Печать вечности

Проснувшись, Антон действительно не понимает, приснился ему этот крик, или всё-таки он имел место быть. Мир перед глазами расплывается — мозг слишком сонный и ещё немного пьяный, чтобы нормально обрабатывать информацию. Антон жмурится несколько раз, пытаясь перевести зрение в режим ночного видения, и осматривает комнату: на полу у кровати непонятным тёмным пятном валяется, кажется, скинутая от жары кофта; в другом конце комнаты виднеются очертания неразобранного чемодана. Меж задёрнутых штор пробивается тусклый свет от уличного фонаря, что немного помогает ориентироваться в тёмном помещении. За стеной какие-то странные звуки — вот они точь-в-точь как скрип кровати Антона. Криков больше нет, но Антон всё равно прислушивается ещё некоторое время, чтобы уж точно убедиться, что ему показалось, и со спокойной душой лечь спать дальше. Шастун в голове начинает считать до десяти, обещая себе, что, когда закончит, точно ляжет спать и хуй проснётся, даже если во всех соседних номерах начнется генеральный ремонт. На пятом счёте скрипы становятся слышны сильнее — такое ощущение, что кровать в соседнем номере вот-вот развалится. Шесть и семь проходят относительно спокойно, по-прежнему сопровождаясь скулящими звуками старых матрасных пружин и металлических каркасов. Антон уже расслабляется, погружается в дремоту; на восьмом счёте по ту сторону стены раздаются стоны — протяжные, будто человек только-только проснулся и не понимает, что его разбудило. Признаться честно, Шастуну уже кажется, что это всё — игры его воображения, и тогда ему и крик почудился. Девять проходит спокойнее всего — тишина. И снова крик. Теперь уже громче и отчётливее, и это точно не сонный бред не до конца протрезвевшего человека. Антон дёргается; кожа сразу покрывается мурашками, в груди начинает щемить от испытываемого страха, а в голове ни одного варианта, что предпринять. В номере нет телефона с внутренней связью — на ресепшн позвонить не получится при всём желании, постучать по стене и попросить быть потише — тоже не самый лучший вариант, потому что надежды Антона на то, что это всё было звуками секса, практически окончательно испарились. А вдруг человеку в соседнем номере плохо, а эти крики были просьбой о помощи? Эмпатия, чёрт её возьми, обостряется из-за последнего предположения. Лечь спать, когда человек за стенкой может задыхаться в астматическом приступе, Антон себе позволить не может — совесть потом съест за это. Набраться смелости, чтобы выйти из номера, получается не сразу. Не хочется даже вставать с собственной постели из-за страха встретить подкроватного монстра. Нащупать выключатель от светильника на тумбочке не получается, и Антон перекрещивается, готовясь пройти до двери по темноте, к которой, стоит добавить, глаза уже привыкли. Зрение позволяет увидеть только очертания некоторых предметов, что помогает не запнуться о ту самую скинутую перед сном кофту — не хватало ещё разбить нос или сломать что-то себе или же из мебели. Антон всё равно ведёт рукой по стене, хоть в этом и нет необходимости — с его ростом дорога от кровати до двери занимает не больше десяти шагов. Страх провоцирует выработку адреналина. Наверное, именно из-за него Антон дёргает ручку двери и выглядывает в коридор. Из соседнего номера в этот момент выходит Арсений, Шастун снова сомневается, не сон ли всё происходящее. Антон пользуется моментом и рассматривает Арсения: тот смотрит вниз, поправляет воротник белой рубашки — Шастун готов поклясться в том, что видит на ткани красное пятно. Картинки начинают складываться в одно целое: крики, стоны, хрипы, скрип кровати, помятая рубашка и красные пятна на воротнике. Антон, блять, испугался чужого секса. От осознания этого факта накатывает стыд. Антон пялится на Арсения и даже не отводит взгляд, когда мужчина его замечает. — Иди к себе, Антон. И не выходи больше этой ночью из комнаты, — совершенно спокойно говорит Арсений, после подмигивает и удаляется в противоположный конец коридора. Антон действует как на автомате: возвращается в номер, закрывает дверь, шагает до кровати. Спотыкается о свою же брошенную кофту, психует и откидывает её невесть куда, лишь бы больше не мешалась. Сон накатывает будто по щелчку пальцев — Антон засыпает сразу же.

