Печать вечности

Трезвость, практически полностью вернувшаяся к рассудку, не особо помогает в распознавании чужого голоса. Может, и не так, скорее всего — совершенно не так: Антон узнаёт этот голос, но верить в то, что они с Арсением действительно пересекаются сейчас, не хочется от слова совсем. Антон не был готов к встрече с Арсением вечером. Морально, в первую очередь. В этот момент он тем более не готов, но уже, наверное, преимущественно физически. В голове нет ни одной мысли, что сказать и как ответить на такую реплику. Что бы Антон ни сказал, это всё равно не оправдает то, что он не предупредил Арсения об отмене встречи. Конечно, они не обменялись соцсетями, но при желании Антон мог бы передать свои извинения через бармена, но загвоздка в том, что Антону этого и не хотелось. Ещё бы — после всего пережитого. Первая стадия к разрешению проблемы — принять её существование и не искать себе оправданий. — Извини, — Антон не находит в себе сил повернуться к Арсению. — И всё? Извини? — Пожалуйста. Так лучше? — Искренности не прибавилось от твоего пожалуйста. Из вежливости ты мог хотя бы ко мне повернуться, — усмешка, — может, это тебе бы хоть как-то помогло обелить себя. — А мне оно надо, — теперь уже Антон не оборачивается из принципа, — как думаешь? — Из соображений, повторяю, банальной вежливости и уважения — да, наверное, надо. — Ебал я в рот твои вежливости, мсье. Антон прекрасно осознаёт, что и кому говорит. Но сил сдерживать эти потоки колких фраз, вызванных, в первую очередь, трехдневным бесперебойным напряжением, нет. Не хочется даже думать, что будет дальше, потому что от каждой сказанной едкости становится легче. Пусть временно, но легче — сейчас Антону необходимо именно это. — Соблюдай границы, Антон, — голос у Арса непривычно хриплый. — А то что? — Тебе обязательно, чтобы что-то делать, надо знать наказание, которое ты получишь из-за невыполнения? Как-то по-собачьи, не находишь? — Гав-гав, — Антона прорывает на истерический смех. Это высшая степень перенапряжения. Вся тревога, весь страх, всё накопившееся за эти дни выходит сейчас — с истерикой, с желчью, с неконтролируемым тремором рук. — Хватит, — Антон чувствует давление на собственном запястье, а после его нагло разворачивают, — хватит вести себя так. — Как так? Так, будто не у меня крыша уже едет от того количества пиздеца, которое я испытал за почти что три дня в этом ебучем будто разваливающемся отеле? Так себя не вести? — контролировать собственные слова становится сложнее, поэтому голос то и дело срывается. — Уж извини, не могу, мне в этом аду жить ещё неделю. За свои кровно заработанные, блять. — Успокойся, Антон, давай спокойно… — Да не хочу я, сука, спокойно! Нет во мне этого, понимаешь? Я заебался, я заебался хуёво спать, потому что ни одной ночи не было без ебаных приключений. Даже когда я решился уйти на ночь из этого задрипанного отеля, всё равно блять нашёл себе приключений на задницу. Я, конечно, люблю анальный секс, но не в таких же, сука, количествах! — Антон, прошу… — А я не дам! Просишь — не дам. Потому что я реально затрахался с этим всем. Такое ощущение, что этот город хочет поскорее от меня избавиться. Если не ночной сюр в отеле, так попытка изнасилования в клубе. Я уверен: пойди я ночевать в церковь, там тоже что-то произойдет — пришествие антихриста, не меньше. — Пожалуйста, Антон, вдох и выдох… — И мы опять играем в любимых? — Антон в очередной раз перебивает Арсения. — А мне, между прочим, очень нравится этот трек. А тебе что нравится? Доводить меня по ночам? А что больше нравится: ломиться ко мне или трахать девушек так, что кажется, будто ты из них все соки высасываешь? — Антон, я совершенно не понимаю, о чём ты, но давай разберёмся с этим…. — Да не хочу я разбираться в том, почему у меня после твоего ночного прихода на ручке кровь! Не хочу! Я люблю «Американскую историю ужасов», но совершенно не хотел провести свой отпуск в российском аналоге отеля «Кортез» вместе с ебаными психами. А ещё… — Молчи, — теперь уже перебивают Антона. Антон сглатывает, видя перед собой испытующий взгляд Арсения. Пусть тот и смотрит снизу вверх, но так, что желание высказать всё, что терзает душу, немного уменьшается. Эффекта хватает на несколько секунд. — Нихуя себе, а что так невежливо? Выбиваешься из образа, Арсений. — Замолчи, — по-прежнему спокойно. Антон склоняет голову к плечу, смотрит, как ему