Печать вечности

Антон злится. Скидывает подушку, встаёт с кровати, кладёт хуй на то, что он в одних трусах, и идёт к двери, намереваясь послать стучащегося куда подальше — если отель не горит, то нет повода ломиться в чужой номер посреди, сука, ночи. А если и пожар, то сирена должна сработать. Или в этом ёбаном винтажном отеле вместо современной системы пожаротушения ходит горничная по коридорам и стучится в двери, будя постояльцев? За такое Антон готов и звёздочку в рейтинге на букинге докинуть — полное погружение в атмосферу Петербурга, ничего не сказать. Антон дёргает за ручку, открывает дверь и несколько раз моргает, пытаясь сконцентрироваться на нежданном госте. То ли зрение действительно подводит и отказывается фокусироваться на человеке напротив, то ли всё происходящее просто похоже на один большой розыгрыш — нахуя, спрашивается, Арсению ломиться в его номер посреди ночи, когда все нормальные люди видят десятый сон? Всё-таки хочет попросить пропустить по ещё одному стаканчику виски? — Ты чего ломишься так? — сонно бубнит Антон. — На часы не смотрел? — Чёрт, Антон, я перепутал, — Арсений делает шаг вперёд, пытаясь рассмотреть металлические цифры на двери. Антон замечает, как Арсений тушуется: тот несколько раз осматривает коридор, потом снова переводит взгляд на цифры на двери. Видимо, и правда ошибся номером — с кем не бывает после алкоголя. Только взгляд у Арсения какой-то перепуганный, будто он разбудил не Антона, а самого президента. Арсений пятится назад. Антон готов поспорить, что тот побледнел вдобавок — конечно, это может оказаться лишь галлюцинацией со стороны зрения сонного и до сих пор не протрезвевшего до конца человека. — У тебя всё хорошо? — спрашивает Антон, немного не понимая, что происходит. — Да, — Арсений начинает обтирать руки о свой пиджак, — да-да, всё… всё в норме. Извини, что потревожил. — Ты что-то хотел? — Наверное, не знаю, — речь у Арсения прерывистая, — хотел напомнить тебе о нашей завтрашней встрече. — Посреди ночи? — Я видимо перебрал сегодня с алкоголем, — Арсений прокашливается, — потерял счёт времени. Прошу меня простить. Больше не повторится. — Да ладно, я всё понимаю, — сам Антон начинает говорить менее сонно, — перебрал, с кем не бывает. — Надо, наверное, тебя послушать и переставать пить. До завтра, Антон. Извини ещё раз за такое ночное происшествие. — До встречи. Антон наблюдает за тем, как Арсений идёт по направлению к лестнице. Сам же Шастун осматривается, проверяя, не вышли ли в коридор другие разбуженные их ночными разговорами постояльцы отеля. Взгляд случайно падает на дверную ручку, и Антон несколько раз мотает головой, пытаясь понять, насколько реально то, что он сейчас видит. На позолоченном металле красные разводы. Антон делает шаг вперёд, чтобы нормально осмотреть дверь на предмет других подозрительных следов. Кроме маленьких, практически незаметных царапин, которые были здесь, наверное, всегда, Антон ничего рассмотреть не может, но те пятна не дают покоя. Повинуясь какому-то предчувствию, Антон тянется ладонью к ручке, намереваясь проверить, совпадает ли расположение пятен с очертанием ладони — он же точно слышал, как дверь пытались открыть. Когда до соприкосновения кожи и металла остаётся немногим больше пары сантиметров, Антона окликают: — Ступай спать, Антон, — говорит будто из ниоткуда появившийся Арсений. Арсений, который точно шёл по направлению к выходу из коридора. — Да, я уже иду, — Антон бросает последний взгляд на дверную ручку и приближенную к ней собственную ладонь, пытаясь запомнить, как это всё выглядит. Сонливость накатывает новой волной — сильнее, чем после бара. Действительно, пора бы идти спать. — Спокойной ночи, — слышится Антону, когда тот уже закрывает дверь в номер. — И тебе, Арсений. Антон падает на кровать, вновь накрывает голову подушкой, чтобы теперь уже точно не просыпаться от любых мешающих звуков. Заснуть получается практически сразу же.

