Печать вечности

Благо по пути в номер Антон никого не встречает, потому что тогда гипотетический стыд захлестнул бы с головой. И это не тот стыд, который Антон испытывал, когда Арсений прилюдно делал ему массаж и своими движениями — и, стоит упомянуть, одной просьбой — доводил его до состояния урчащего от удовольствия кота, это совершенно другой стыд. Можно, наверное, сказать, что настоящий, тот, который задумывался природой изначально, чтобы некоторые поступки совершать более было неповадно. А вот стыд из-за Арсения — он другой. Он приятный, будоражащий всё внутри, коверкающий границы восприятия каких-то вещей, которые в теории делать неприлично до безобразия, но на практике хочется заниматься ими постоянно, потому что это слишком — слишком сильно возбуждает, в первую очередь, голову; слишком азартно, что так и заставляет проверить и собственные границы, и границы Арсения и всех присутствующих, если таковые, конечно же, имеются. Антон понимает, что не будь вокруг друзей Арсения, его мозг реагировал бы на происходящее много спокойнее. И эти взгляды — невозможно не сказать — мало того, что усиливали испытываемое Антоном чувство стыда, но и играли на каких-то других фетишных струнах души Шастуна, — и так навскидку трудно сказать, что ему понравилось больше: то, как порицающе на него смотрели люди, или то, что на него в принципе смотрели, нагло отбирая у Антона всю интимность момента. Только зайдя в номер Антон понимает, сколько раз за сегодня его возбуждали. Да, не до такой степени, что член стоит на полдень, но всё же сексуальное напряжение копится-копится и под конец дня всё-таки даёт о себе знать, даже не намекая Антону, а прямо говоря о том, что лучше бы его сбросить, чтобы случайно ни на кого — точнее, на Арсения — не накинуться. Антон смотрит на себя в зеркало при входе, подмечая, что в таком образе что-то есть. Конечно, прямо так в люди лучше не выходить, но если надеть какую-нибудь кофту из, например, чёрного капрона или же чёрной сетки, можно пойти на мероприятие, похожее на бал. Кстати, нихуя это не бал — уж точно не такой, как себе представлял Антон. Ни вальса, ни музыки, ни даже масок; есть только вопросы, почему празднование Арсений назвал именно так. Не имея привычки действительно держать одежду в порядке, Антон всё же аккуратно складывает снятый с себя костюм Арсения — такую одежду грех комкать и забрасывать в дальний угол шкафа. У Антона, наверное, зарплата меньше, чем стоимость этого комплекта. Собственная кровать после постели Арсения кажется деревянной. Не то чтобы она и до этого полностью удовлетворяла Антона, но сейчас на контрасте разница уж слишком заметна. После такого насыщенного дня хочется утонуть в мягком матрасе, обтянутом хрустящей простынёй, а не страдать от того, что собственные ступни упираются в кованый ограничитель, мешая нормально вытянуться и толком расслабиться. Антон немного Арсению завидует, потому что спать хочется с комфортом, а не с затёкшей поутру шеей. Антон закрывает глаза, но не в попытке задремать, напротив — пытается вспомнить в красках всё то, что произошло сегодня между ним и Арсением. Никак, кроме как двигающимся вперёд семимильными шагами пиздецом, это обозвать не получается. Всё развивается стремительно, но Антона это более чем устраивает, потому что именно этого требует и его естество — оторваться за всё то время, которое Антон был один. Да, у него были попытки какого-то взаимодействия с мужчинами — хотя, скорее, с мальчиками, — но они все и рядом не стояли с происходящим сейчас: тогда всё было максимально неловко, ощущалось до неприличия неправильно, да и удовольствия особо не приносило — только если физическое, которое больше было похоже на утешительный приз за долгие старания. Сейчас же — пиздец. Прямо сильно пиздец, потому что удержаться от мимолётных заигрываний не получается совершенно, скорее, наоборот — перспектива флирта так и манит. Не только тем, что это какое-никакое развитие их с Арсением отношений, но и тем, какие дарит ощущения. В первую очередь, Антон чувствует, насколько сильно происходящее повышает его же самооценку, и уже именно это влияет на всё остальное. Если первые дни в Петербурге он чувствовал себя абсолютно пустым в эмоциональном плане, то сейчас энергии внутри так много, что, кажется, она польёт через край, потому что организм её всё производит и производит, и пока останавливаться совершенно не собирается. Эрекция Антона — прямое тому доказательство. И всего-то надо было вспомнить, как Арсений стоял у кровати и пальцем поднимал его, Антона, подбородок, смотря при этом глаза в глаза. Это настолько… правильно, что ли? Даже удивительно, что Антон подбирает к этой ситуации именно это описание. Конечно, это ещё и до ужаса сексуально, горячо так, что обжигает, бесконечно возбуждающе, но от этого не менее правильно. И до этого Антон замечал в себе некоторые склонности к сабмиссивности — не везде и не всегда, по большей части лишь в своих фантазиях при дрочке, но всё же. Здесь Арсений, намеренно или нет, но всё же почесал Антону кинк, который сам Шастун в себе толком-то и не изучил: где у этой симпатии к подчинению проходят границы допустимого и как именно ему больше нравится проявлять свою сабмиссивность. Антон не хочет дрочить. И причина на это совершенно ебанутая: он стесняется. Вроде бы процесс совершенно естественный, да и дрочить на другого человека — явление обыденное до невозможности, но всё же. Конечно, Антон представляет Арсения и перекручивает в голове все ситуации их сегодняшних контактов, прикидывая, а что было бы, если. Что было бы, если тогда, у Арсения в комнате, Антон осмелился бы немного податься головой назад и вобрать в рот чужой палец? Предположений несколько, и ни одно из них не содержит приличного исхода — всё похабное до неприличия, хотя, если существует что-то прилично похабное, Антон уверен, что и такого развития событий у них бы не было. Он же тоже не дурак и видит, как реагирует на все их игры Арсений — ему это тоже нравится, Антон это чуть ли не в воздухе улавливал весь вечер. Или другой вариант — что могло бы измениться, если бы Антон тогда, когда Арсений ощупывал — читать: массировал — его стопу, поборол свою нерешительность и второй ногой проскользил бы вверх по чужому бедру, поднимаясь до ремня или даже выше — зависит от того, на сколько хватило бы смелости. Антон горит от собственных мыслей, особенно когда начинает продумывать, какие исходы мог бы иметь бал. Трудно сказать, какая из додуманных Антоном ситуаций самая приличная. Кажется, что все они максимально пошлые, где-то даже кинковые, наступающие на последние сантиметры перед границами дозволенного собственной совестью. Антону до одури интересно узнать, насколько далеко в своих играх может зайти Арсений — уж в чём в чём, а в том, что у него черти пляшут в черепной коробке, Антон уверен на все сто процентов, потому что человек без желания возбудить и прощупать чужие пределы не стал бы просить другого прилюдно помурчать. Нет, ни в какой ситуации не стал бы. А Арсений это делал и так, что Антона до сих пор ведёт из-за того шёпота прямо на ухо. И, стоит сказать, не только из-за него — ещё с того, как Арсений был совсем рядом с его шеей, дышал так, что Антон это буквально кожей чувствовал, а потом совершенно неожиданно цапнул за ухо, вырывая из Антона неприличный для такого мероприятия звук. Ужасно, блять, как же это всё ужасно. Антон прокручивает в голове всю ситуацию ещё раз, снова начинает чувствовать тот