кажется, не менее испытующе. Слова Арсения действительно имеют какой-то вес: после тихих одёргиваний язык словно не поворачивается продолжить свою яростную речь. Чтобы выдавить из себя хоть слово, приходится приложить немалые усилия. — А то что? Задушишь? Меня сегодня пытались. И пиздец как противно дышали в шею, фу. Ставлю тому типу девять домогательств из десяти, не возбудило. — Блять, закрой свой рот наконец! — выпаливает Арсений, а после тянет Антона на себя. Антон закусывает губу до боли, когда Арсений находится слишком близко. Чрезмерно близко. Пусть и в другой позиции, но Арсений сейчас точно в такой же близости от шеи Антона, как час назад был тот незнакомец. Антон вздрагивает, но от чего — непонятно: то ли от того, как его шеи секундно касается холодный кончик носа Арсения, то ли от того, что пережитое ранее не отпускает. Или от всего сразу, как вариант. — Не трогай! — нет, всё-таки это страх. Как назло на коже вновь начинает чувствоваться та противная липкость. Пусть ничего такого и не случилось, но то, как паника накатывает новой волной, показывает, насколько произошедшее — пиздец. Впервые Антону было так страшно за свою жизнь; и воспоминания нагло напоминают об этом ужасе. — Антон, садись, давай, — Арсений отстраняется и вновь тянет Антона за руки, только в этот раз уже вниз, а не на себя. Бетон лестницы холодный. В голове крутятся слова мамы о том, что, по сути, сидеть на холодном вредно всем, а не только девочкам; Антон вновь начинает нервно смеяться. — Насколько всё… далеко зашло? — тихо спрашивает Арсений. — Не бойся, мой анальный цветочек не тронут, — Антон защищается агрессией, — просто придушили, томно подышали в шейку и пообещали долго и нежно. А потом наше уединение нарушили три бугая. Я только успел присвистнуть, какая вечеринка меня ждёт, а этот товарищ уже смылся. Партия такого не одобряет. — И на кой чёрт, спрашивается, ты попёрся в этот блядюшник? — Извини, оставаться в отеле, где в порядке вещей просыпаться посреди ночи от непонятной хуеты, а потом находить на двери следы крови, не очень и хочется. Кто знает, вдруг ты меня вчера хотел убить, но попытка не удалась, и ты решил её повторить сегодня? Я вот себя обезопасил. — И как, успешно? Понравилось? — О, да. Люблю инициативу от мужчин. А там такой властный тип был, что аж ушки как щенку захотелось поджать. Или задницу подставить — ещё не решил. А вообще, наверное, жаль, что ничего у нас с тем товарищем не получилось. Может, это помогло бы мне не свихнуться в этом отеле окончательно, мысли ж были бы другим заняты. Как смотришь на это? В ушах звенит. По щеке прилетает слишком быстро; Антон даже не успевает заметить замах чужой руки, чтобы увернуться, как скулу обжигает. — Прекрати, — Арсений чеканит по слогам. — Возьми себя в руки, Антон. — В твои руки, которые в крови? Извини, не хочу испачкаться. — О какой крови, прости, речь? — Ручка, Арсений. Смех эхом разносится по лестничным пролётам. Антон недоумевает, что сказал такого забавного, что Арсений, минуту назад олицетворявший одним своим видом гнев, сейчас хохочет. — Йод, Антон, — звучит мягко, — это йод. Ну, не без крови, конечно. Я вчера перебрал — ты это уже знаешь, — и разбил рокс в баре. Осколки впились в ладонь, замарал кровью всю стойку. Мы с Серёжей обработали йодом, а он из-за влажности моих рук — даже мокрости, рану же промывали, — плохо впитывался, да и кровотечение не до конца остановилось. Антон чувствует себя нелепо. Сильно нелепо. На грани того, чтобы сквозь землю провалиться от собственного позора. — У тебя уже паранойя, милый мой, — Антон чувствует, как Арсений поглаживает большим пальцем его запястье. — Я… блять. — Ты понимаешь, что мог бы поговорить со мной об этом, а не бежать от проблемы? — Прийти и заявить, что так и так, дорогой Арсений, в моей голове ты не меньше, чем отельный маньяк? А ты точно не позвонил бы в дурик сразу после такой предъявы? — А, как ты выражаешься, дурик мне было бы логичнее позвонить сейчас. И повод есть: параноидальный бред. — Я посмотрел бы на тебя, если бы две ночи подряд тебя будили бы сначала непонятными звуками, а потом выламыванием двери, — Антон чувствует, как в собственном голосе вновь начинают проскальзывать язвительные нотки. — Очень интересный экспириенс, крайне советую. — Сейчас не время для моих нудных нравоучений, но, как только будет возможность, я обязательно выскажусь по этому поводу, — Арсений