***

Во рту пустыня. Не такая, как вчера — и на том спасибо. Нет противного вкуса горечи на языке, лишь ощущение, будто вся ротовая полость пересохла. Антон осматривает комнату на предмет бутылки спасительной сейчас воды, но ничего не находит. Приходится вставать и плестись в ванную. Пить, конечно, он из-под крана не собирается, но нужно как минимум почистить зубы, как максимум — привести себя в порядок, потому что день планируется достаточно долгий. Антон проклинает себя за то, что случайно спизданул Диме про своё желание посмотреть на петергофские фонтаны, — из-за этого он вынужден сейчас, когда на часах ещё нет даже восьми утра, чистить зубы и рассматривать в зеркало собственные синяки под глазами. Несмотря на ранний час, Антон не чувствует недосып, может, даже наоборот. Тело бодрое, и впервые за долгое время не хочется вернуться обратно в постель, чтобы полежать ещё немного. Лень, конечно, присутствует, но сидит где-то в голове и недовольно бухтит, что сил не напастись на все эти социальные взаимодействия, которые раньше случались не больше нескольких раз в месяц. Слова Димы о том, что в Петергоф нужно заранее купить еды, вспоминаются Антону только сейчас. Вроде бы по дороге к метро есть маленький продуктовый, где точно можно взять что-то на перекус. Ради благой цели приходится вытряхнуть рюкзак, в котором до сих пор чёрт ногу сломит: остатки туалетной бумаги, которую мама дала в поезд, какие-то бесконечные фантики, запасные зарядки, мелочь. Антон бросает в уже пустой рюкзак один из купленных на воронежском вокзале дождевиков, туда же отправляется портативная зарядка и ещё вещи, которые могут пригодиться. Антон ещё раз забивает в картах ближайшее метро, видимо, проверяя, не изменилась ли за ночь дорога до него — и нет, «Площадь Восстания» до сих пор на прежнем месте. С Димой договорились встретиться на «Балтийской», и Антон действительно радуется, что до нужной станции ему нужно ехать без пересадок, потому что там точно бы проявился топографический кретинизм, который Антон активно в себе пытается подавить. Остаётся еще раз перепроверить, всё ли нужное Антон положил в рюкзак. Сообщение от Димы с красноречивым «проснулся?» приходит Антону аккурат в тот момент, когда он уже шнурует кроссовки. И не то чтобы звание главного сони компании было закреплено за ним, но Дима известен своим паникёрством на пустом месте — как вчера, например. На секунду Антон ловит ступор: такое ощущение, что в Петербурге он уже минимум неделю, а на деле… третий день? Слишком много событий за такой короткий срок. Антон перед выходом брызгает на запястья несколько раз духами, чтобы не слышать от Димы очередное нытьё по поводу запаха непросохшей одежды или сырой земли. Телефон в заднем кармане джинсов снова вибрирует от уведомлений, и Антон на это закатывает глаза — не ответил на одно сообщение от Позова, получи сверху добрый десяток. Последний осмотр комнаты на предмет забытых вещей — и можно выходить, в принципе. Антон достаёт карточку из специального держателя, выходит в коридор и захлопывает дверь. По привычке Антон тянется к ручке, чтобы проверить, точно ли она заперта, но ладонь останавливается в нескольких сантиметрах от металла. Такое точно уже было. Антон точно уже так стоял, практически касаясь дверной ручки. Понять, когда это точно было, представляется не самой лёгкой задачей: воспоминания смешиваются в одно сплошное месиво, и Антону правда сложно сказать, что и в какой день случилось — слишком много на него свалилось за практически трое суток, плюсом ещё алкогольные вечера, совершенно не способствующие лучшему запоминанию хронологии событий. Отрывки ночного происшествия медленно начинают складываться в одну картинку: вот к нему ломится Арсений, вот Антон к нему выходит, вот между ними завязывается максимально странный и нелепый диалог. Детали Антон, кажется, полностью забыл, единственное чёткое воспоминание — как Антон пытается обхватить ручку ладонью, а его от этого останавливает Арсений. Почему Антону так нужна была эта ручка — загадка. Хуй с ней, с этой ручкой. Если Антон опоздает, то точно доведёт Диму до сердечного приступа от паники.