***

Во рту пустыня. Такая, что Антона, только проснувшегося, практически сразу одолевает приступ кашля. Пить столько Шастун точно больше не будет хотя бы несколько ближайших дней, потому что не столько противны похмельные ощущения, как неприятны вертолёты от горизонтального положения и полупьяный бред. Антон хрипло смеётся, вспоминая, какой ему снился сон. Какие-то крики, стоны, скрип кровати в соседнем номере, а после — встреча с Арсением, у которого на идеально белом воротнике отпечаток губной помады и диковатый взгляд глаза в глаза. Антон помнит, как сразу же пошёл спать после того, как его об этом попросил Арсений, — он говорил так, будто его слов нельзя было ослушаться. Шастун, кстати, и не ослушался во сне: пошёл как солдат на построении — четко, без колебаний. Почему-то ассоциации с пережитой ночью связаны только с худаком, который за всё это время успел знатно так подзаебать: то в нём было жарко, то он казался пугающим пятном, то вообще Антон о него запнулся и откинул куда-то от злости. Из реального — только то, что пьяный Шастун устал снимать кофту, когда в ней стало жарко; а всё остальное — точно сон. Поэтому Антон тянется рукой вниз, скользит пальцами по полу, пытаясь нащупать худак, чтобы накинуть его на себя — всё-таки на трезвую голову температура в номере вновь ощущается очень низкой для помещения. Но спасительный кусок футера на полу найти не получается. Антон обречённо стонет, понимая, что придётся наклоняться полностью, чтобы увидеть, где валяется худак. Но сделать это получается легче, чем Антон себе представлял: нет никаких резких приступов головной боли, тошнота не накатывает. Из неприятного — худака на полу возле кровати нет. У Антона не тот возраст, чтобы его подводила память — это уж совсем не в двадцать с небольшим происходит, но всё же реальность говорит об обратном. Пусть Антон и помнит, что точно скидывал с себя мешающую вещь так, чтобы она с утра оказалась под рукой, всё же на её примерном по подсчётам Антона местоположении оказывается ровным счётом ничего. Антон матерится, заворачивается в одеяло, которое больше похоже на тонкое покрывало, и поднимается с постели. Немного кружит голову, но это быстро проходит. В итоге Антон находит этот несчастный худак в другом конце комнаты, и пытается понять, как вещь там вообще оказалась. Идей совершенно нет, пока в голове не начинают пробегать воспоминания о происходившем во сне: Антон же тогда запнулся прямо у кровати и в порыве, вроде как, гнева отбросил худак в неизвестном направлении. На обработку информации о том, что сон может оказаться явью, требуется энное количество времени. Антон предполагает, что мог просто не рассчитать силу, с которой откинул худак, когда раздевался перед сном. Конечно, плевать должно быть, в каком углу была найдена кофта, — главное же, что найдена, да? Но Антон почему-то не может угомониться: берёт её, надевает и ложится обратно на кровать. Пытается сделать несколько пробных снятий и последующих бросков — таких, на которые силы бы хватило у пьяного Антона. И все разы худак даже близко не долетает до места назначения в дальнем углу комнаты. Значит, лёжа Антон чисто физически не смог бы кинуть вещь так далеко. Поверить в то, что всё происходящее, включая крики, скрипы, стоны и Арсения, — реальность, получается, ну, не очень. Скорее даже не получается. Антон прокручивает всё произошедшее — как оказалось, наяву — этой ночью, пытается даже восстановить воспоминания в хронологически верном порядке. Тогда, во сне, Шастун решил, что все эти звуки — это только про секс, а красное пятно на воротнике Арсения — губная помада. Сейчас Антон, в принципе, соглашается с собой вчерашним. Единственное, что смущает, — Арсений. Почему-то Антон очень хорошо помнит, как тогда на него смотрел Арсений — как-то дико, ошалело. Может, просто не ожидал его, Антона, увидеть посреди ночи в коридоре? Размышления прерываются трелью будильника. Антон заходит в календарь на телефоне, сверяется с планами на день и плетётся в ванную, чтобы привести себя в порядок. Отпуск начинается.