отпускает запястье Антона, чтобы подняться и секундами позже вновь протягивает руку, — пойдём, отведу тебя до кровати. Антон предложение руки, не раздумывая, принимает. Идти до номера с Арсением действительно легче: когда из-за непрошедшего головокружения и мышечной слабости хочется потерять равновесие и упасть, это сделать не дают и вовремя подхватывают. Арсений сам достаёт из заднего кармана джинсов Антона ключ-карту — откуда только узнал, где Шастун её держит? — и прикладывает к считывателю. Писк прибора режет слух. Антон вваливается в комнату и, сам того не ожидая, ловит вертолёт из-за того, что его лишили опоры. Благо, на помощь приходит стена, на которую можно облокотиться, чтобы не упасть. Антон оборачивается, пытаясь понять, как такое вообще случилось — его же секунду назад поддерживали за талию, не давая завалиться, а сейчас этого в один момент лишили. Арсений стоит на пороге и не сдвигается с места. — Чего стоишь? — нагловато спрашивает Антон. — Невежливо заходить без приглашения. — А не выполнять свои обещания разве вежливо? — один-один. — Я, как Пушкин писал, самых честных правил. Не обессудь. — Ого, даже так. Тогда, так уж и быть, разрешаю вам сегодня переступить порог моей скромной обители, — Антон показательно кланяется, но не рассчитывает собственные силы и заваливается вперёд, норовя встретиться носом и ковролином. Упасть не дают — подхватывают в последний момент. Антон смеётся, но в этот раз не истерично, а искренне. Арсений предлагает помочь с раздеванием, но Антон гордо отказывается, вдобавок прося гостя отвернуться. Ещё больше неловкости этот вечер не переживёт. Постельное бельё свежее и приятно прохладное. Конечно, лечь в такую кровать после душа было бы куда ахуеннее, но сейчас это кажется очень плохой идеей. Арсений оборачивается и смотрит несколько секунд, подмигивает и направляется к выходу. Антон не был бы Антоном, если бы не спизданул случайно то, что появляется в до сих пор немного пьяной голове. — А поцеловать? — Ещё раз? — Арсений оборачивается. — Ну, поцеловать. Знаешь, что это такое? — Знаю. Вот и переспрашиваю, что ты имел в виду. — Ну, ты меня утешил, проводил до кровати, уложил спать, а поцелуя на ночь не было. И зачем тогда, спрашивается, это всё было? — Да, — Арсений шагает в сторону кровати, — выходит как-то неправильно. Кровать скрипит под весом ещё одного человека, пусть и присевшего только на край. Антон закусывает губу по привычке — нервы. Момент действительно напряжённый: вроде вот-вот что-то должно произойти, но всё не происходит. Первым Антон точно тянуться не будет, и не потому что у него принципы, а из–за вертолётов в голове; а Арсений будто выжидает момент, когда Антон скажет о том, что пошутил. Но Антон не шутил. И Антон рад, что Арсений это понимает. Наверное, даже в каких-то потаённых мыслях Антон представлял себе их с Арсением поцелуй не так. Не после такого диалога на лестнице, не после того, сколько они за вечер друг на друга огрызались, и точно уж не после какой-то глупой пьяной фразы. Это не глубокий поцелуй и уж тем более не наполненный страстью. Он осторожный, поверхностный, будто на пробу. Но даже от такого губы немного припухают из-за прилившей к ним крови. Арсений отстраняет, молчит и улыбается уголком рта. И не уходит, что самое главное. Антон смотрит на него как-то по-глупому, будто не веря в происходящее. Это всё так… странно. Тишина гнетёт, и Антон вновь закусывает губу, но теперь уже сильнее, пытаясь начать соображать более конструктивно — почему-то от поцелуя голова снова пошла кругом. Антон не понимает, в какой момент его снова начинают целовать. Но это уже нечто совершенно другое: нижнюю губу цепляют зубами, оттягивают и посасывают. Дышать при таком поцелуе сложнее, и Антон отстраняется, чтобы сделать нормальный вдох. Сейчас Арсений больше похож не на себя несколько минут назад, а на Арсения, ломившегося Антону в номер вчерашней ночью: такой же дикий, с тёмными глазами и испугом на лице. Антон готовится к ещё одному поцелую, когда Арсений склоняется к нему, и даже не отводит взгляд, когда они смотрят друг другу глаза в глаза. — Забудь, — чеканит Арсений, — забудь и ложись спать. Антон мало что помнит из последующих событий: вот Арсений поднимается с кровати (зачем он вообще на неё садился?), желает напоследок спокойной ночи и выходит из номера. Заснуть у Антона получается легко — спасибо насыщенному дню.