***

Как назло, на станцию приезжает старый синий поезд. Антону кажется, что этот гроб на колёсиках вот-вот развалится, потому что шумит он во время перегонов от станции к станции неимоверно пугающе. Антон, наученный опытом воронежских маршруток, думает, что проехаться до «Балтийской» стоя не самая плохая идея. Уверенность в этом утверждении пропадает, когда состав резко останавливается посреди тоннеля, и Антон из-за этого теряет равновесие, карикатурно влетая в вертикальный поручень головой. Из вагона Антон практически вываливается и сразу же облегчённо вздыхает — дышать действительно становится легче. В вестибюле красиво: мраморные колонны, золочённые буквы, составляющие название станции. Может, к хуям этот Петергоф, если можно просто погулять в метро? Но нет, не к хуям, потому что со спины на Антона кто-то прыгает. Сдержать крик не получается, потому что Антон слишком нестойкий к таким пранкам — его, если по-хорошему, вообще пугать нельзя, а то ненароком сердце не выдержит. — Готов к культурному просвещению? — энергично спрашивает Дима. Антон даже удивляется такому настрою друга. — Второй день подряд мне этот вопрос уже задаёшь, — усмешка, — всегда готов! — Так, тогда нам надо выходить на вокзал, а оттуда уже на электричке прямо до Петергофа. Давай, шагаем. Антон вспоминает о несчастных огурцах, которые снова забыл взять с собой, чтобы передать их Диме. Принимается решение стоически об этом молчать — Антон сам их за милую душу съест, если друг не вспомнит. — Я не воняю? — внезапно спрашивает Антон, когда они стоят на эскалаторе. — О чём ты? — О сырости, плесени или что ты там вчера перечислял. Не помнишь уже? — А, ты об этом, — Дима отвечает достаточно тихо и отворачивается, будто избегая ответа, — извини, ты же знаешь, какие у меня проблемы с обонянием. А я вчера как-то не подумал, что мы были в людном месте, и начал тебе это всё высказывать. В общем, поставил тебя в неудобную ситуацию, извини ещё раз. Всё нормально. — Да ладно тебе, Поз, такие речи задвигать. Я не в обиде, если что. — Значит, забыли об этом. К тому же, — Дима смотрит на часы на запястье, — у меня ощущение, что мы немного не рассчитали время. — Опоздали? — Наоборот. До электрички ещё час с лишним, а мы уже почти у вокзала. У Антона снова неудача со станционными дверьми — в этот раз какой-то мужик будто специально не придерживает дверь, и Шастуну чуть не прилетает в лицо. Благо, что этого удаётся избежать, потому что светить на фотографиях с отпуска синим носом вообще не хочется. Их же ещё маме показывать, так что надо постараться обойтись без синяков и фингалов под глазами. Антон впервые видит автомат по продаже билетов на пригородные поезда. Хочется напеть что-то про «до чего дошёл прогресс», но от этого получается удержаться. И да, ближайшая электричка действительно только через час — сидеть просто так на вокзале абсолютно не хочется. На свой страх и риск Антон соглашается на предложение Димы доехать до Петергофа на маршрутке. Энтузиазм уменьшается, когда Антон видит, какая очередь выстроилась перед нужным им микроавтобусом. Складывается впечатление, что быстрее будет уехать на ближайшей электричке, чем дождаться своей посадки в маршрутку. Но всё оказывается не так плохо: очередь быстро рассасывается, и уже через пятнадцать минут они отъезжают от Балтийского вокзала.