стыд, который больше не стыд, а какая-то изощрённая пытка собственной совестью, и, кажется, возбуждаться ещё сильнее. Прикоснуться к собственному стояку Антон всё ещё себе не позволяет. Он занят. Занят тем, что прикидывает, какая у Арсения и всех сидевших за столом была бы реакция, если бы он сам сделал что-то похожее с чужой шей или, например, ухом. Нет, не так: Антону важна только реакция Арсения, а то, как это воспримут остальные — лишь дополнение к его ментальному возбуждению; охнут от удивления и отвернутся — отлично, значит, Антон всё делает правильно, а если бы они недовольно смотрели на происходящее, не скрывая своего презрения, то Антона унесло бы в невиданные дали пошлости прямо там, потому что такое зажгло бы его ещё сильнее. Наверное, надо было поцеловать Арсения там, на крыльце, когда они выходили подышать. Это было бы куда более уважительной причиной для отсутствия на балу — решили подышать друг другом, ничего личного, знаете ли. Антон всё-таки не выдерживает. Он дрочит на собственную фантазию о том, как Арсений мог бы увести его из ресторана сразу после того, как сам и раздел его. Сначала они бы долго целовались где-то в полумраке лестничного пролёта, а потом Антон бы решил, что идти до номера слишком далеко, и встал бы перед Арсением на колени прямо там, где в любой момент могут пройти люди и заметить его в такой достаточно красноречивой позе, занимающегося душевным отсосом члена. А ещё Арсений держал бы его волосы, направляя, заставляя принять приятный ему темп. И уж точно Арсений бы в некоторые моменты свободной рукой гладил бы Антона по щекам, иногда сдавливая их, чтобы почувствовать внутри рта Антона собственный член. Уже после оргазма Антон понимает, что на такой минет ему никогда бы не хватило смелости, пусть и очень хочется такое попробовать.

***

Во рту пустыня. И Антон заебался с ней просыпаться, потому что не получается нормально даже сглотнуть. На то, чтобы избавиться от этого противного ощущения, уходит несколько полосканий рта проточной водой — после неё на языке остаётся противный привкус, похожий на землю, но это лучше, чем порядком поднадоевшая сухость. Хочется даже залезть в гугл и посмотреть, из-за чего такое может быть, но опять же — когда он ночевал у Димы, такого не было. Значит, это ощущение возникает не просто так, и придётся проанализировать, почему. Но не сейчас — сейчас впадлу. На часах подозрительно рано. Антон даже будучи школьником в семь вставал очень редко, и от этого не менее тяжело, а сейчас это получилось само по себе, да и не так и проблематично, наоборот: внутри всё уже настроилось на новый день и совершенно не хочет спать дальше. Ну, Антону без разницы, во сколько просыпаться, лишь бы самочувствие было хорошее. А оно такое и есть. Особенно после вчерашнего. Всего, конечно, но дрочки особенно. Из неприятного: вместо того, чтобы избавить Антона от сексуального напряжения, она его стократ усилила. Антон вспоминает, что Арсений обещал зайти утром. Конечно, он не упомянул, во сколько, но всё же пока есть время, Антон решает привести себя в порядок. Привычка сначала вставать под воду, а потом уже её регулировать, играет с Антоном злую шутку: из душа неприлично долго льётся буквально жидкий лёд, не иначе, и в каждую секунду, в которую Антон думает, что вот сейчас всё потеплеет, струи будто бы становятся ещё холоднее. Антон начинает злиться на сегодняшний день ещё сильнее, когда в дверь его номера стучат. Приходится вылезать из холодного душа в не менее прохладное помещение. От дрожи не особо спасает даже полотенце, которое слишком быстро становится влажным и вообще перестаёт выполнять свои функции, делая только хуже. Антон чуть не падает прямо у двери, орёт на весь этот отель трехэтажным матом и открывает дверь. — Хотел бы сказать тебе «доброе утро», — вместо приветствия говорит Арсений, — но, видимо, тебе такое уже неактуально. — Это ты по мату подметил или по тому, что я выгляжу как мокрая крыса? — Антон усмехается. — Проходи, я пока что оденусь, а то не хотелось бы умереть от пневмонии. Антон уходит к своему шкафу, слыша за спиной чужие шаги. Нужно то, что можно натянуть на мокрое тело, но спортивки уже такие заношенные и грязные, что надевать их стыдно. Натягивать джинсы на влажные ноги — идея просто пиздец, так что и этот вариант отменяется. — Расскажешь, что случилось? — интересуется Арсений. — Отель твой случился! — Антон решает, что они уже достаточно знакомы, чтобы не стесняться выражений. — Прояснишь? — Такое ощущение, что вашего бюджета не хватило, чтобы провести до третьего этажа нормальные трубы, поэтому мне приходится мёрзнуть под ледяной водой и надеяться, что когда-нибудь она сменится на хотя бы тепленькую. Я не прошу кипяток, всего лишь не лёд из-под крана! — Лёд чисто физически не может идти из-под крана, Антон. — Это образно! — Но это неправильно. — Неважно. Где там у тебя книга жалоб и предложений, я тебе там такой стэндап напишу, что с ним на ТНТ возьмут сразу же. — То есть из всех выходов из этой ситуации ты решаешь ко мне обратиться через книгу жалоб и предложений и дождаться, когда я письменно тебе в ней дам свой ответ по этому поводу? Серьёзно? — усмехается Арсений. — Тогда озвучь мне другие варианты, будь добр, — Антон всё-таки натягивает на себя спортивки, потому что стоять перед Арсением в одном полотенце — немного стеснительно. — Тогда начну с наиболее официального варианта и закончу наименее официальным. Так вот, приступим, — Арсений показательно прокашливается, — если уж вариант с книгой ты назвал, то могу тебе прямо сейчас предложить позвонить по внутреннему телефону на ресепшн, гневно попросить главного, дождаться, пока я спущусь к телефону, и тогда уже высказать мне всё, что ты думаешь о трубах в моём отеле. И мы с тобой в рамках отношений постоялец-управляющий будем решать эту проблему. — Слишком энергозатратно для меня, — Антон накидывает на плечи толстовку, но решает её не застёгивать, — давай дальше. — Хорошо, следующий вариант: ты спускаешься на ресепшн и не менее гневно, чем в прошлом варианте, просишь переселить тебя в другой номер, а я пытаюсь тебя успокоить, говоря о том, что такие ситуации по утрам бывают и предлагаю тебе комплимент от отеля. — А какой? — Фруктовую тарелку, всё по классике. — Не люблю фрукты просто так. Не то, меняй. — Ты можешь сейчас ко мне обратиться как к управляющему и попросить решить твою проблему. Как тебе? М? — Скучно. Меняй. — Тогда без ролевых игр: намекаешь мне, что неплохо было бы номер пониже, чтобы горячая вода точно до тебя доходила, а я думаю, как это можно сделать. — Меняй, — Антону становится даже забавно повторять это слово. — Напоминаешь мне, что мой номер на втором этаже, и нескромно просишь тебя приютить, — Арсению, кажется, это тоже нравится. — Слушай, Арсений, у тебя же номер на втором этаже, да? — пожалуйста, вручите Антону Оскар. — У тебя прекрасная память, Антон! — А ты не можешь меня ненадолго приютить? Очень хочется нормально принять душ, а у себя не получается, к сожалению, — Антон решает играть роль до конца. — Вот всё в этом отеле хорошо: и интерьер, и атмосфера, и кровати удобные, — только вот вода горячая до третьего этажа не доходит. — Если ты так, то у меня язык не повернётся тебе отказать! — Отлично! — Не бери полотенце, у меня есть запасное. Да и в принципе ничего не бери, — Арсений хмыкает, — попробуешь моё. — Если у тебя будет вкусный гель для душа, я могу захотеть принять душ у тебя ещё не раз. — Не думаю, что буду возражать.