***

Во рту пустыня. Как и все предыдущие дни, в принципе — хоть в чём-то стабильность. Не такая, какую, конечно, Антон заказывал, но всё же. Встать с кровати получается без головокружений; трудность возникает на этапе перемещения от пункта «А» — кровать — к пункту «Б» — ванная комната. Ноги болят так, будто Антон вчера пробежал марафон или усиленно отпахал в зале. Если шаги даются с трудом, то уж присед можно смело приравнивать к чему-то из ранга невозможного, потому что, стоит Антону опуститься на корточки, чтобы достать из ящика под раковиной новую упаковку ватных палочек, он понимает, что встать обратно не получится чисто физически. Приходится зацепиться за край раковины, чтобы подняться на ноги. Сегодня, видимо, никакой физической активности и внеотельного времяпрепровождения, потому что такой нагрузки мышцы Антона точно не выдержат. Плюс ещё и организм привыкнет к постоянным упражнениям и прочим проявлениям здорового образа жизни, и по возвращении в Воронеж придется соответствовать своим новым привычкам. Ну, кстати, для человека, выпивающего — в приемлемых количествах, разумеется — по вечерам три дня, Антон выглядит очень даже ничего: нет ни отёчности, ни синюшности, ни запаха перегара. Из смущающего только непонятно откуда взявшаяся рана на нижней губе. Ссадина покрыта коростой, поэтому, наверное, это ещё со вчерашнего дня. Такое у Антона бывает; надо сказать спасибо извечной привычке кусать губы в кровь и отковыривать корочки с только-только заживших ран. Антон, нанося на лицо крем, закусывает губу, даже не осознавая этого. Он стонет, потому что это действительно оказывается больно — так, будто давят на свежий синяк. Из интереса Антон оттягивает нижнюю губу, пытается рассмотреть, что это вообще за рана, и примерно прикинуть, откуда она взялась. Ткани вокруг красной коросты, которая на деле просто запёкшаяся кровь, и правда отдают в синий цвет. Это так… странно выглядит. Только сейчас Антон отмечает ещё и общую припухлость губы — такое ощущение, что была попытка поцелуя как минимум с пылесосом, потому что не получается даже образно прикинуть, каким образом можно получить на губе синяк, если никто по этому месту не бил, да и Антон сам никуда не врезался — только если головой. Но точно не губами. В попытках понять, как могла такая травма произойти, Антон вспоминает слишком много лишнего о вчерашнем дне. Странно, что такие моменты не отложились в памяти, потому что в теории такое забыть немного сложно. Вчерашние утро и день действительно обычные, ничего такого, а уж дальше — настоящий пиздец. В первую очередь по пережитым эмоциям. Пусть ситуация с дверной ручкой прояснилась, Антона всё равно передергивает от воспоминаний о том, как меньше суток назад точно так же стоял перед раковиной и сдерживал накрывающую с головой панику. Видимо, испытываемые от переживания моментов прошлого чувства усиливаются с каждым новым воспоминанием: у Антона темнеет в глазах, стоит только вспомнить ситуацию в клубе. Да, всё начиналось более чем многообещающе, только вот в предположениях Антона, как должна пройти ночь в клубе, не было и слова о том, что его чисто в теории могут зажать в туалете и начать душить, при этом угрожая изнасилованием. Благо, что пронесло. А то, что вспоминается дальше, становится апогеем переживаемых эмоций. Антон помнит всё, начиная от того, как его окликнули на лестнице, и заканчивая тем, как проводили до номера — до кровати, точнее. Разобрать, какое чувство доминирует — стыд, смущение, неловкость, страх или даже, может быть, какая-то слабая радость, — не получается, потому что всё смешивается в один микс ощущений, которые, не щадя, бьют по мозгу так, что не получается сконцентрироваться даже на монотонных движений рукой туда-сюда по ротовой полости. Стыдно за всё сказанное Арсению. Стыдно за собственное поведение в принципе. И ещё стыдно за то, как Антон, блять, умудрился