***

Сегодняшний день можно смело ознаменовать днём очередей. Перед кассами на входе в Петергоф людей точно не меньше сотни, и складывается ощущение, что количество народа только увеличивается. Антон искренне ахуевает, когда за вход в Нижний сад приходится отдать больше тысячи, — в его представлении сумма должна была быть раз в пять меньше. Деньги со счёта стремительно утекают на всякий досуг, и пока что всё соответствует финансовому плану Антона, но всё же видеть, какую сумму он потратил всего-то за три дня, немного пугающе: в Воронеже эти деньги он бы мог проесть за целую неделю. Но за эмоции и воспоминания, честно говоря, заплатить круглую сумму совершенно не жалко. Петергофские фонтаны точь-в-точь такие же, как на фотографиях, которые показывали мамины подруги после поездок в Петербург. Золотые, величественные… и окружённые огромными толпами людей. Антон благодарен за свой рост — практически два метра высоты позволяют фотографировать фонтаны так, чтобы в кадре были только они, а не бесконечные человеческие головы плюсом. Это какой-то неописуемый детский восторг: будто Антону только вчера показывали фотографии на потёртой мыльнице, а сегодня он сам стоит у этих фонтанов — только руку протяни. Надо будет обязательно свозить сюда маму. Ей понравится. Дима шёпотом предлагает ходить хвостиком за одной из экскурсионных групп, чтобы хоть немного погрузиться в историю. Антон хочет в голос рассмеяться, но удерживает себя от этого — вдруг экскурсовод заметит, что у него в группе людей стало больше на двоих. Оказывается, что Нижний сад действительно большой. У Антона начинают ныть ноги, и непонятно, от долгой ли прогулки это или же от того, что мышцы просто не привыкли к такой нагрузке, которой их пытают уже несколько дней без передышки. Совместно с Димой принимается решение забить хуй на экскурсию и присесть на ближайшую скамейку, чтобы перевести дыхание и перекусить — время всё-таки стремительно приближается к обеденному. Антон тянется в рюкзак за едой и в момент, когда ничего съестного ни в одном отделении не находится, вспоминает, что совершенно забыл зайти перед поездкой в магазин. — Только не говори, что ничего не взял, — Дима, наверное, и сам понимает, что оно так и есть. — Блять, да я забыл. Хотел у метро в магазин зайти и как-то запамятовал, — обречённо стонет Антон. Есть хочется ужасно. Вроде бы где-то была палатка с хот-догами, но выдвигаться на её поиски сил совершенно нет. И желания тоже. — Так и знал, — Дима тянется в свой рюкзак и достает оттуда такую же, как у себя, упаковку штруделей, — время идёт, ты нисколько не меняешься. — Поз, ты лучший! — Знаю-знаю, не благодари. День кажется идеальным: солнце, конечно, светит, но уже не так, как вчера — в голову не печёт и дышать становится легче, с залива дует легкий ветер — погода сильно способствует хорошему настроению, в руке — вкусный яблочный штрудель, а вечер обещает приятную встречу с Арсением. Не такую, как у них были до этого, — то есть не случайную, а запланированную. — Антох, я тут подумал, — говорит Дима, — может, ну его нахуй, твой отель? — В смысле? — Антон ведёт бровью. — Ну, у нас с Катей двушка — мы будем у себя, а ты в гостиной. — Это всё, конечно, мило, но где ж ты был с таким предложением, когда я тебе только сказал о своих планах на Питер? — Тогда Катя только-только ко мне сюда переехала, и мы ютились в однушке. Прости, в той ситуации вообще никак тебя разместить не получилось бы, — Дима поднимает руки, оправдываясь. — Да ладно, я ж в шутку. Не знаю, в принципе, а с чего такая щедрость? — Просто подумал, что тебе