***

С Димой договариваются встретиться на Адмиралтейской. Антон несколько раз путается с пересадками: куда идти, в какую сторону ехать и где конкретно выходить. Повезло, что на Адмиралтейской запутаться в принципе невозможно, потому что толпа двигается в одном направлении, никуда не отклоняясь. Антон стоит на левой стороне эскалатора, и его пару раз толкают, называют последними словами и в разной степени вежливости просят отойти. С этого Антон ловит некоторый ступор: народу дохуя и более, и какой вообще смысл всем вставать по одну сторону эскалатора, оставляя другую часть полностью пустой? Антон вздыхает, когда эскалатор заканчивается, радуясь, что он здесь точно короче, чем у него на Восстания. Толпа снова идёт вперёд, Антон — за ней. Петербургское метро напоминает Шастуну видеоигру, где за боссом следует ещё более сложный босс. Здесь всё точно так же, только с эскалаторами. После относительно короткого первого Антон смотрит на второй с ужасом, потому что ему конца и края не видно. В итоге он безбожно опаздывает, потому что в его кудрявой голове не было и мысли о том, что на дорогу нужно закладывать и время подъёма и спуска в метро — на это тратится минут двенадцать в сумме. Антон терпеть не может опаздывать. И не потому, что время тратится на бег впопыхах, а из-за того, как уведомления начинают разрывать телефон. Стандартные сообщения по типу «ты где?», «ты потерялся?» и прочее-прочее Антона выводят из себя: раз — на них хуй ответишь, когда стараешься бежать, как Форест Гамп в свои лучшие времена, два — от того, что из-за вынужденного игнора количество сообщений увеличивается в геометрической прогрессии, что начинает бесить ещё больше. В итоге последним боссом этой локации становится дверь. Здесь Антон уже сам виноват в своей тупости — видел же, что проскочить будет сложно, но всё равно решил проверить себя на удачу, за что и получил дверью по лбу. Дима стоит по другую сторону дороги рядом с какой-то кофейней, машет Антону рукой, показывает на переход в конце улицы, но Шастуну уже похуй — он перебегает дорогу прямо так, убедившись, что поблизости нет машин. — А я же предлагал тебя встретить у отеля, — вместо приветствия говорит Дима. Ещё и смотрит на Антона испытующе, вызывая приступ смеха. — Ну доехал же, — говорит Антон и тянет друга обниматься. Ему правда не хватает Димы в Воронеже. Конечно, Антон безмерно рад тому, что Позов нашёл себе классную работу в Питере и теперь может не считать деньги, оставшиеся до зарплаты, но всё же маленькая частичка ребёнка, который скучает без лучшего друга, даёт Антону о себе знать. Поддерживать общение на расстоянии вообще оказывается достаточно сложной штукой, совсем не такой, как Антон себе её представлял. Изначально идея дружбы по сети Антону казалась вполне себе неплохой, да он и сейчас так думает — правда, прекрасная же вещь, если вас свёл с человеком с другого конца страны какой-то общий интерес. Но когда дружбу, которая уже переросла практически в сиблинговые отношения, приходится переносить в социальные сети и бесконечные мессенджеры, общение действительно становится другим. Может, с непривычки — казалось бы, вчера ещё общались вживую, обсуждали, кто из одноклассников уже женился, а кто — повесился, а сейчас нужно всё это писать буквами, которые нагло съедают все эмоции. Вроде бы пишешь бесконечно прикольную историю, а потом перечитываешь перед отправкой и думаешь, какой же, сука, бред написал. И плюсом занятость: у Димы работа в медцентре, у Антона — из дома с редкими выездами в офис компании, — и времени на обсуждение чьей-то очередной свадьбы просто не находится. Нет, время-то есть, но теперь его полностью занимают рядовые вопросы о положении дел и самочувствии. — Блять, ты чем таким надушился? — спрашивает Дима, отстранившись после объятий. — Питерским метрополитеном? — Антон начинает обнюхивать себя, проверяя, не