спиздануть про поцелуй на ночь. Непонятно, чем он думал в тот момент, потому что он не был пьяным. Навеселе, поддатым, но не таким пьяным, чтобы не контролировать собственную речь. Единственный и от того самый обидный пробел в памяти Антона касается реакции Арсения на это нелепое предложение. Антон в упор не помнит, что было после. В голове только картина того, как Арсений оборачивается, возвращается к нему и присаживается на скрипучую кровать. Дальше — пустота. Просвет в памяти происходит на моменте, как Арсений уходит из номера и желает напоследок спокойной ночи. Это самое несправедливое, что только было в жизни Антона. Можно сказать, что от этого решается многое — слово «судьба» уж слишком красноречиво. Что точно зависит от забытого момента, так это степень того, насколько стыдно должно быть Антону перед Арсением. И без этих воспоминаний показатель шкалит, а уж будь они — Антон уверен, — никакой измерительный прибор не смог бы выдать такое большое число. Из неприятного — Антон от волнения снова кусает губы и не замечает того, как съедает корочку с раны. Во рту появляется характерный привкус крови, будто на язык положили железную пластинку. Антон поднимает взгляд и смотрит на себя в зеркало: красные тонкие струйки стекают с разных участков раны вниз по губе, даже переходят на подбородок — видимо, ссадина действительно глубокая. Собственное отражение словно гипнотизирует Антона. Есть в нём что-то притягательное и такое будто бы настоящее, что дух захватывает. Всё-таки Антон безоговорочно в команде Эдварда Каллена, потому что это слишком сексуально и слишком маняще. Будь Антон Беллой, то точно бы не удержался от перепиха с вампиром; интересно же, холодный ли у них член в эрегированном состоянии и, если да, то как будет ощущаться контраст температур внутри. Антон мотает головой, избавляя её от идиотских мыслей.

***

Тикток надоедает уже к десяти часам утра, до двенадцати помогает дожить ютуб, а дальше голод окончательно берёт своё, напоминая о себе громким урчанием живота. Антон листает приложение с белым страусом на иконке, но ничего такого, что хочется заказать, не находит. Вспоминаются слова девушки-администратора о том, что в отеле есть ресторан, — вот оно, самое настоящее бинго. Антон еле-еле поднимается с кровати и ковыляет — никак иначе такую медленную и болезненную ходьбу не назвать — к платяному шкафу, чтобы найти что-то приличное в своём не особо подходящем для походов в ресторан гардеробе. Из более-менее приемлемого находятся обычные чёрные джинсы, такого же цвета футболка и кардиган с ромбами — вообще у этого принта есть название, но Антон его не забыл, а изначально не знал. Чёлку пора бы уже подстричь, подмечает про себя Антон. Кудри начинают щекотать лоб, и постоянно приходится убирать с лица мешающие пряди, но чисто внешне Антону нравится, как это выглядит. Снова в ход идут духи — такому заведению необходимо соответствовать. Перед выходом Антон рассматривает себя в зеркало и даже делает несколько снимков для сторис в инсте, потому что, объективно говоря, выглядит он сегодня прямо хорошо: лицо свежее, насколько это возможно, образ классный, настрой позитивный. Энтузиазм спадает, стоит только дойти до лестницы. С пролёта ниже раздаются голоса, и один из них точно принадлежит Арсению. Антон, конечно, хочет с ним поговорить, но, блять, у него даже речи нет заготовленной, чтобы не опозориться, — с импровизацией у него плохо, судя по вчерашнему опыту. Но всё-таки, между стеснением начать разговор и чистой совестью перед Арсением, Антон выбирает второе, поэтому, медленно спускаясь из-за болящих мышц, он продумывает, что было бы неплохо в своём спиче упомянуть. Арсений действительно не один: он стоит, опершись на подоконник, точь-в-точь как вчера, и разговаривает с мужчиной, которого Антон может видеть только со спины. Судить по лицам у Антона получается не то чтобы успешно во всех