тратить деньги на отель — такая себе перспектива. — А я уже за весь срок проживания заплатил. — Ну, они же могут вернуть деньги за непрожитые там дни. Как смотришь на это? — Не знаю, слишком неожиданное предложение. А с чего ты так возбудился? Вчера ты мне такого, кажется, не предлагал. — Сам посуди: у нас весело, можно в настолки поиграть, да и пожрать всегда есть. Это уж явно лучше, чем сидеть вечерами одному в четырёх мрачных стенах. — Да не сказать, что я там один. Но про мрачные стены ты верно подметил. — А кто там с тобой? Призраки из дореволюционного Петербурга? — Помнишь Арсения? Вчера на крыльце отеля стоял, когда мы прощались. — А, этот? — Дима прокашливается. — Странный тип. — Хороший он… и как собеседник интересный, — Антон ловит себя на смущении, — в общем, да. Ничего не странный. — Он выглядит так, будто что-то долбит на постоянной основе. И не спорь! Сам знаешь, как такие выглядят: тоже бледные как смерть, шутки непонятные шутят и сами с них смеются. — Ничего он не принимает! Человек просто со светлой кожей, а ты уже его к нарикам приписал. Что ты как бабка у подъезда, Поз? — Просто этот тип реально мутный. — Не такой он, — такие слова Димы об Арсении Антона даже обижают. — Ты его знаешь сколько? Два дня? А уже так бросаешься на его защиту. — Так если ты реально позволяешь себе лишнего о человеке, который тебе, по сути, ничего и не сделал. — Ты так его честь отстаиваешь, — Дима запинается, — ну нет, блять, не говори, что у тебя сердечко начало делать ёк-ёк. — Поз, ты сам сказал, что я его знаю два дня, какие к чёрту ёк-ёк? — Антон еле сдерживается. — Не знаю, вдруг ты на первого встречного в большом городе решил накинуться. Хуй тебя знает. Внутри начинает что-то закипать; анализировать собственные реакции на слова в адрес Арсения получается не то чтобы продуктивно; всё утыкается в это несчастное «ты его знаешь два дня». И да, с этим совершенно не поспоришь, потому что что Антон бы себе ни говорил, времени, которое они с Арсением знакомы, это не изменит. Арсения слишком много. Он есть каждый день — вечерами в баре, ночью во снах или непонятной реальности, по утрам — в воспоминаниях о произошедшем прошлым днём. Антон не понимает в полной мере, что он чувствует по этому поводу. Из того, в чём он точно уверен, только желание сегодня увидеться с Арсением ещё раз. Антону действительно нравится с ним общаться, обсуждать всякое-разное, пусть и на пьяную голову. На трезвую, судя по всему, должно быть не менее интересно. Можно ли это назвать тем, что Дима маскирует под многозначительное «ёк-ёк», Антон не имеет ни малейшего понятия. Опять же — всё упирается к слишком малый для такого промежуток времени. Пока Дима что-то лепечет о своей гостеприимной душе, Антон изо всех сил пытается разобрать свой интерес к Арсению и то, какой он. Конечно, хочется прийти к выводу, что интерес сугубо дружеский, потому что как человек Арсений до безумия интересный, да и лишние связи по всей стране не помешают — кстати, Антон так и не узнал, откуда Арсений приехал в Петербург; но всё же невозможно отрицать то, что есть что-то, что мешает воспринимать Арсения только как потенциального друга. Конечно, нет желания броситься к нему на член, но всё же Антон не отрицает того, что перспектива какого-то более… романтического взаимодействия с Арсением его прельщает. — Нет, Поз. Я останусь в отеле, — решительно говорит Антон, — но я не против залететь к вам как-нибудь на ночь. — Ну, моё дело — предложить, твоё — отказаться. — И то верно, — Антон комкает фантик от штруделей, — спустимся к заливу? — Да, хорошая идея.