***

Ванная комната у Арсения ахуенная. Видимо, этот номер стоит рассматривать не как отельный, а как апартаменты Арсения, потому что Антон представить себе не может, сколько должно быть слов типа «люкс» или «президент» в названии на букинге. Да и ночь здесь стоила бы, наверное, немеренных денег. А Антону всё достаётся бесплатно — спасибо Арсению, который по доброте душевной или по велению чего-то другого решил приютить замерзшего и немытого Антона у себя. Поэтому тот решил ослабить хватку на своей наглости и дать ей возможность немного проявиться. Конечно, Антон не знает, какие в Петербурге тарифы на воду, может, ванна, которую он решил наполнить до краёв, обойдётся Арсению в копеечку, но разве счастье измеряется деньгами, когда речь идёт о том, чтобы полежать в практически кипятке с пышной ароматной пеной на поверхности и нормально расслабиться? Антон даже жалеет о том, что не взял с собой телефон — тогда он точно бы задержался здесь на несколько часов. Хорошо, что на день планов нет, и, следовательно, нет спешки. Напрягает, что у Арсения могут быть дела, а он, как самый вежливый и воспитанный человек в этом мире, не может об этом сказать и выгнать Антона из собственной ванной. Вселенная будто читает мысли и Антона, потому что стоит ему подумать об Арсении, как тот появляется в ванной, совершенно не стесняясь проходит к зеркалу и начинает застирывать свой пиджак. Такое ощущение, что это всё показательное выступление, — Антон же может увидеть, что никакого пятна на ткани нет от слова совсем. Зато есть красивая спина Арсения, обтянутая белым, наверное, хлопком рубашки. Плечи у Арсения шире, чем у самого Антона, и это самому Шастуну очень в нём нравится. Тело Арсения вообще в отличной форме, стоит заметить. Они переглядываются через зеркало. Антон видит в отражении, насколько он сам выглядит по-нищенски: своего восторга чужим телом не скрывает и своей же реакции, в принципе, тоже — они с Арсением уже не маленькие, и оба должны понимать, к чему могут приводить такие вот встречи в ванной. Самое время начать смущаться, что у них не было даже полноценного свидания, а Антон уже готов преступить черту безобидных поцелуев и перейти на следующий этап познания тел друг друга. Арсений держится уверенно. Ну, по крайней мере, так кажется Антону. Он продолжает якобы замывать несуществующее пятно, то и дело поглядывая на Шастуна со своей фирменной ухмылкой на губах. — Как-то крайне невоспитанно ты поступаешь, когда заявляешься ко мне в ванную, — Антон говорит это, откинув голову на бортик ванны и прикрыв глаза, делая вид, что его присутствие Арсения в помещении никаким образом не смущает. — Крайне невоспитанно с твоей стороны указывать хозяину этой потрясающей ванной комнаты, как ему подобает себя вести, — Арсений выключает воду. Антона распирает от любопытства, что будет дальше, но глаза он упрямо не открывает — пусть будет интригой. — То есть в твоих правилах, как хозяина, вваливаться к обнажённому и беззащитному человеку и делать вид, что это нормально? — Не особо ты и похож на беззащитного. Но насчёт обнажённого, — Арсений хмыкает, — да, соглашусь — полное попадание. Жаль, что пеной скрыто. — Так тебе нормально вламываться ко мне голому в ванную? А как же первое свидание, второе, третье, а потом уже и осознанный подход к интимной близости, м? — Антон слышит звук шагов. Он уверен, что Арсений стоит теперь где-то неприлично близко — может, даже у бортика, который Антон использует вместо подушки. — Не припомню от тебя таких высоконравственных речей, когда ты устраивал мне самый пошлый стриптиз в моей жизни, — Антон не помнит счёт их вчерашнего соревнования, но сейчас готов накинуть Арсению сразу несколько баллов, потому что всё, что бы Антон ни пытался сказать, будет бессмысленным после этого аргумента. — Моё неподобающее поведение не оправдывает твоего, — нет, всё же выкрутиться получается, — так что придётся тебе отвечать за себя. — Что ж, тогда, — Антон чувствует, как его кудри начинают перебирать, — думаю, сейчас самое время для того, чтобы пригласить тебя на свидание. Полноценное. — Даже и не знаю, Арсений, мне надо подумать, — Антон играется, — не могу так быстро решить. — Три свидания, — Арсений оттягивает кудри, но не слишком сильно — так, чтобы было приятно, а не больно, — за день. — Я обещаю подумать. — Три свидания — и моя ванная всегда в твоём распоряжении. Да, это шантаж. — А ты знаешь, как нужно давить. — И ещё знаю где. Это так, — усмешка, — для справки. Арсений отпускает волосы Антона, ещё недолго перебирает его кудри и после выходит из ванной, оставляя Шастуна наедине с его мыслями. Член в полувозбуждённом состоянии, мозг — тоже. Антон представляет, в каком состоянии после такого насыщенного — как он пока что предполагает — дня он вернётся в отель. А уж загадывать, что может вечером произойти, Антон даже боится. Не в том плане, что возможная близость его пугает, совершенно нет, а в том, что не хочется это сглазить, потому что желание чего-то большего сильно растёт с каждой проведённой рядом с Арсением минутой. Чтобы угомонить вновь разыгравшееся воображение, приходится постоять перед холодным душем некоторое время. Все баночки Арсения до одури приятно пахнут: что-то древесное, пряное, с нотками трав. Антон после душа чувствует себя так, будто переродился, — крайне приятное ощущение, невозможно это не подметить. Из того, что можно на себя накинуть, есть только халат. Наверное, Арсения. Но это лучше, чем выходить из ванной голым — у них ещё не было трёх свиданий и осознанного подхода к интимной близости для таких показательных выступлений. Хотя Антон бы с радостью посмотрел сейчас на реакцию Арсения на такое, но, увы и ах, сам немногим раньше поставил себе на это запрет. Арсения Антон находит в гостиной. Здесь Шастун ещё не был, но даже не удивлен тому, как здесь всё красиво, гармонично и, что главное, в стиле Арсения устроено. — Присядешь? — Арсений хлопает ладонью по месту на диване рядом с собой. Антон, конечно, соглашается на это предложение. Он садится так, будто они два приятеля — Арсения это по всей видимости не устраивает, поэтому он тянет Антона на себя, устраивая его меж своих ног. Антон тает, когда чувствует, как по его плечу вверх Арсений скользит кончиком