случаях, но сейчас, кажется, он готов поставить на то, что Арсению с этим мужчиной говорить не особо комфортно — сложенные на груди руки, поджатые губы и сморщенный нос выдают. Антон так и стоит на лестнице, не решаясь пройти ещё пару ступеней и войти на лестничную площадку. Не хочется прерывать чужой диалог, тем более, учитывая природную неуклюжесть Антона, он умудрится ещё и налететь на этих двоих, позоря себя ещё больше. Вперёд подталкивает урчащий живот. Беседа Арсения с этим мужчиной, видимо, действительно важная — они оба не сразу реагируют, когда Антон с ними здоровается. — Прошу простить нашу невежливость, — Арсений выпрямляется и отряхивает пиджак, — и тебе здравствуй, Антон. — Да, добрый… день уже. Ещё раз. Антон сглатывает. Мужчина смотрит на него пристально — от этого становится неуютно. — Руслан, познакомься, — благо, что слова Арсения хоть как-то улучшают ситуацию, — это Антон. И, Антон, это, соответственно, Руслан. — Приятно познакомиться, — ранее незнакомый мужчина протягивает Антону руку. Не сразу, но Антон всё-таки её пожимает. От Руслана веет чем-то неприятным и противным — Антон не верит во всякие энергетики и ауры, но этот случай точно запишет в исключения. — Взаимно, — выдавливает из себя Антон. Молчание длится несколько секунд. — Арсений, — Антон мысленно последний раз повторяет продуманную речь, — мы могли бы… немного поговорить наедине? Это… — Не сейчас, Антон, — Арсений мотает головой. — Важно, — смысла договаривать предложение, как становится понятно, уже нет. — Может, позже? — Не могу тебе сейчас ничего обещать, посмотрим, как будет по занятости. Если что, я с тобой свяжусь. Хорошо? — Арсений говорит это так вежливо, но всё же с нотками нервозности, будто ему сейчас и ближайшее время в целом совершенно не до Антона. — Ладно. Я понял. Тогда хорошего дня, Арсений, — Антон вспоминает о ещё одном участнике разговора, — Руслан. Не то чтобы настроение на день испорчено, но всё же это совершенно не тот диалог, которым Антон хотел бы начать свою социальную активность сегодня. И уж это точно не то, как Антон представлял себе и так не самый лёгкий разговор с Арсением, — в итоге короткая беседа была совсем о другом, так ещё и то, что планировалось, вообще себя не реализовало.

***

Ресторан здесь действительно величественный. Антон, конечно, одет не как свидетель из Фрязино, но всё же чувствует, что немного не соответствует планке этого заведения. Винтажный стиль в интерьере ресторана достигает апогея, вершины своего великолепия: освещение представлено светильниками, из-за которых в ресторане приятный глазу полумрак, тяжёлые деревянные столы и обтянутые бархатом диваны. В названиях позиций слишком много незнакомого, и Антон заказывает то, что более-менее вкусно описано в меню. Официант перед уходом извещает о том, что время ожидания составит примерно двадцать минут, и Антон позволяет себе откинуться на спинку дивана, закрыть глаза и погрузиться в раздумья. Мысли о произошедшем диалоге не отпускают. Антон старается как можно дальше отодвинуть предположение о том, что Арсений просто не хочет с ним разговаривать. Плюсом этот пробел в памяти, который не даёт покоя. Что же, блять, произошло за те минуты, которые Антон не помнит? Вариантов бесконечное множество: от того, что Антон сам полез домогаться, и до того, что Арсений его попытки флирта пресёк на корню и, грубо говоря, отшил. И получается так, что из последнего варианта вполне логично вытекает нежелание Арсения с ним разговаривать. Конечно, это всё максимально притянуто за уши, но всё же их отношения или, вернее сказать, общение — вещь не особо поддающаяся объяснениям, потому что за слишком короткое время произошло слишком много всего, и это всё больше напоминает американские горки, чем нормальное приятельство. И это, наверное, тоже следовало бы обсудить с Арсением и узнать его отношение к происходящему между ними.