***

Диалог с Димой о переезде не то чтобы омрачает всю поездку, но определённо оставляет неприятный осадок. Теперь у Антона весь трип в Петергоф будет ассоциироваться с этим неясным разговором, который непонятно к чему был и не менее понятно зачем. В Петербург приходится возвращаться на обычном автобусе. Давка просто пиздец; такое ощущение, что в не самом большом автобусе сейчас человек триста, не меньше. Все стоят друг у друга чуть ли не на головах, и ещё больший пиздец ситуации добавляет то, что кондуктор постоянно пытается протиснуться туда, куда это невозможно сделать физически. Антон вываливается из автобуса на Автово — только так можно описать то, как его буквально выносит толпа, спешащая в метро. Попрощаться с Димой, который не выходит у метро и едет дальше, нормально не получается из-за огромного количества людей, поэтому Антон пишет лаконичное «спасибо за день, маякни, если будут планы» и заходит на станцию. До Восстания Антон едет стоя — ноги болят сильнее, чем вчера. Из желаний только завалиться в кровать и поспать хотя бы немного, но на экране телефона вырисовываются символичные почти шесть часов вечера. Время есть только на то, чтобы дойти до отеля, залезть под душ, дать себе несколько десятков минут на релакс и начать сборы вновь, только теперь для того, чтобы спуститься в бар на первом этаже и встретиться с Арсением, как они вчера и договорились. Разговор с Димой не выходит из головы. Кажется, что так или иначе он наложил свой отпечаток на восприятие Арсения Антоном, — теперь в голове намного больше каких-то непонятных мыслей из разряда «а что, если». И вопрос заключается в том, как от этих навязчивых идей избавиться, потому что их постоянное нахождение в голове нормально так мешает жить и воспринимать всё адекватно, а не искать в каждом моменте что-то подозрительное. Паранойя внутри начинает просыпаться, заставляя прокручивать в голове события трёх ночей, ни одну из которых Антон не может назвать нормальной. Совершенно не хочется уходить в анализ произошедшего, потому что рассуждать объективно о случившемся точно не получится — всё будет искажено, потому что Антон смотрит на это уже через призму предвзятости. Отель по традиции встречает прохладой и тишиной, но вот сейчас Антону это даже нравится, тем более после обилия шума в автобусе и метро и слишком продолжительной физической активности. Удивительное и невероятное заключается в том, что подняться на свой третий этаж у Антона получается достаточно легко несмотря на ноющие мышцы — видимо, начинает вырабатываться привычка. Ещё бы. Одышка всё-таки даёт о себе знать, но уже совсем рядом с номером. Антон опирается о дверь и пытается восстановить дыхание, чтобы не сипеть на каждом вдохе и выдохе. Когда уже получается дышать нормально, Антон достаёт из кармана ключ-карту и прикладывает к считывателю, дожидается зелёного огонька и противного писка, обхватывает ладонью дверную ручку и вспоминает. Всё вспоминает. Вспоминает, что его смутило ночью и что не удавалось вытащить из памяти днём. Картинки красных разводов на позолоченном металле в голове выглядят так по-настоящему, что Антон моргает несколько раз, пытаясь понять, где прекращается реальность и начинаются его домыслы. Ручка действительно сейчас чистая, без разводов. Антон обхватывает её сильнее, намереваясь уже войти в номер, но всё-таки решает посмотреть на нижнюю грань металла. Практически незаметные, засохшие, но всё же следы. Цвет у них не красный, скорее багровый, ближе к коричневому. Странно, что разводы идут параллельно, — так, будто кто-то дотронулся до ручки грязной ладонью. От тревоги начинает кружиться голова. Антон открывает дверь в номер и сразу идёт в ванную, чтобы плеснуть в лицо холодной водой. Отовсюду твердят о том, что поспешные выводы — ни для кого не друзья, и где-то в голове Антон это прекрасно понимает. Но всё же с накатывающей паникой справиться не может. Наверное, это даже не паника. Может быть, что-то отдалённо на неё похожее. После умывания ледяной водой трезвость рассудка возвращается насколько это возможно: на смену яркому первому впечатлению приходит объективный взгляд. Конечно, он не может полностью подавить в себе иррациональный страх неизвестного, но по крайней мере сглаживает острые углы. Ночной визит Арсения, диалог с Димой, эта поебень с ручкой, общее непонятное состояние — всё давит. Если к этому прибавить события предыдущих дней, которые пусть и не подозрительные совсем, но все же пугающие — как, например, непонятные звуки из соседнего номера в первую ночь, — то получается ещё более изнуряющее состояние. Давит это всё так, что хочется на несколько часов вытащить мозг из черепной коробки и отдохнуть от этого бесконечного потока мыслей, которые изматывают покруче любой физической нагрузки. Антону с подростковых времён известен один хороший способ отвлечься от всего, что только существует.