носа, останавливается у места, где начинается шея, и прижимается к нему губами. — Пахнешь совсем как я, — шепчет Арсений, — тебе безумно идёт. — Ты ужасный подхалим, — Антон стонет, когда чужие губы поднимаются выше, — ты знал? — Догадывался, но терзали сомнения. — Так что там насчёт трех свиданий? — Завтрак, обед и ужин — всё, как завещали классики. Как тебе? — Не хочу. Слишком скучно и клишированно, — Антон поворачивает к Арсению, — и смысла не имеет. Я хочу выбраться куда-нибудь, хочу узнать тебя нормально, а не только как любителя виски и владельца отеля. Петербург посмотреть, в конце концов. Понимаешь, о чём я? — Что ж, ты заставляешь меня пересмотреть мои взгляды на свидания. Тогда, — Арсений забавно хмурится, — давай поступим так: я всё-таки настаиваю на завтраке для хорошего начала дня, а потом выберемся посмотреть город, свожу тебя в одно красивое место, а дальше уже посмотрим по настроению. Так лучше? — Намного. Тогда я сушу волосы, быстро до своего номера и спускаюсь к тебе, — Антон поднимается с дивана. — Ты действительно хочешь тратить на это время? — спрашивает Арсений, хитро прищуриваясь. — Мне идти голым? — Тебе не понравился образ, который я собрал тебе? — Что за манера отвечать вопросом на вопрос? — Антон складывает руки на груди, готовясь придумать ещё несколько вопросительных предложений. — Тебе не нравится? — Разве я это говорил? Арсений тоже поднимается со своего места, подходит к Антону вплотную и кладёт руки ему на талию, прижимая его к себе ещё ближе — так, что их животы соприкасаются. — Любишь играться? — Арсений не сдаётся. — А ты нет? — и Антон тоже. — Ты голоден? — А у тебя поменялись планы? — Показать тебе, как? — Мне кажется, или ты медлишь? Антону нравится, когда целуют настойчиво — так, как это каждый раз делает Арсений. Уверенно, отчасти властно, без лишней нежности, но совершенно не грубо. У него каждый раз получается делать именно так, как хочется и нравится Антону, и поэтому во время любого их поцелуя Шастуна ведёт. Антон понимает, как соскучился по этим поцелуям — их последний был даже не вчера, а позавчера вечером, что неприлично, блять, долго для людей, которые знакомят своих чертей друг с другом. Завтракать действительно не хочется, потому что перспектива стоять вот так посреди гостиной, чувствовать, как чужие ладони поглаживают бока и как собственное тело под этими касаниями млеет, кажется намного более манящей, чем просто завтрак, пусть это и их первое свидание. К чёрту, никаких свиданий на завтрак. — Арсений, — говорит Антон, отстранившись, — хочу первое свидание здесь. — Почему-то я не сомневался, что ты так скажешь. — Познакомь меня с собой. — Слушаюсь. Арсений вновь целует, но уже не блуждает ладонями по телу Антона. Сам Шастун чувствует какие-то движения чужих рук, но что Арсений конкретно делает, понять не может. — Смотри, — Арсений разрывает поцелуй. У Арсения внизу живота ахуенная татуировка. Сам торс, конечно, тоже ахуенный — подтянутый, но не перекачанный, всё в меру. Антон и предположить не мог, что Арсений забитый. Не с ног до головы, конечно, но всё же. В представлении Антона Арсений и татуировки вообще никак не могли быть вместе, а тут такое. На правой тазовой кости вытатуирован непонятный витиеватый узор, напоминающий колючую проволоку. Он уходит вниз, наверное, спускаясь на бедро. Антон начинает обводить рисунок с самого верха, постепенно двигаясь ниже. Удивительно, но смелости хватает немного оттянуть брюки Арсения и посмотреть, действительно ли у узора есть продолжение. Только вот это проявление любопытства быстро пресекают: — Антон, — Арсений обхватывает его запястье, — мне кажется, или ты торопишься? У нас ещё два свидания, а потом только обсуждение наших дальнейших планов друг на друга. — Показать свою татуировку — это не свидание. — Но я же познакомил тебя с собой, верно? — Очень недостаточно для свидания. — Ты ненасытный. Всего тебе мало. — Это не я, это мои черти. — Тогда передай своим чертям, — Арсений говорит это Антону прямо в губы, так, что на некоторых словах Шастун чувствует, как они соприкасаются, — что моим тоже хочется что-нибудь узнать о тебе. — Предлагаю так: сегодня ты презентуешь своих, а завтра — я своих. — Хитро. Ладно, договорились, — Арсений отходит и начинает застёгивать рубашку. — Оденешься у меня? — Да, пожалуй. — Отлично. Тогда иди сушись, я подготовлю тебе всё. С Арсением всегда жарко. Даже сейчас, когда кажется, что ничего особо интересного они и не делали, Антон внутри весь горит от испытываемых чувств. Их слишком много, они все максимально разные, и когда всё смешивается в одно, реагировать на это как-то приземлённо невозможно. Прямо сильно невозможно. Антон быстро осматривает себя в зеркало, поправляет чёлку, чтобы не лезла сильно в глаза, и выходит из ванной. Да, на кровати в спальне Арсения уже выложен новый комплект одежды для него. Сам Арсений, наверное, в гостиной — у них же правило трёх свиданий, так что никаких подглядываний и непонятных заигрываний как вчера не будет. В этот раз Арсений выбрал для Антона чёрные джинсы и серый свитер, на ноги — похожие на вчерашние дерби, только в этот раз более массивные. Уже натягивая на себя джинсы, Антон понимает, что своё бельё не взял, а Арсений ему запасной вариант не предложил. Ситуация комичная, и почему-то Антону кажется, что Арсений это сделал специально. К сожалению, пока что это не проверить, но Антон обязательно спросит об этом позже, когда время будет более подходящим. Ему нравится, какую одежду ему подбирает Арсений. Сам Антон любит оверсайз во всех его проявлениях, потому что в этом удобно. Арсений же придерживается чего-то более классического, но всё же не такого строгого, как подразумевается под этим словом изначально. В одежде Арсения Антон действительно выглядит более изящно, совсем не так, как привык. Немного странно смотреть на то, как ткань почти что облегает ноги — джинсы самого Антона куда свободнее, чем эти. — Любуешься на себя? — Арсений заходит в спальню. — Есть такое, — хмыкает Антон. — А предложение пойти на завтрак всё ещё в силе? — Проголодался всё-таки? — Просто забочусь о желудке. Нам предстоит долгий день, а я без понятия, когда мы сможем нормально поесть. — Значит, голодный. Да, разумеется, оно в силе.