***

Путь в номер так или иначе пролегает через ресепшн. У стойки администрации, как в лучших традициях случайных совпадений, стоит Арсений — в этот раз один. Антон мечется между вариантом пройти мимо и вариантом попытаться поговорить ещё раз. Выбирает второе. — День богат на наши столкновения, — Антон опирается на стойку, обращая на себя внимание Арсения, усиленно заполняющего какие-то бумаги, — не находишь? — Да, есть такое, — снова предельно вежливая интонация. — Я, Арсений, хотел поговорить насчёт вчерашнего, — удивительно, но голос даже не подрагивает, — если ты понимаешь, о чём я. — Допустим, понимаю, — Арсений пересчитывает листы бумаги и скрепляет их, — дальше что? — В смысле? — Дальше что, Антон? Ты спрашиваешь, понимаю ли я, о чём речь. Я тебе отвечаю: да, понимаю, что следует из этого факта? — Значит, нам, по крайней мере, — Антон прокашливается, — будет о чём разговаривать. Если бы ты не помнил произошедшее, то беседа, наверное, была бы просто нерациональной тратой нашего времени. — Наш разговор сейчас именно такой, смею заметить. Слишком долгое лирическое отступление, — Арсений даже не отрывается от бумаг, — Антон, а к сути дела мы так и не перешли. Можно сказать, впустую потратили свободное время. И вообще, я тебе говорил, что сейчас вообще мне не до разговоров, прошу простить. Арсений выходит с этажа. В принципе, из слов на языке у Антона только одно — пиздец. Таким навязчивым идиотом он не чувствовал себя уже давно. И не хотелось, по правде говоря, начинать, но так уж вышло, что Антон стоит посреди отельного холла и хлопает глазами, пялясь на недавно захлопнувшуюся дверь. — А Арсений в своём репертуаре, — раздаётся за спиной. Антон здоровается с вернувшейся за стойку девушкой-администратором. — Но и тебе самому не стоит обольщаться. Ты же не особенный. Первое — Антон нихуя не понимает, в какой момент в общении с этой девушкой они перешли на ты; второе — о чём вообще, спрашивается, речь? — Немного не понимаю, о чём вы, — Антон пытается закончить диалог, которые даже не им начат. — Всё ты понимаешь, — девушка поднимается со своего кресла и опирается на стойку, — дурачка не строй из себя. Насколько бы хуёвыми ни были такие суждения, но Антону действительно кажется, что девушка выглядит, мягко говоря, не очень: растрёпанная, с диковатым взглядом и в мятой рубашке, которая даже застёгнута неправильно. — Я правда не понимаю, какое отношение ваши слова имеют ко мне. — А ты забавный. И с Русланом уже успел познакомиться, как я вижу. Даже интересно, пустит ли тебя Арсений к нему. Они же по традиции всё делят пополам: Арсению — правая часть, Руслану — левая. — Пожалуй, я пойду. Надеюсь, у вас всё хорошо с самочувствием, — Антон направляется к двери. — Каким бы ты ни был, как бы он на тебя ни смотрел, он всё равно вернётся ко мне. Плавали, знаем. Так что повторюсь: не обольщайся, ты не особенный, ты — очередной. Выходит очень кинематографично: Антон только тянется к ручке, как дверь открывают с другой стороны. Облегчения это не приносит, наоборот — очередной глубокий вдох в ожидании очередного пиздеца. — Надежда, — Арсений так строго при Антоне ещё не разговаривал, — ваше поведение с нашим постояльцем просто недопустимо. Объявляю вам дисциплинарное взыскание на первый раз; что будет при неоднократных нарушениях, я думаю, вам объяснять не стоит. Почему «нашим постояльцем»? Почему Арсений ведёт себя как злобный начальник, обращаясь к администратору? — От лица нашего отеля, Антон, — теперь уже Арсений обращается к нему, — я приношу вам извинения. Мы приложим все усилия, чтобы не допустить впредь таких ситуаций. Также мы постараемся искупить нашу вину перед вами при первой возможности. — Хорошо, — выдавить из себя что-то слишком сложно, — благодарю за… за всё. Приятно, что вам не всё равно. Последнее предложение Антон говорит зря — опять же, по его мнению. Арсений всё ещё стоит в проходе, и чтобы выйти на лестничную площадку, приходится боком протискиваться через дверной проём. Антон ловит на себе чужой взгляд и сглатывает, не понимая, что испытывает по этому поводу и как в принципе на это реагировать. Антон прокручивает диалог, поднимаясь до своего номера. Нормально вспомнить каждую реплику не получается, но общий смысл примерно понятен: что-то про Арсения, что-то про него самого и что-то про то, что не особенный, а очередной. На смену осмыслению этого разговора приходит следующий факт — Арсений занимает какую-то должность в отеле. Не то чтобы это какой-то жизненно важный аспект, который в корне меняет отношение Антона к Арсению, но это так странно — понимать, что ты выпивал, разговаривал о жизни и устраивал сцены какому-то сотруднику отеля.