***

— Антон, я ставил на то, что ты ни ногой в клуб! — это первое, что говорит Макар после дружеских объятий. — Ого, и кому проиграл? — усмехается Антон. — Самому себе. — И что проиграл? — Дополнительный сет шотов. Вот за это Антону безумно нравится общение с Ильёй — оно такое лёгкое, непринуждённое. Можно даже сказать, отчасти поверхностное, потому что за всё время общения на какие-то высокоморальные темы они говорили только раз, от силы — два. С Ильёй Антон успешно забывает о наличии каких-то проблем: невозможно думать о насущном, когда пресс горит от смеха. Питерские клубы сильно отличаются от воронежских. Конечно, судить только по одному заведению — идея так себе, но даже так разница заметна. Во-первых, в Питере клуб выглядит действительно солидно и не кринжово; во-вторых, здесь классно. Очень, сука, классно. Антон вертит головой, пытаясь в деталях рассмотреть архитектурные решения помещения. Свет в заведении крайне приятный — при всей нелюбви Антона к цветам синего спектра, именно такие лампы создают какую-то интересную атмосферу. Илья сразу ведёт Антона к барной стойке. Ассортимент заставляет присвистнуть, как и цены, в принципе, но это Антона волнует сейчас меньше всего. Заказанные шоты оказываются приторно-сладкими, зато вставляют слишком быстро — за это можно простить то неимоверное количество сахара, которое приходится на шесть небольших рюмок. Несмотря на то, что градус в крови раскрепощает, Антон всё равно нехотя сползает с барного стула и плетётся за Ильёй в сторону танцпола — уж что-что, а телодвижения под музыку явно не конёк Антона. Пока что он не настолько поборол в себе стеснение, чтобы отдаться моменту и популярному треку. Но сейчас поддаться толпе и начать так же двигаться под музыку — единственное, что может помочь избавиться от хаоса в голове. Антон отпускает себя, наслаждается тем, какая энергетика у происходящего: это одновременно и разряжает внутренний аккумулятор до нуля, и сразу же максимально заряжает — кажется, даже больше, чем на сто процентов. Не такой уж и маленький танцпол ощущается тесным. Со всех сторон Антона касаются, но всё это происходит случайно. От резких движений голова идёт кругом и дышать становится сложнее, поэтому Антон сквозь толпу пробирается к туалетам, намереваясь вновь плеснуть себе в лицо холодной воды и продолжить веселье. В туалете неожиданно никого. Здесь дублируется музыка с танцпола — видимо, чтобы отошедшие по нужде не выпадали из темы. Антон буквально кожей чувствует, что он не один, хотя все кабинки пусты и в зеркале никого не видно. Наверное, алкоголь так влияет. Антон склоняется к крану, набирает в ладони воды и умывается, надеясь, что это немного облегчит пьяное состояние. Распрямившись, Антон смахивает с лица кудрявую чёлку и смотрит в зеркало. Сюрпризом становится то, что он видит там не только себя: какой-то парень стоит, оперевшись на перегородку между кабинками, и испытующе смотрит на отражение самого Антона. От этого неуютно. Антон, пусть и не планировал, начинает мыть руки. Кожу уже начинает стягивать от количества использованного мыла. Антон то и дело поглядывает на странного парня, который всё так же стоит и нагло на него глазеет. Антон не слышит посторонние шаги. Он сразу же чувствует, как чужая рука обхватывает шею, — сердце от этого пропускает даже не пару, а несколько десятков ударов, а потом начинает биться так, будто сейчас выпрыгнет из грудной клетки. Ещё никогда Антону не было так страшно, как сейчас. Самое хуевое в том, что в голове нет ни одной мысли, что, сука, делать. — Ты вкусно пахнешь, — противный шёпот прямо на ухо. — Давно я не встречал таких… живых конфет. — Иди трезветь, — Антон изо всех сил давит из себя