жарко, как в ядре солнышка", всё было вставлено куда надо, звуковые регуляторы выкручены до предела, инструменты настроены, настроение уже навеселе, Томпьсон прилично шатался, а солнце фотонами света несло нужную атмосферу. Ортуар быстрыми ритмами задал темп, подключился Лорри на басу, рифф стоял за Жвиньём, а Томпьсон, подавляя отрыжку, начал низко, помогая басу. День обещал быть длинным. На другом конце деревни Мэтьюго-Тщоксу стоял старый (на самом же деле, просто отделанный под старину) бар "Трактир Дядюшки Пита" - место вальяжного досуга "новоценов". Кто его открыл - никто уж не помнит, ибо неизвестно также, кто эту идею "новоценизма" довёл до распространения, не то, что даже придумал. Бар изнутри был покрыт серо-бирюзово-персиковыми обоями. На метр от пола по стене поднимались махагоновые доски. Небольшая комната уставлена четырёхместными столами в два ряда. Напротив входа стояла длинная узкая белая барная стойка, за которой стоял огромный открытый шкаф под старину во всю стойку, полки которого ломились от разного вида горячительных напитков, играющих лучами ламп накаливания в позолоченных абажурах на всех стенах. Слева от бара стояла лестница, ведущая на второй этаж, огороженный тяжёлыми перилами. На всех стенах висели портреты статных джентльменов, прекрасных дам и разные отвлечённые сюжеты, рассказывающие об охоте на добрых птиц или просто портреты водопадов, гор и лугов. В правом углу у подоконника, обитого голубой замшей, в форме равнобедренной трапеции стояло чёрное, потёртое кое-где, лакированное пианино. За ним часто восседал высокий джентльмен в котелке, фраке и брюках малинового цвета. Длинными пальцами он наигрывал простенькие мелодии, кои мы представляем, когда слышим "старинный бар". В тот день бар был наполовину пуст, потому что почти никто не осмеливался даже выйти на улицу, пусть и со шляпой на голове. Дядюшка Пит, так они его зовут, стоял за барной стойкой, до блеска тщательно натирая тряпочкой стакан. На одном из табуретов сидел, как обычно лежа на прилавке прямо напротив пивных кранов, Сергис. Самый пренаизабавнейший чудак! Право слово! Однажды так напился, что достал револьвер и пытался застрелить бармена. Как в старом анекдоте! А суть комедии вот в чём: он подошёл к кому-то, силой снял сапог с того и нацелил "оружие" на Дядюшку Пита с криком, понять который мог лишь сам. Его кое-как успокоили, угостив тумаками и выгнав пинком под зад. Тот, шмякнувшись об асфальт, взревел как дикий олень. Сергис угрожал всем страшной расправой, приплетая ни к селу, ни к городу Господа. Он, знаете, вообще-то набожный довольно человек, а при этом обильно пьянствует. Ну как он мог так со своей совестью поступить? А очень просто! Сергис был питортом на улице Кукрацó в Мэтьюго-Тщоксу. Эта улица - соседняя с улицей Маршала Киркца, куда, как Вы, Дорогой Чтец, помните, привёз Лорри измученного солнцем Алекса. Интересна, конечно, сама история этой улицы и тот случай, что после окрестили не иначе как небезызвестной "Резнёй за кусок картошки". А впрочем, не сейчас об этом. Как нибудь после раскроем страшные подробности той поножовщины... За другим столом напротив сидел, право слово, удивительный человек - Цóли. Миловидная девушка, ничего не скажешь: аккуратное лицо, заспанные умные глаза, белая шляпа набок, дорогой малиновый пиджак, за которым недавно явно хорошенько поухаживал кто-то, светло-серые брюки, из-под которых выглядывало то, что интересно и изничтожало, и одновременно с этим красиво и изящно дополняло весь образ - в прошлом белые ботинки, на которых когда-то чётко был написан краской по ткани рисунок чего-то зелёного в чём-то оранжевом. Девушка сидела, скрестив ноги, и что-то быстро печатала на ноутбуке. Молодые глаза семенили по экрану и что-то явно обдумывали. Простая картина, тянущая на небольшую зарисовку: натюрморт, что включал в себя полупустой бокал вина, из которого сделали всего пару глотков, тарелка с остатками говяжьего рагу и хлебными крошками, накрытая вилкой и нетронутым ножом, салфетка и какие-то таблетки, девушка, усердно над чем-то пыхтящая за ноутбуком, толстый голубой пилон за столом, картина откровенно одетой дамочки лет 25 на заднем плане, полки с различными старинными фотографиями и жёлтая сверкающая широкая люстра, завершающая всё пространство возможного полотна. Красивый портрет. Однако, на полотне должно быть ещё кто-то появился, коего мы не сразу заприметили. Из-за столика справа встал странный на вид человек: весь в рванье, чёрный широкий капюшон натянут на голову поверх шляпы с крайне широкими полями, закрывающими верх лица. Круглые чёрные очки как бы скрывали что-то. Человек быстрой шаркающей походкой подошёл к барной стойке и протянул 7 долларов. Дядя Пит хитрой старой рукой спрятал в миг "капусту" в карман. Хитрым оценивающим прищуренным глазом Дядя Пит принялся пытаться читать гражданина. -Откель, сынок, бушь? - улыбнулся старик. -Издалека, папаша, - грубо отрезал таинственный гражданин и продолжил шёпотом, - прошу впредь не донимать вопросами, а