забыл ли воспользоваться утром дезодорантом. — Не, даже он так не воняет. Холодом и сыростью какой-то. Вещи, что ли, не высохшие надел? — Ой, смотрите на него: к нему друг приехал, а он свой гиперчувствительный нос воротит. Как не стыдно! — Так если ты реально будто надел рубашку, которая лежала в стиралке дня три. Мне радоваться этому, хочешь сказать? — Я же не предлагаю тебе её нюхать. И вообще, — Антон ещё раз ведёт носом по рукаву, пытаясь почувствовать раздражающий друга запах, — ничего она не пахнет. У тебя опять обострение шизы. — У кого тут ещё шиза, я бы поспорил. Ну так что, может, перейдём к культурной программе? — Я здесь из достопримечательностей знаю не больше, чем ты. Ну, ладно, давай хотя бы попробуем пройтись по красивым местам. В итоге идут вслед за толпой — благо, что летом в Петербурге немерено туристов, которые все плюс-минус хотят посмотреть одно и то же. Толпа выводит их к чему-то, похожему на сад. На лужайках разложена куча пледов, люди наслаждаются солнцем и теплом, и Антон жалеет, что надел сегодня белые джинсы, потому что хочется разлечься прямо на траве, вытянуть ноги и кайфовать от легкого ветерка. Антон видит за деревьями какое-то величественное здание — конечно, в центре Петербурга они все примерно такие, но это чем-то отличается: слишком уж большое просто для красивого дома, да и со всех сторон, насколько это видно Антону, к нему стекаются люди. — Поз, слушай, а что там? — Антон показывает пальцем в сторону нужного здания. — А, так Эрмитаж. Можем, конечно, дойти до него, но там куча пародий на Петра Первого, которые так и хотят сделать с каждым фотку. Назойливые и раздражающие аниматоры, короче. Антон вроде не такой и тупой в области архитектуры и национального достояния в принципе, но всё же самостоятельно догадаться о том, что перед ним Эрмитаж, вряд ли бы смог. Ну, ему простительно. Вообще Антон практически соглашается подойти к музею поближе, но всё же понимает, что с его социофобной паникой и боязнью всяких назойливых аниматоров там вообще не место — утренних огромных Юлиев из «Трех богатырей» и Мартинов из «Мадагаскара» у метро хватило, чтобы убедиться в этом. Ходить и смотреть на петербургские красоты заёбывает максимально быстро. Нет, это всё, конечно, величайшее наследие и прочие эпитеты, но вкусно поесть и выпить чего-нибудь хочется намного больше, чем сделать очередную фотографию для сторис в инсте. Плюсом солнце шпарит так, что голову нехило припекает — Антон касается собственной макушки и ахуевает с того, какая она горячая. Как назло, ни кепки, ни панамки Антон с собой не брал, потому что абсолютно не рассчитывал на такую погоду. Зато на воронежском вокзале купил несколько дождевиков, посмотрев на питерский прогноз погоды — сейчас Антону кажется, что они ему нахуй не пригодятся за все десять дней отпуска. Наблюдение: люди не дураки. Нет, конечно, во многих ситуациях такое абсолютно не скажешь, но всё же практически все места на уличных верандах ресторанов заняты — свободны только те, на которые так или иначе попадает солнце. Антон надеется, что хотя бы внутри заведения будут свободные места, но и там все столики или забронированы, или заняты. Смотреть на довольных людей, сидящих под прохладными потоками воздуха от кондиционера, физически и морально больно, особенно когда самому приходится возвращаться на летнюю веранду и выбирать из свободных столиков тот, который больше всего в тени. Антон просит у официанта максимально холодного василеостровского нефильтрованного, откидывается на кресло и накрывает лицо ладонями, пытаясь укрыться от палящего солнца. Дима же сидит довольный в своей кепке, пусть и выглядит в ней максимально нелепо — такое ощущение, что он спиздил её у мимо проходящего ребёнка. Они прошли не так и много, но Антон всё равно начинает ныть о том, что не чувствует ног и понятия не имеет, как будет добираться