***

Идти вдоль Невского с Арсением немного странно. Такое ощущение, что они точно парочка. Пока что до этого, конечно, как пешком до Китая, но всё же есть основания полагать, что у них действительно может что-то получиться. По крайней мере, Антону очень этого хотелось бы, потому что за эти дни, что они с Арсением пришли к тому состоянию, в котором находятся сейчас, Антон чувствует себя прямо хорошо: у него заметно снижается тревожность, приступов упаднического настроения больше не наблюдается и, самое приятное, появляется желание не сидеть на месте. Во всех, кстати, отношениях — и в личном, и по работе, и в целом по жизни. Хочется что-то делать, двигаться постоянно куда-то, и это ощущается много лучше, чем то, в каком состоянии Антон приехал в Петербург. Арсений иногда останавливается у каких-то зданий, рассказывает их историю, и Антон его внимательно слушает, потому что ему и правда интересно. С Арсением всегда интересно. Даже тогда, в первую их встречу, когда они говорили об урбанистике, Антон действительно был заинтересован тем, что Арсений говорит и как он вежливо и уважительно преподносит собеседнику своё мнение. Конечно, таких фактов, как про наркотики в Российской империи, Арсений больше не выдаёт, но даже его рассуждения о чём-то обыденном для Антона как самый интересный рассказ. Наверное, такое состояние имеют в виду, когда говорят о том, что человеку нужен его человек. Тот, с которым интересно говорить даже о самых скучных вещах; тот, кому готов довериться. Арсений, оказывается, всю жизнь прожил в центре Петербурга. Антон с удовольствием слушает о том, как маленький Арсений бегал по колодцам, играя в прятки, а потом плакал, потому что не мог выйти из этих бесконечных одинаковых дворов. — Арсений, знаешь, что мне особенно интересно? — Антон вдруг вспоминает о том, что хотел спросить уже давно. — Что же? — Арсений улыбается. Красиво, кстати, улыбается. — Как ты в тридцать восемь лет стал владельцем отеля? Это ж такие деньги, да и морока несусветная. Как я понял, ты восстанавливал старый отель, да? — Всё верно. Так уж вышло, что это здание и сама концепция этого отеля мне очень дорога — не в материальном плане, а в духовном, поэтому пришлось поднапрячься, чтобы это всё восстановить. — А все те люди, которые были на балу? — Конечно, их вклад тоже есть, поэтому они в моём отеле всегда желанные гости. — Нет, Арсений, я не про это. Я хотел спросить, как вы все так связаны с этим отелем. Ну, чем он вас так зацепил, вот, так лучше всего звучит. — Можно сказать, нас объединяет любовь к Петербургу и его архитектуре. Раньше же этот гостевой дом был одним из самых престижных в Петербурге, а потом Советский Союз, коммунизм и все из него вытекающие. Мне, как ценителю, было больно смотреть на то, как здание медленно разваливается, поэтому я вложил деньги из предыдущего бизнеса в капитальный ремонт. Вот, в принципе, и вся история. — Интересный, конечно, ты человек, Арсений, — задумчиво тянет Антон. — Что есть — того не отнять. — И самолюбивый. — Ответ тот же самый. А ещё с Арсением приятно смеяться. У них чувство юмора совпадает не на сто процентов, и от этого даже лучше — шутки на темы, которые интересны обоим, от каждого звучат по-разному, оттого всё становится ещё смешнее. Ёк-ёк происходит с каждым проведённым вместе часом всё сильнее, и Антон не понимает, как ко всему этому относиться. Да, ему это безумно нравится, можно сказать, что он впервые за долгое время чувствует себя полноценным живым человеком, а не подобием просто существующей амёбы, но всё же внутри темнится иррациональный страх, непонятно чем вызванный. А что, если прямо сейчас это всё закончится? Антон, конечно, не окончательно потерял голову, но очень к этому близок, поэтому даже представлять, что это всё могут у него отнять, страшно. И в первую очередь страшно за то, что он снова попадёт в эту пустую рутину, небогатую на какие-то события и эмоции. Этого настолько не хочется, что становится боязно, и приходится за каждый момент цепляться клешнями, чтобы его случайно не отобрали. Никто и не планирует, конечно, но всё же. Антон из тех людей, которые за полчаса до начала посадки в самолёт уже стоят у стойки и теребят обложку на паспорте, волнуясь, что самолёт улетит без них, поэтому даже собственную неконтролируемую по любому поводу панику Антон с возрастом более-менее научился держать в узде. А сейчас, блять, почему-то не получается. Стоит только подумать о том, что они с Арсением перестанут взаимодействовать, — всё, страх. И ведь Антон примерно понимает или хотя бы предполагает, отчего такое может быть. Да, это его первое за очень долгое время взаимодействие с мужчиной, который действительно ему интересен во всех отношениях и смыслах, с которым ему нескучно. С Арсением Антон чувствует себя в безопасности — и да, для Шастуна это один из основополагающих аспектов в отношениях. Ни с кем другим Антон не чувствовал себя так спокойно, как с Арсением. Во всех планах. Чёрт, Антон бы ему даже выдал все свои сексуальные фантазии, потому что уверен, что его бы поняли, приняли и попробовали воплотить то, что интересовало бы обоих, в жизнь. Арсений заводит Антона в один из дворов, который выглядит прямо… плохо. Облезлые, полуразрушенные стены домов и куча разбитых бутылок под ногами. — Три свидания отменяются? — спрашивает Антон, показательно хватаясь за сердце. — Обязательно, — Арсений хмыкает. — Обещай только не бояться, хорошо? — После такого страх чего-то пиздецового увеличивается раза в два, Арсений. — Я понимаю, поэтому и прошу пообещать. Так что, обещаешь? — Обещаю. Арсений протягивает Антону руку, дожидается, когда Шастун подаст ему свою ладонь, и сжимает её. Антону от этого жеста легче. В принципе, и страха-то никакого нет — он же с Арсением, всё будет хорошо. Они заходят в один из подъездов, поднимаются по лестнице, которая вот-вот уже должна под ними развалиться, но все же выдерживает вес двух немаленьких мужчин. Арсений долго мучается с дверью на крышу, но через время она сдаётся под его натиском, жалобно скрипя заржавевшими петлями, и Антону в глаза ударяет петербургское солнце. — Давай, не стой тут, проходи, — говорит Арсений. Антон слушается. Конечно, здание не такое высокое, чтобы можно было разглядеть Петербург как на ладони, но посмотреть сверху на центр в пределах небольшой площади вполне возможно. — Как тебе? — Арсений подходит к Антону сзади, приобнимает за талию и кладёт голову на плечо. — Красиво, — без сомнения отвечает Антон, — очень. Жаль, что сейчас не закат. Тогда было