Жемчужина и кипарис

      Бумаги. Бумаги. Стопки бумаг. Бумаги на столе, на полу, на стуле «для гостей» (но для бумаг), на полках в шкафу, даже на подоконнике.       А тёмные тени под глазами стали уже такими привычными, что без них Кокоми себя и не видит. Или просто не смотрится в зеркало — такое тоже возможно, с учётом количества работы, которую нужно проделать.       И клякса на щеке от чернил выглядит едва ли не органично, едва ли она не вписывается в происходящее — в звук перекладывания бумаг с места на место, в обречённые и усталые вздохи, в отказы от сна и еды, которая одиноко стоит на низеньком столике рядом с очередной стопкой бумаг. — Трикомиссия меня добьёт, — бормочет Кокоми, устало растирая виски. Она не поднимается с места, откидывается на спинку неудобного стула. И едва ли не хнычет от усталости. Девушка чувствует какую-то странную, несвойственную слабость, озноб уже несколько дней. Ещё и дурацкий кашель, но она не сдается и упрямо заполняет бумаги своей рукой. — Госпожа Кокоми, — тихий голос жрицы за дверью сопровождается таким же негромким стуком. — К вам посетитель из комиссии Ясиро. — «Если это ещё бумаги, то я его скину в Лунную Бездну», — думает Божественная Жрица, нахмурив брови. — Пусть войдёт.       Беззвучные шаги прерывают шелест бумаг и приступ кашля, прикрытый ладонью, когда Кокоми поднимает голову, чтобы посмотреть на гостя. — Ах, простите… — Госпожа Кокоми, — учтивая улыбка и маленькая родинка под губой выдают его полностью, с головой. — Кажется, вы теперь не Божественная Жрица, а Бумажная королева. Ваше Величество?       И он склоняется в неироничном поклоне, но хмурит брови, глядя на странный, нездоровый румянец на щеках хозяйки кабинета. В каждом её движении что-то странное — как будто Кокоми необходимо прикладывать не малые усилия, чтобы переложить лист, обмакнуть перо в чернильницу. — Господин Аято.       И всё-таки она встаёт с места, уперевшись ладонями в столешницу. Привычно улыбается своей тихой мягкой улыбкой. А теперь и для того, чтобы встать, она приложила гораздо больше усилий, чем обычно — в поисках точки опоры. — Вы устроили бумажную вечеринку, а меня не позвали? — Очень смешно.       Кокоми подходит ближе, протянув ладонь в привычном жесте, но Аято перехватывает запястье и притягивает её к себе ближе, касаясь щеки свободной рукой. Всё ещё какие-то формальности, правила этикета, то, чему они следуют каждый раз. При каждой встрече. — Вы горячая, — смешливо произносит он. — Совсем. — А вам, я вижу, совсем нечем заняться, — она вскидывает голову, забирая свою ладонь, отстраняясь спешно, чтобы вновь вернуться за стол. Но в голосе лишь сиплая усталость. Кокоми прикладывает ладошку ко лбу и качает головой.       Но Аято ничего не отвечает. Он лишь подхватывает Божественную Жрицу на руки, несмотря на слабые попытки выбраться из хватки, пока Кокоми и вовсе обессиленно не растекается по его рукам. — Отпустите, мне нужно работать… — На сегодня работы достаточно. Я о вас позабочусь. Вам не идут чернила на щеках.       Такая уязвимая в его руках. Жемчужина Ватацуми, сердце и душа Ватацуми.       Та, уважение к которой также бесконечно, как и…       Та, чьими руками был поднят бунт против Охоты на Глаза Бога.       Та, ради кого было и умереть не жалко.       Кокоми всё прижимается сильнее, цепляется тонкими пальцами за одежды, что-то шепчет нечленораздельно, смотрит мутным, потерянным взглядом, прерываясь на слабый кашель. Как хорошо, что сейчас он здесь. И, связанный не просто какой-то клятвой, будет оберегать Кокоми. Пока ей не станет лучше.       Аято склоняется и целомудренно целует её в лоб.