домой. — Ну что, чем ещё предлагаешь заняться этим прекрасным солнечным деньком? — спрашивает Дима. — Блять, Поз, иногда я думаю, что немым ты был бы гораздо круче в качестве друга. И так голова трещит, а ты ещё предлагаешь куда-то идти и чем-то заниматься, — Антон из себя каждое слово лениво выдавливает, и у него сейчас из желаний только поесть и поспать. — Я не поверю, что Майя тебе не пыталась впихнуть в дорожную сумку хоть что-то на голову. — Пыталась. — Ага, а ты сказал, что ты уже взрослый для панамки? — Не так дело было! В прогнозе стояла неделя дождей и несколько облачных дней после неё, вот я и ориентировался на это. Даже на Придаче взял несколько дождевиков, чтобы уж точно не промокнуть до нитки. — Ты бы хоть меня спросил, какая у нас погода держится. Верить прогнозу погоды для Питера — себя не уважать. — Да я уже понял, понял, что долбоёб. Ничего, мы с тобой раньше всё лето бегали без всего на голове и нормально же всё, никто не умер. И вообще, — Антон прерывается поблагодарить официанта за принесённое пиво, — сейчас произойдёт моментальное излечение от всех болезней. Алкоголь немного расслабляет. В итоге от обсуждения погоды и детства перетекают на настоящее — насущные проблемы, планы на ближайшее будущее, ментальное состояние. Антон искренне радуется, узнав, что к Диме всё-таки переехала из Воронежа Катя — девушка долгое время не хотела уезжать от семьи и родного города, но всё же решилась на такой серьёзный шаг. В шутку Шастун называет Диму с Катей уже общей фамилией — Позовы, — за что получает от того же Димы под столом ногой. — Сглазишь же! — ругается Поз. — А ты уже планируешь? — Антон даже отставляет свой бокал с пивом, готовясь к серьёзному разговору. — Тебе честно сказать? Вообще, давно уже. Ну, как сказать, не то чтобы прямо давно, но несколько недель над этим стабильно думаю. Не знаю, может, конечно, ещё рано, но всё же. Даже кольцо вот купил. — А чего тогда предложение не делаешь? Боишься отказ получить? — Да нет, если скажет «нет», то это пережить можно. Не в том плане, что мне на это похуй, а скорее в том, что… Короче, скажем так, есть у нас нерешённые вопросы, которые мы даже и не начинали обсуждать. Вот. — Типа квартира-машина-достаток? Или ваши взгляды на дальнейшую совместную жизнь? — Да, скорее, про второе. Квартира, да и машина — дело наживное. А если у нас жизненные ценности не совпадут, то там уже всё намного серьёзнее. — Ну, с этим да. Хотя погоди, — Антон всё-таки возвращает к себе пиво, — вы же уже так долго вместе. Вроде должны же уже знать, кто и что хочет от этой жизни. Разве нет? — Так дело в том, что я знаю её жизненные приоритеты, а Катя знает мои. Но! Прикол в том, что… Блять, мы не обсуждали, какие у нас планы друг на друга. Может, она меня вообще серьёзно не воспринимает, а так — знаешь, «отношения для опыта». Я не знаю, готова ли Катя меня принять со всеми моими странностями, потому что если уж брак — то надо точно быть уверенным в том, что с этим человеком тебе по пути. Не знаю, как тебе это нормально объяснить, — Дима лениво тыкает десертной вилкой в торт. — Как-нибудь? Как в детстве давай, когда математику на яблоках объясняли. — Предлагаешь мне тебе объяснять суть жизни на яблоках? Философы в гробу перевернутся, конечно, но хуй с ними. Короче, на яблоках. — Давай, я тебя внимательно слушаю. — Вот смотри: вам сейчас хорошо, вы оба любите яблоки. И классно с этим уживаетесь, можно даже сказать, что яблоки вас и свели вместе. Вот ты, например, из своих яблок хочешь сделать повидло для пирожков, а она из своих — пюре. И как бы ладно ещё с этим, примерно же похоже и по вкусу, и по консистенции. Предположим, в этом вопросе вы пришли к компромиссу. Только вот она любит сладкие Гала, а ты — кислую Антоновку, уж извини за каламбур. Так вот, но в целом-то вы оба любите яблоки — пусть и разные. И не столько важно, что