***

Антон определённо погорячился с утра, говоря о том, что сегодня планируется день без встреч и вылазок. Голова предельно наполнена различного рода мыслями, и, наверное, это как раз тот момент, когда держать такое количество терзающих и непонятных вещей становится невозможно. Благо, что Дима отвечает практически сразу же. Антон путается в бесконечных одинаковых многоэтажках типичного питерского спального района. Карты тоже не особо помогают найти нужный дом — постоянно соскакивает маячок, показывающий текущее местоположение, и Антон делает несколько кругов вокруг жилого комплекса, состоящего из нескольких ничем друг от друга не отличающихся зданий. Наверное, такие вот каменные джунгли могут посоревноваться с колодцами из центра Петербурга в звании самой большой сложности для топографического кретина — что там, что там потеряться легче лёгкого. Отличие в том, что у этих многоэтажек один вход на весь дом, и не приходится искать ещё и нужный подъезд. Дима живёт на двадцать третьем этаже; и Антон, поднявшись туда, не может удержаться от того, чтобы не выйти на общий балкон и просто не подышать несколько минут, наслаждаясь розоватым небом и видом на десятки таких же многоэтажек. Есть в этом какая-то своя романтика, чего уж греха таить. Если присмотреться внимательнее, то можно увидеть Лахту — в силу расстояния не во всём её великолепии, конечно, но от этого вид совершенно не портится — скорее наоборот. Антон играется с настройками камеры, уменьшает экспозицию, чтобы получить более глубокую фотографию. Такие красивые снимки неба хочется подписывать многозначительными фразами или выдержками из труда какого-нибудь философа, но, наверное, конкретно сейчас это лишнее — просто момент, такой обычный и от этого прекрасный. Дима встречает в одних трениках, и Антон по старой привычке шутит про то, что волосатая грудь друга его возбуждает, за что по традиции получает по плечу. Напряжение, до этого не то чтобы евшее Антона изнутри, но всё же присутствовавшее, немного отпускает, и от этого становится легче. Как бы то ни было, но Дима, несмотря на свойственную ему душноту и принципиальность в некоторых моментах, всё равно обладает тем самым качеством, которое Антон называет уютом, потому что с Позом действительно хорошо, тепло и спокойно, даже если он ругается или бурчит по какому-то поводу. Антон стоически выдерживает, когда Дима достаёт из холодильника две холодные бутылки их любимого яблочного сидра — столько пить, пусть даже и в честь отпуска, который непонятно когда повторится, уже неприлично. Нездорово тоже, но это волнует немного меньше. — Ну так что, — Дима открывает свою бутылку, — передумал? — Просто соскучился. Или этот повод завалиться к тебе на ночь не рассматривается как уважительный? — смеётся Антон, параллельно открывая ящик за ящиком в поисках хоть какого-то чая — такое ощущение, что в этом доме водится только кофе. — Нет, ну уточнить же я должен. Вдруг у тебя что-то случилось, что ты порог этого отеля больше никогда в жизни не захочешь переступать. — Что ж ты так в крайности-то уходишь? Отель как отель, просто со своей… атмосферой. Атмосферой, которая вкупе со всем случившимся довела Антона до паранойи. Но это уже мелочи — сам отель в этом никак не виноват, лишь случайность слияния всех событий в одно большое и непонятное месиво, которое рационально объяснять было слишком энергозатратно. — Жутковатой только до ужаса. — Винтажной, Поз. Винтажной. Кстати, помнишь Арсения? Ну, которого мы тогда встретили. — Такого персонажа грех забыть. — Ой, не начинай. Так вот, о чём я? Он точно занимает какую-то должность в отеле, как я сегодня успел узнать. — Не удивлюсь, если он всем этим гадюшником владеет, — Дима ещё раз кивает Антону на закрытую бутылку сидра, намекая. — Ты его даже не знаешь, да и в отеле не был, а уже при любом удобном случае начинаешь хуесосить. Неприкольно, Поз. — Твой этот товарищ тоже. Не знаю, чуйка у меня какая-то, что этот Арсений — мутный тип. Антон не верит во всякие предсказания, но многолетний опыт дружбы с Димой научил тому, что друг действительно иногда что-то не то чтобы знает — чувствует. И зачастую оказывается в своих подозрениях правым. Но всё же: совпадения никто не отменял, как и развитую интуицию, которая нет-нет да и подведёт. — Давай обозначим его как загадочного и сойдёмся на этом, — Антон упрямо пьёт чай, иногда посматривая на манящую бутылку, — потому что это в нём действительно есть. — Идеальный кандидат для курортного романа, да? — усмехается Дима. — Опять ты с этой пластинкой. Меняй, Поз, уже неинтересно. — Ты с Арсением там что хочешь, то и меняй. А меня за нос водить не надо, не первый день же знакомы. — Ты реально хочешь знать? — вздох. — А ты реально сможешь дальше держать это всё в себе? — Вряд ли, — Антон отставляет кружку с недопитым чаём и двигает бутылку с сидром к себе.