иначе.. Повисла тишина. Даже Увин в котелке перестал играть. Все переглядывались. Глаза Дядюшки Пита округлились, на лбу выступил холодный пот. Старик чувствовал что-то. Что-то, что приставили к животу. Что-то твёрдое, холодное, уверенное было скрыто чем-то типа балахона. Дядюшка сглотнул и сбивающимся голосом сказал: "Не смею докучать более, мессир!" Чувство холода в середине живота прекратилось. Человек резко развернулся, огляделся и быстрым шагом вышел. Казалось, что даже сам бар выдохнул с облегчением. Вновь застучали неслышно кнопки, клавиши били пальцы, стаканы протирала тряпка. Мужчина, стоящий на улице будто преобразился: сутулость выпрямилась в сравнительно ровную осанку, сам образ словно высветлился, помолодел. Человек снял очки, скрывавшие за собой серо-зелёные глаза. Мужчина медленно бесцельно побрёл вдоль разломанного тротуара. Тропические деревья стояли одиноко. Солнце палило, светя и озаряя всё и вся. Прогретый воздушный бульон с приправами запахов цветов изредка помешивал ветер, совершенно не охлаждающий. Дома серо-разноцветные словно плыли перед слезящимися от гари глазами. Погодите! Откуда гарь? Что-то, видимо, горит. Неужто от... Человек резко от греха подальше забежал в переулок и был таков. От одного из деревьев, а конкретно от того, что стоит или уже когда-то стояло на углу Гроша-Кич, что в Мэтьюго-Тщоксу, вдруг от зноя оторвался сухой, но в прошлом большой и влажный листочек и полетел навстречу противному запаху, который учуял тот мужчина в шляпе. Жаркий ветер небрежно подхватил листик и понёс, да всё крутил, да крутил. Листок летел меж серых плохих домов над убитой дорогой, огибая столбы светофоров, деревья, рекламные стенды, заглядывал в окна отдыхающих и не знающих ещё людей, уходил от падения в иссыхающие лужи. Завернул ветер с попутчиком за угол, а там начиналась самая длинная улица небольшой на самом деле деревушки. Эта улица уже была поухоженнее, чем та, на которой стоял "Трактир...", который, к слову, уже совсем скрылся за домами выше него. Полетел меж одиноких машин под огромной жарящей лампой. В воздухе компанию листочку составляли лишь огромные жирные мухи, мерзко жужжащие, ища прогнившую пищу. Листочек летел, кружась в воздушном горячем супе из воздуха, вони и ароматов многих цветов, смешавшихся в единую массу. Внезапно ветер резко набрал высоту, листик вынужден был последовать за своим приятелем. Там, наверху, на высоте около пятнадцати метров на приятелей внезапно напал холодный поток воздуха. Горячий принял бой с честью. Он рвал и метал! Он кружил, танцуя в смертельном танце с холодным потоком. Наконец потоки сплелись подобно молодым любовникам в страстных объятиях после долгого расставания. Они нежно кружились в беззвучном вальсе. Им было хорошо вдвоём. Им не нужен был лишний! Вдруг листок словно швырнули в сторону. Тот неспешно, крутясь, начал падать. Он медленно спускался, забитый, преданный и брошенный. С той высоты, на которой был этот листик, тот мог разглядеть длинную улицу, ответвления которой составляли некое дерево. Именно поэтому философы часто называли эту деревню "Социальным древом". Дом друзей Алекса, дом Жвинья, дома разных других жителей, старый Трактир Дядюшки Пита, каменная площадь со стойкой статуей в центре, небольшой парк, молебные дома Ригъянской церкви, выделяющиеся своей бирюзовой круглой крышей - все как на ладони. Вдруг листик резко подхватил очередной горячий порыв и резко понёс к земле. Он рвал и унижал листок. Он поступал с ним очень грубо и нетактично. Похоже, что этот ветер не из приятных приятелей. Был бы он человеком, то его бы не меньше, чем "козёл" бы не назвали. Уж очень противный знойный поток воздуха! Листочек будто попал в прозрачную бурю. Над ним ещё никто так не измывался. Никто так не бил и не крутил. Столь отвратительное явление Матери-природы и представить сложно! Однако, дорогой Чтец, я посмею себе же и возразить: из всех неживых детей природы самая погань - ураганы, ибо безумно красивы они, да уродливы в своём бездумье! В них нет ни капли жалости ни к чему, даже к самим себе, правда! Полотно не из приятных, прямо скажем. До земли чуть больше десяти метров! Отпусти же ты его окаянный ирод! Не ослушался ветер немого приказа, улетел валить деревья, а бедный листик нежно приземлился на асфальт. Весь изломанный, изорванный и сухой, он был обречён на скорую гибель. Палящее солнце. Жарко, как на сковородке! Внезапно дверь в том самом заборе быстро отворилась, и на тротуар выбежал большой мужчина лет 40. Его массивные ноги стремительно приближались к листочку. Он сам что-то приговаривал. Что-то про "лёд, чай, топор..." Было видно: он куда-то спешит. Ах! Вот так всё! Мужчина тяжёлою ногой раздавил лист, тот при этом издал сильный хруст, который амбал даже и не заметил, а лишь побежал дальще. День шёл своим чередом. Издали доносилась музыка. Летали мухи. Проезжали изредка машины. А листочек всё лежал и лежал, изломанный, мёртвый, брошенный и униженный, а солнце всё так же мирно варило бульон из воздуха, ароматов цветов и вони.