вы собираетесь из них делать, сколько то, готов ли ты есть сладкие яблоки, когда обожаешь кислые. И ещё важнее, готовы ли тебя принять как кислое яблоко. Понял? — Блять, Поз, не пей больше. Я уже запутался с этими твоими яблоками, нихуя легче не стало. Давай я скажу, как я это понял, а ты скажешь уже, правильно или нет. Пойдёт? — Валяй. — Грубо говоря, вот вы там решили, что у вас взгляды на жизнь совпадают более-менее, пришли к общему знаменателю, а в один день Катя возвращается с работы раньше и видит, как ты, например, ходишь по квартире в её стрингах. И ты, как я понял, боишься, что она не примет тебя таким, какой ты есть? Ну, в стрингах, то есть. — Фу, блять, это звучит максимально противно. Но, наверное, я примерно это и хотел сказать. В общем, такая вот ситуация. — Поз, я не думаю, что Катя у тебя может хоть что-то в тебе не принять. Если уж она твои замашки с обонянием приняла и больше не выливает на себя полфлакона духов, то остальное уж точно поймёт. — Может, ты и прав. И вообще надо бы уже заканчивать все эти сентиментальные разговоры под пивасик. В моём отношении, если что. Давай лучше ты про себя что-то расскажешь, а то молчишь аки партизан. — Да всё по-старому: работаю, дрочу, снова работаю и снова дрочу. Стабильность. — А на личном? — В Воронеже? На личном? — Антон усмехается. — Ну, вдруг тебе как вороне бог послал кусочек сыра. Ты же понимаешь, что ты не один такой на весь Воронеж? — Да это-то ясен хуй, но там… Короче, в Воронеже даже искать ничего не хочется, потому что ну… сам понимаешь, какой город. А ходить с гипотетическим парнем и постоянно бояться как-то не так коснуться — такая себе перспектива. Мне, честное слово, так не хочется — если уж и отношения, то без боязни за то, что за углом дадут пизды. И хочется очень, и колется не меньше. — В крупных городах с этим как-то полегче. Не рассматриваешь вариант переехать? — Хуй знает. Перспектива-то хорошая, даже очень, но опять же маму с бабушкой одних оставлять в городе не хочется. Они ж привыкшие, что если что, то могут набрать мне и я приду помочь. Да и вдруг случится что, а я за несколько тысяч километров. Не знаю, в общем. Мутно всё с этим делом. — Но ты же понимаешь, что всю жизнь сидеть затворником в Воронеже и оберегать родителей не получится? И не потому что может случиться что-то плохое, а потому что даже твоя мама будет против такого? — Понимаю я всё, просто оттягиваю. Или жду сыра и каркаю, надеясь, что бог подаст, а не самому идти за ним придётся. Утешаю себя тем, что своё меня найдёт ещё. — С одной стороны, я тебя пиздец как понимаю про то, что всё приходит тогда, когда нужно, а вот с другой — вообще не поддерживаю, потому что наша жизнь же только в наших руках, и надеяться на какие-то высшие силы — ну, немного инфантильно. — Я больше не буду пить в Питере. Это депрессивно. — Да тут не в Питере дело, а в тебе. В общем, ты же знаешь, что всегда можешь мне позвонить и обсудить всё, что тебя беспокоит? — Не хочу грузить тебя ещё и загонами, у тебя и своих хватает. Ладно, пора бы действительно заканчивать эти задушевные беседы — от них тоска начинает заёбывать. Прогуляемся ещё? — Да, пожалуй. Как раз солнце уже садиться начинает, может, не будет так припекать. У тебя где отель-то? — Бля, на Восстания. Не помню точный адрес, честное слово. Давай я тебе на карте покажу, — Антон открывает на телефоне приложение, — вот, смотри. Дима несколько раз приближает и отдаляет изображение, прикидывая, видимо, как туда идти. Антон в это время расплачивается, отдавая официанту деньги сразу за двоих и накидывая несколько сотен на чай. — Мы можем дойти пешком, но это минут тридцать пять или даже сорок займёт. Как смотришь на это? — предлагает Дима. — Слушай, ну, давай. Вроде ноги уже чувствую, идти могу. — А где ты вообще эту гостиницу нашёл? Я просто в списке организаций в здании не нашёл отель, будто