спокойствие, потому что паника ему сейчас точно не помощник, — отпусти меня и иди трезветь. — Ты дерзкий, конфетка, — каждое слово этого типа будто пропитано противной липкостью. — А ещё от тебя сейчас так пахнет первобытным страхом, что своё напускное равнодушие можешь оставить для кого-нибудь другого. Антон вздрагивает, когда чувствует и видит, как чужой нос скользит вверх по его шее. — А другой точно есть, — шепчет незнакомец. Попытка подловить момент и попробовать вырваться, когда этот пьяный пидорас не ожидает, проваливается. Антон не успевает двинуться, когда второй рукой тип фиксирует его за живот. — Любишь быстро и резко? Могу тебе такое устроить. Ради тебя даже закрою глаза на то, что люблю медленно и нежно, смакуя момент. И не только момент. Давление чужой руки, обхватывающей горло, усиливается. Антон начинает хрипеть — дышать становится сложно. Спустя несколько секунд сделать полноценный вдох уже практически не представляется возможным, и перед глазами начинает темнеть. Остатки ощущений как в тумане — толком не слышно даже музыки, до этого игравшей достаточно громко. Антон уже плохо чувствует собственные конечности; такое ощущение, что их и вовсе нет. Зрение идёт пятнами, и даже собственное отражение в зеркале не разглядеть. Всё заканчивается так же быстро, как и началось: секунда, и незнакомца уже нет. В туалет заходят несколько парней — видимо, они и есть спасение Антона. Антон долго кашляет, пытаясь восстановить дыхание. От пережитого страха выворачивает; руки дрожат так, что набрать в ладони воду, чтобы прополоскать рот, не получается, и приходится наклоняться к струе. В кармане куртки-рубашки находится тик-так, и Антон, не раздумывая, опрокидывает всю пачку в рот, пытаясь сконцентрироваться на сладости — это помогает не упасть в обморок. Он обязательно напишет Макару о своём вынужденном уходе, но потом. Сейчас хочется как можно быстрее свалить из этого клуба, чтобы уже в номере смыть с себя эту липкость чужих слов, которая буквально ощущается на коже. Ноги ощущаются ватными, и Антон даже не чувствует собственные шаги. Идёт по памяти. Дорога в клуб заняла у Антона максимум минут десять, поэтому есть надежда на то, что он сможет вернуться в отель без помощи карт — зрение настолько в расфокусе, что даже при всём желании Антон не смог бы разглядеть дорогу до гостиницы. Пешеходные переходы — ад. Антон врезается в прохожих, пытается выдавить из себя извинения, но не получается, потому что мозг слишком занят попытками координации в пространстве. Каждое столкновение приводит к потере баланса, и без того шаткая походка превращается в попытки не упасть на каждом шагу. Антону хочется упасть прямо у входа в отель, потому что он понимает простую истину: он не доползёт до третьего этажа. От бессилия хочется плакать. Антон закусывает губу и собирается с последними силами: цепляется за перила и медленно-медленно поднимается. Алкоголь начинает выветриваться, и рассудок проясняется, но тело всё ещё практически не ощущается. Антон не чувствует — видит, как трясутся собственные ноги, как сильно ладони сжимают перила. И это странное: такое ощущение, что его тело не его вовсе. От падений спасает тусклый свет, который позволяет рассмотреть ступени. Уже виднеется лестничная площадка между вторым и третьим этажами. Антон делает перерыв, дойдя до неё: дышит глубоко, концентрируется или хотя бы пытается это сделать, чтобы не свалиться прямо здесь. Легче не становится, но хочется уже быстрее дойти до своего номера, поэтому Антон делает вдох полной грудью, минует площадку и ставит ногу на первую ступень очередной — спасибо, что последней, — лестницы. — Я не привык разбрасываться своим временем, Антон, — раздаётся из-за спины.