бы ещё красивее. — Согласен. Но я не думаю, что идти сюда в позднее время летнего заката — хорошая идея. — В этом ты прав. Не хочется себе найти ещё больше приключений на одно интересное место. Мне уже хватило таких впечатлений за отпуск. — Когда ты успел попасть в неприятности? — интересуется Арсений и начинает обнимать, как Антону кажется, ещё крепче. — Да там, в клубе. Ничего интересного особо нет. — Если не хочешь рассказывать, то это нормально. — Наверное, да, не хочу. Я и не против поделиться этой историей, но язык не поворачивается и слова даже в голове не связываются в речь. — Значит, и не надо. Всё хорошо сейчас? — Сейчас да. Всё хорошо. — Отлично. Это главное. Двор находится совсем недалеко от оживлённой улицы, поэтому слышно, как ездят машины, как промоутеры зазывают в какие-то магазины и рестораны. Но это всё будто где-то там, в другом мире, потому что в центре внимания Антона сейчас только тёплые объятия Арсения и больше ничего. — Почему мы здесь? — спрашивает Антон. — Я здесь жил. Родился и провёл значительную часть жизни в этом доме. У нас была большая красивая квартира, которая отцу досталась от бабушки, а потом властям было легче переселить нас в какой-то муравейник за несколько десятков километров отсюда, чем вложиться в капитальный ремонт здания. — И вы переехали? — Родители — да, а я остался в центре. Мне тогда семнадцать было, работу смог найти и снимал у какой-то бабушкиной подруги комнату в коммуналке. Не смог уехать из центра туда, где от Петербурга было бы одно название. — А как родители? — Они достаточно быстро отстроили себе дом за городом и переехали туда. Даже это лучше, чем жить там, где нам дали квартиру. — А ты категоричен. — Я просто привязан к одному месту. Такой вот, что ж с меня взять. — Это же не плохо. — Я и не говорил, что это плохо. Это так, как есть. И всё же здесь очень атмосферно. Антону сильно хочется вернуться на эту крышу в закатное время или даже светлой питерской ночью, и он даже раздумывает над тем, чтобы уговорить Арсения на такую маленькую вылазку — вдвоём будет точно безопаснее. — Чем хочешь заняться дальше? — интересуется Арсений. — Честно, я бы поспал. Но нет, после дневного сна голова потом ватная, а портить такой день помятым рассудком очень не хочется. Поэтому я отвечу, что хочу зайти куда-нибудь, где готовят вкусный хороший кофе. — Принято. Я знаю одно место, но до него придётся неплохо так пройтись. Выдержишь? — Ходьба, говорят, полезна для здоровья. — Значит, выдержишь. Понял. Арсений снова берёт Антона за руку и ведёт к выходу с крыши. Шастуну воспринимать этот жест тяжело: ему, разумеется, приятно, когда перед особо шаткой ступенькой его ладонь сжимают, но Антон не уверен, что готов не разрывать их прикосновение, как только они выйдут обратно на оживлённую улицу. Внутри Антона всё ещё есть предрассудки на этот счёт, с которыми надо работать и избавляться от них, но это всё делается не за один день, поэтому, как только они с Арсением выходят из дома, Антон убирает руку и стыдливо кладёт её в карман. — Мне иногда кажется, — говорит Арсений, когда они выходят из двора, — что я могу сориентироваться в своём районе с закрытыми глазами. — Если хочешь, — Антон хихикает, — можем проверить. Будешь говорить мне, куда идти, а я буду тебя вести. — Не боишься потеряться? — Так ты же знаток, как я могу с тобой заблудиться? Или ты это для красного словца сказал? — Неправда! — возмущается Арсений. — А вот это уже придётся доказать. — Тогда давай руку, — Арсений протягивает Антону свою, — и пойдём. — Зачем? — Антон не ожидал, что бороться со своим страхом придётся так скоро. — Антон, на Невском сейчас народу чуть меньше, чем на октябрьской демонстрации. Чуть что — и мы сразу окажемся в разных концах толпы. И не факт, что потом сможем найтись. Так что? — Ты прав. Антон позволяет Арсению обхватить собственную ладонь. И пока что это не так страшно, как казалось. — Я всегда прав. Арсений играет по-честному: действительно закрывает глаза и говорит, сколько и куда идти. А Антон просто ахуевает, насколько людям всё равно на то, что в центре Петербурга двое мужчин идут, держась за руки, как парочка подростков. На них за всё время никто не посмотрел косо, никто в принципе не обратил на это внимания — людям просто похуй на то, что делают другие, если их самих это не беспокоит. Но всё-таки переживания уходят не до конца. Невозможно по щелчку пальцев взять и отпустить свой страх, но можно в моменте понять, что боязнь эта безосновательна и глупа — не полностью, конечно, потому что рациональная доля в большей или в меньшей степени есть во всём, — и стоит, наверное, начать её отпускать, чтобы она дальше не мешала жить, наслаждаясь каждым действием. Ноги снова начинают ныть — это то ощущение, с которым будет ассоциироваться отпуск. В гаме толпы иногда сложно расслышать слова Арсения о том, в какую сторону нужно повернуть, но путём постоянного переспрашивания Антон всё-таки доводит их до нужной кофейни… Получается, Арсений действительно не обманул — может ориентироваться в центре с закрытыми глазами. Антон ему, конечно, не до конца верит, потому что это физически невозможно сделать, не подглядывая. — Ты или нечто, или подсматривал, — смеётся Антон. — Всё честно! — в шутку возмущается Арсений. — Доказательства есть, что я жульничал? — Никак нет. — Вот и всё тогда, пока не доказано — не волнует, что сказано. — В оригинале не так, Арсений. — А я приличный просто. В кофейне практически нет людей. Это радует, потому что Антон не выдержал бы сидеть в забитом помещении, где нечем дышать. А здесь хорошо и прохладно, тихо — что самое главное. — Какие люди и без охраны! — раздаётся знакомый голос. В девушке за стойкой Антон узнает Катерину. Сейчас она выглядит совершенно по-другому: если на балу Антон запомнил её как представительницу аристократизма и голубой крови, сейчас он видит перед собой современную девушку без намёка на былое впечатление. — И тебе здравствуй, милая, — Арсений опирается на стойку, тянется к Катерине, которая позволяет ему чмокнуть себя в щёку. — Тебя за такое не будут ревновать? — спрашивает Катерина, косясь на Антона. Антону, кстати, фиолетово. Даже мысли в голове нет о ревности, потому что… и повода для неё нет? — Давай спросим. Антон? — Арсений обращается к нему. — А я должен? — Шастун и сам опирается на стойку, вливаясь в разговор. — Хороший мальчик, — Катерина гладит его по голове, взъерошивая кудри. — Жаль, что Арсений добрался до тебя первым. Не могу смотреть на то, какой ты милый. — Значит, отвернись, — язвит