его в том доме вообще нет. — На букинге наткнулся. Дешёвый и к метро близко — что ещё для счастья нужно? — Странно это всё, но ладно. Давай, попиздовали. По дороге Антон снова снимает каждое красивое здание для инсты — из-за того, что идут они по Невскому, останавливаться приходится чуть ли не на каждом шагу. По дороге забегают в подвальный магазинчик, и Антон набирает себе какой-то вкусной ерунды, которую можно зажевать ночью при обострении голода. В принципе, наверное, Антон смог бы жить в Питере: он не неженка касательно климата, не страдает головными болями от перепадов давления — да и в целом редко на улицу выходит. Завязывается разговор о съёмном жилье и ценах на него. Признаться честно, Антон ахуевает с того, как дорого в Петербурге стоит снять даже студию где-то на отшибе на месяц. Не то чтобы он не потянет платить тридцать тысяч в месяц за студию в Девяткино, но всё же в Воронеже за эти деньги вполне себе можно арендовать неплохую двушку или, если сильно повезёт, трёшку. И опять Антон сталкивается со своим внутриличностным конфликтом: вот, вроде как, хорошее место для переезда — не шумная столица, а город со своим колоритом и нравами, которые Антону подходят, свобода самовыражения — конечно, не полная, но, наверное, максимальная из возможной в России; а на другой чаше весов — Воронеж, где у мамы всегда в холодильнике котлеты, а если не хочется ужинать ими, то можно за пятнадцать минут дойти до бабушки, где тебе подадут любое блюдо, — одним словом описать, конечно, не получится, но выйдет в двух: тишь да благодать. Переездом же Антон семью не бросает — будет приезжать как только, так сразу. Плюс и мама, и бабушка освоили мессенджеры, со связью, в том числе и видео, проблем не будет. Антон смотрит на величественную архитектуру Петербурга, вдохновляется ей, пусть он далеко и не художник или кто-то такой творческий — он программист, но всё же. И, наверное, проблема-то вовсе не в родственниках, а в самом Антоне. Ему удобно сидеть там. Надо двигаться, и жизнь даёт для этого все шансы — вот тебе работа с хорошей зарплатой, вот тебе несколько друзей в Питере, вот тебе свобода ориентации в этом городе. И это всё, безусловно, мотивирует. Но Антон даже по гороскопу упрямый овен, поэтому прикрывается всем, лишь бы не признавать в себе собственный страх перемен. Глупо и губительно для личности, зная ответы на все свои вопросы, не пользоваться ими — точно так же, как заблудиться в комнате с открытой дверью. Испытываешь дискомфорт от отсутствия рядом нужного человека? Ответ, в случае Шастуна, достаточно простой: надо открыться людям, вылезти из своего болота. Но не хочется — там тепло, уютно, и вообще уже хочется квакать, а если вылезешь, то придётся переучиваться и вновь говорить словами через рот. И это пресловутая ловушка — Антон мысленно шутит про ловушку Джокера. Вот прямо сейчас, шагая по Невскому в сторону Восстания, Антон плюс-минус знает, как достичь всех своих целей, будь они связаны как с личной жизнью, так и с карьерным ростом. И к ним, к этим целям, надо просто идти — перешагивать в каких-то моментах через себя, собственноручно убирать с дороги препятствия; но идти не хочется — кажется, что эта дверь возможностей будет открыта вечно. А это же совсем не так. Оставаясь на месте, пусть даже и насиженном и самом удобном, потерять можно не только самое ценное, что имеется у каждого человека, — время, но и задержать поток людей, которые были, есть или будут рядом. Антон же прекрасно понимает, что, не двинувшись с мёртвой точки, не сможет найти ту самую жилетку, в которую можно утыкаться в моменты тревоги и апатии или в которую можно кричать от радости по любому поводу — пусть даже и по самой мелочи. Понимает, но от осознания этого факта не перестаёт бояться: а вдруг что-то пойдёт не так, а вдруг ожидания не оправдаются — эти и ещё десятки разных «вдруг». Вопрос