Арсений, — я в твои лапищи никого не доверю ни за что в жизни. — Ты злой, Арс, — Катерина показательно дуется. — Я опять не понимаю, что здесь происходит, — Антон делает ещё одну попытку влиться в разговор. — Арсений у нас просто вечно недовольный, ничего нового. Ему слова сказать нельзя, чтобы он не устроил свой театр одного актёра. — А вы давно с ним знакомы? — Такое ощущение, что лет сто минимум, — отвечает Катерина. — Не знаю, давно перестала считать. — Миленько, — Антон усмехается. — Вы болтать пришли или обогащать меня? — Катерина улыбается, кивая в сторону меню на стене. — Мне, пожалуйста, маленький американо. Без молока и всякой твоей лабуды, просто американо, — озвучивает свой заказ Арсений. — Будет сделано. Антон? — Раф, самый большой который. С ванильным сиропом, — Шастун задумывается на секунду, — двойную порцию сиропа, да. И взбитые сливки наверх. — Какая же звенящая пошлость! — Арсений закрывает лицо ладонями. — Это ты зануда, — Катерина показывает Арсению язык. — А у Антона всё хорошо, никаких предрассудков. — Антон и хорошему алкоголю приторные коктейли предпочитает. — Отстань от него уже, Арс. Ты у нас тоже любитель вкусовых и не только извращений, но мы же тебя за это не попрекаем. Вот и ты Антона не трогай. Удивительно, но этот аргумент на Арсения работает — он даже извиняется, но все же добавляет, что современных тенденций к превращению всего — и кофе, и алкоголя — в сахарные бомбы действительно не понимает, потому что, опять же, по его мнению, теряется изначальная задумка. Становится по-глупому смешно, когда Катерина отдаёт им заказанный кофе: маленький скромный стаканчик Арсения и полулитровый стакан Антона, украшенный сверху взбитыми сливками. Недалеко от кофейни есть укромный дворик, где стены красиво разрисованы и есть несколько лавочек. Антон с удовольствием плюхается на одну из них, не сдерживая расслабленный стон — наконец-то можно немного отдохнуть после продолжительной прогулки. — Устал? — спрашивает Арсений. — Немного есть. А ты? — Не скажу, что прямо устал, но посидеть в тишине я только за. Антон слизывает сливки с краёв стакана, чтобы случайно не запачкать свитер Арсения. В такие моменты хочется купить баллон и съесть его за один присест, потому что это слишком вкусно, чтобы ограничиться вот этой маленькой верхушкой и не захотеть ещё. — Попробуй! — Антон протягивает стакан Арсению. — Я не пью такое, Антон, — отнекивается. — Не заставляю я тебя пить, просто попробуй. — Ладно-ладно, чтобы уж точно иметь аргумент, что это всё извращение, — Арсений делает глубокий вдох, после — резкий выдох и склоняется к стакану Антона, — я готов пожертвовать собой. Антон сам не знает, случайно ли или специально, но он дергает рукой так, что горка взбитых сливок встречается с лицом Арсения. Совсем чуть-чуть, конечно; крем остаётся на кончике носа и немного на губах. Арсений молчит, и Антон по его лицу не может считать реакцию — вдруг это его пиздец разозлило? Но нет, всё в точности наоборот — Арсений начинает смеяться в голос, а Антон за ним. — Это было подло, — говорит Арсений, убирая сливки с собственного носа. — Вредность всегда возвращается бумерангом. Так что ничего не знаю! — Так, давай я теперь нормально попробую, — Арсений тянется за стаканчиком, — только без подстав, пожалуйста! А то я тебя знаю. Арсений несколько раз прокручивает стакан, видимо, перемешивая его содержимое для нормального вкуса. Потом он несмело делает первый маленький глоток, обдумывает, наверное, как относится к прочувствованному вкусу, а потом пьёт ещё. — Знаешь, — Арсений облизывает губы от остатков пенки, — а это не так и дурно. — Да-да, — соглашается Антон и тянется к Арсению за своим стаканом, — но это не значит, что надо допивать всё. Я тоже хочу! — Нельзя быть таким жадиной, Антон! — Арсений нагло делает ещё несколько глотков. — У тебя есть твой американо! — Был, я его уже допил. Конечно, Арсений отдаёт раф Антону. Шастун удивляется тому, что от всего стакана остаётся едва ли больше половины, но ему совершенно не жалко. Сама ситуация забавная до невозможности, может, даже абсурдная совсем немного, но именно от этого она успокаивает. Создаётся ощущение, будто всё так и было: они всегда сидели в этом дворике на этой лавочке, чуть ли не дрались в шутку за большой ванильный раф, украшенный взбитыми сливками, и много-много смеялись. — Что же ты со мной делаешь? — спрашивает Арсений. Антон не понимает, риторический это вопрос или нет, поэтому молчит. — Что из того, к чему я божился никогда в жизни не прикасаться, мне ещё понравится? — Арсений, видимо, поясняет. — Мохито? Маргарита? Апероль? — шутит Антон. — Нет! Ни за что! — Арсений поднимает ладони вверх и мотает головой. — Это ты сейчас так говоришь. А вот что будет потом, мы не знаем. — Антон. — М? — А у тебя есть вещи, которые ты обещал себе никогда не делать? — всерьёз спрашивает Арсений. — Не знаю, — Антон теряется, — не могу тебе так сразу сказать. Их или нет, если я не могу их вспомнить, или они так глубоко во мне спрятаны, что доставать их из глубин головы не хочется. Я подумаю и отвечу, хорошо? — Конечно, — Арсений прокашливается, — я не настаиваю.

***

Приходится вернуться в отель, потому что у Антона предательски садится телефон. На часах всего лишь семь вечера, и заканчивать день на этом совершенно не соответствует планам Антона. Но стоит только прилечь на кровать, как ноги отказываются вставать, потому что после такой прогулки единственное, чего хочется, — отдохнуть. Раздаётся стук в дверь, и Антон кричит лишь то, что Арсений может заходить, потому что вставать и плестись на другой конец комнаты нет ни малейшего желания. — Сил на третье свидание уже нет? — спрашивает Арсений, присаживаясь на край чужой кровати. — С чего ты это взял? — Наверное с того, что ты развалился на кровати звёздочкой и не похож на человека, полного сил и энергии продолжать день. — Неправда. Я просто жду, когда мы пойдём. Жду лёжа, потому что ноги устали. — Ты голоден? — Вот теперь действительно да. Есть предложения? — Даже два: можем спуститься до нашего ресторана или можем сходить в «Террасу» у Казанского. Хорошее заведение, к слову. — Я не выдержу пешим до Казанского, признаюсь, — Антон вздыхает. — А кто говорит про то, что нам туда идти надо на своих двух? — О чём ты? — Ну, у меня машина стоит под окнами, но если ты предпочитаешь метро, то можем и так, конечно, — усмешка. — Нет-нет! — силы к Антону возвращаются сразу же, стоит только услышать про машину. — Я согласен на машине. — Вот и отлично.