перед Антоном стоит один-единственный: да или нет? Выходить из своего кокона или оставаться там — да, ничего плохого в этой перспективе нет, за это никто его не осудит. Кроме самого Антона, конечно же. — Дим, — Шастун останавливается у очередного пешеходного перехода, всматривается в закат меж старых домов, — да или нет? — Послепивные философствования? У меня тоже, понимаю. — Так да или нет? — Ну, пусть будет да. Не попробуешь — так не попробуешь. — Логично. Уже подходя к нужному повороту, Антон рассказывает Диме о том, как вчера, после поезда, умудрился заплутать в этих бесконечно одинаковых дворах. Поз же, возомнив себя экспертом в области ориентирования на петербургской местности, снова забирает у Антона телефон, вертит карту и всё равно заходит не в тот колодец. Даже в нужном дворе Дима крутится, пытаясь понять, где вход в отель. Вот на этом моменте сам Антон тоже бы облажался, если бы не ориентир — у нужной двери стоит Арсений, потягивая сигарету. — Ладно, Поз, понт не удался, давай сюда телефон, — Антон протягивает руку. — В панельках, стоит признать, я ориентируюсь получше. — Ну, в этом и я силён. Нам туда, пойдём. Антон не спешит подниматься на крыльцо. Затылком чувствует, как Арсений смотрит, но стоит только самому Антону боковым зрением попытаться уловить этот взгляд, все попытки неизбежно проваливаются — Арсений будто предчувствует это и отворачивается. Конечно, может, он и не смотрит на Антона вовсе, но Шастун готов поклясться — смотрит. — Вообще, Поз, — Антон нарочито говорит громче, — когда я спрашивал тебя про да или нет, я имел в виду вечерний поход в бар. Как-то мне не хватило сегодня. — Отчаянный ты. Завтра-то проснёшься? — А куда я денусь? Выбора особо нет. Разговор сводится к своему логическому завершению, и уже вот-вот наступит черёд для фразы «до завтра», как Антона осеняет: — Блять! Я совсем забыл! Поз, там мама тебе передала огурцы солёные, острые — как ты любишь. Пойдём поднимемся, заберёшь. — И как ты представляешь меня в метро с банкой огурцов? Смешно же. — Я так и передам маме. — Да хуй с тобой, веди уже. Арсений всё так же стоит и курит. Антон даже и не знает, радоваться этому или нет. С одной стороны — да, если Арсений ещё и слышал планы Антона на сегодняшний вечер, то всё может сложиться вполне себе удачно; с другой — после ночного то ли кошмара, то ли пьяного бреда Антон всё ещё не отошёл. — Здравствуй, Антон, — говорит Арсений и смотрит на Антона пристально, а через несколько секунд уже переводит взгляд на Диму. — Привет-привет. Даже не представляю, Арсений, как сейчас подниматься к себе буду — весь день гуляли, ног не чувствую, — на удивление ответить получается достаточно легко. — В гостевой дом, если что, нельзя с домашними животными. Антон смотрит на Арсения, не понимает, что тот имеет в виду. Переводит взгляд на Диму, который дышит так, что ноздри раздуваются — Шастун с детства запомнил, что у друга так иногда бывает при легких бронхоспазмах. — Думаешь, пытаюсь пронести в отель хомяка в рукаве? — Антон пытается разрядить обстановку шуткой. Получается хуево, и он решает забить — проходит вперёд, открывает дверь и придерживает её, ожидая Диму. — Нет, разумеется нет. Видимо, почудилось, — Арсений затягивается. — Я был уверен, что увидел с тобой собаку. Всё нормально, прошу меня извинить. — Поз? — Антон держит дверь уже достаточно долго, ожидая друга, который все ещё с места не сдвинулся. — Ты идёшь? — Антон, давай уже завтра, — как-то раздражённо говорит Дима, — мне сейчас не в чем нести, да и Катя дома ждёт. Зайду за тобой утром. — Ладно, как знаешь, — Антон пожимает плечами, — тогда до завтра. — Да, до завтра, Антон. — Хорошего вам вечера! — совершенно неожиданно добавляет Арсений. У Антона получается смотреть на него только в профиль, и сам Шастун немного пугается того, как Арсений улыбается Диме — будто скалится, обнажая зубы.