***

Ужин подходит к концу незаметно. Время наедине с Арсением летит так быстро, что Антон это не может даже уловить. Трапеза протекает за разговорами ни о чём и обо всём одновременно. Антон лишний раз убеждается в том, что с Арсением интересно беседовать о самых обыденных или даже скучных вещах, которые в разговоре с любым другим человеком заставили бы Антона зевать из-за того, что это тленно. Здесь же наоборот — темы плавно перетекают друг в друга, иногда пересекаются. Во многом мнение Антона сильно отличается от мнения Арсения, но от этого даже интереснее — можно вступить в полемику и услышать аргументы противоположного мнения. Они выходят из ресторана практически в десять вечера. На улице уже значительно меньше людей, чем было днём. Антон смотрит на Казанский собор, в который раз за поездку удивляясь его размерам. И здание действительно величественное, никак иначе его не опишешь. — Арсений, давай пойдём к собору поближе? Хочу пофоткать, — просит Антон. — Ты уверен, что будучи окружённым великолепной архитектурой Петербурга ты хочешь фотографировать именно Казанский? — ухмыляется Арсений. — Пока что этот собор — самое красивое, что я видел в Петербурге. — Давай так, — Арсений снимает машину с сигнализации, — я сейчас отвезу нас к действительно красивой церкви, а если она тебя не впечатлит, мы, так и быть, вернёмся сюда, чтобы ты сфотографировал Казанский со всех возможных ракурсов. Как тебе? — А давай. Хорошо, я согласен. Арсений тормозит в Ковенском переулке — это если верить его навигатору. Антон усмехается тому, что церковь находится буквально на ведьминой улице. Антон слаб в архитектуре, но понимает, что храм, который видно из окна машины, точно не православный. Вообще здание слабо напоминает церковь в её привычном понимании, но, например, если она католическая, то такое вполне может быть. Церковь уже закрыта для посещений — об этом говорит замок на входных воротах. За коваными прутьями виднеется статуя Божьей матери на фоне какой-то, наверное, фрески. Антон любуется этим через окно машины, потому что выходить, как стыдно это бы ни было признавать, банально лень, а сфотографировать нормально он может и если откроет окно и подкорректирует настройки камеры на телефоне. — Как тебе? — Арсений отстёгивается и приближается к Антону так, чтобы говорить прямо тому в ухо. — Весьма… интересное здание. — Это церковь Лурдской богоматери. Мне тоже нравится. Антон чувствует, как ладонь Арсения сжимает его колено, а потом скользит выше. — Мне кажется, — Арсений между словами оставляет короткие поцелуи на шее Антона, — что нам самое время переходить к серьёзным взрослым разговорам об интиме. Блять. Антон хоть и не верующий, но обсуждать секс, когда на тебя сквозь прутья смотрит статуя Божьей матери, он натурально стесняется. Это что-то слишком постыдное, потому что взгляд Девы Марии Антон буквально чувствует на себе, стоит ему только попробовать сказать хоть что-то. — Или ты так не думаешь? — Арсений ощутимо прикусывает шею, вырывая из Антона стон. — Ты уверен, — Антон пытается восстановить дыхание, которое становится прерывистым из-за нарастающего возбуждения, — что нам нужно обсуждать это прямо здесь? — Тебя что-то смущает? — Она, — кивок в сторону статуи, — на меня смотрит, Арсений. Я не могу, блять. — Это просто камень. Тшш, — Антон чувствует, как от изгиба шеи чужой язык скользит выше, прямо к уху, которое Арсений недавно почти что прокусил, — расслабься. Ты можешь остановить меня в любой момент, ты же знаешь? — Знаю. — И не делаешь этого. — И не делаю этого. — Как же мне от тебя голову сносит, Антон, — Арсений выцеловывает линию челюсти Шастуна. Блять-блять-блять. Очень плохо. Антон буквально плавится, подобно восковой свече, потому что Арсений своими действиями сжигает его снаружи, а собственные мысли о том, как происходящее богохульственно, — изнутри. Но от этого возбуждение не спадает, наоборот — только увеличивается. Антон чувствует, как стояк трётся о грубую джинсу — надо же было, сука, именно сегодня решить не надевать нижнее бельё. Арсений двигается ладонью выше, накрывает стояк Антона и гладит его сквозь ткань. Антон не выдерживает: подаётся бёдрами вперёд, лишь бы касание не заканчивалось, потому что только так становится хоть немного легче. Но Арсений будто мысли Антона читает, убирает руку и снова шепчет тому на ухо: — Ты говорил, что интим только после трёх свиданий и серьёзного разговора. И мы договорились поступить именно так. А сейчас получается, что мы действуем не по плану, — Арсений ещё раз цепляет зубами место вчерашнего укуса, — мне такое не нравится. — Потом, — почти что хнычет Антон. — Так не пойдёт. Сейчас. — Блять, да что мы сейчас можем обсуждать? — Антон не узнаёт собственный голос. — Какой же ты отзывчивый на ласки, — Арсений сжимает стояк Антона сквозь джинсы, срывая Шастуну последние тормоза. — Арсений, ну пожалуйста! — Ты хочешь? — Да. Да-да-да, тысяча ёбаных да. Хочу. Тебя хочу. Этого достаточно? — Антон стонет, когда Арсений перестаёт давить на его член. — Вполне. Антон ждал, что его поцелуют, но происходит совершенно другое: Арсений самодовольно хмыкает и спускается к его паху, начинает расстёгивать джинсы. Ещё одна ухмылка раздаётся, когда Арсений понимает, что Антон без белья. И самому Шастуну от этого стыдно. Ему, на самом-то деле, много от чего стыдно. Например, от того, как, блять, у него стоит только от легких ласк и нескольких поцелуев-укусов в шею. Или ещё от того, как на него смотрит эта хуева статуя Божьей матери — она будто всем своим видом порицает Антона, который не сдерживается и стонет, когда чувствует прикосновение чего-то мокрого и тёплого к своему члену. До Антона не сразу доходит, какой частью тела Арсений ласкает его член. А уж когда Шастун это понимает, то контролировать себя становится бесполезно. Он стонет от практически от каждого выверенного и такого правильного движения по собственному члену — такое у него впервые. Перед глазами будто фейерверки взрываются, когда Арсений берёт в рот до половины и начинает двигать головой вверх-вниз. Вот тогда Антон и понимает, что весь его предыдущий сексуальный опыт перекрывается одним минетом, от которого Антон ещё даже не кончил — такое предоргазменное состояние намного приятнее всех разрядок, которые были от его прошлого недосекса, вместе взятых. Сначала Антону кажется, что он кончит после нескольких движений. И это действительно могло бы быть так, если бы ему не пережимали основание члена сразу же, как он начинал чувствовать, что оргазм совсем близко. От такого Антон начинает хныкать в перерыве между стонами, потому что чувствительность усиливается с каждым таким наглым — скорее даже варварским — действием Арсения. Антон вскидывает бёдра в попытке глубже толкнуться в чужой рот, но за это Арсений больно щипает его за бедро — видимо, здесь всё так же, как в их поцелуях: ведёт Арсений, и пока что это не обсуждается. Когда Антон чувствует, что уже вот-вот, то снова смотрит на статую — намеренно ли, случайно ли, но смотрит. Реакция от тела следует незамедлительно: мышцы сковывает, а внутри, ближе к низу живота, всё сводит сильными приятными спазмами, которые, кажется, больше похожи на удары слабым током. Это тот оргазм, после которого нужно отдышаться, чтобы прийти в себя, потому что мозг совершенно не соображает, что происходит. — Что ж, — слышит Антон через послеоргазменную пелену, — о таком обычно предупреждают, если не хотят получить сдачу. Антон нихуя не понимает из того, что говорит Арсений. Нет, понимает, но только по словами — общий смысл предложения до него не доходит. — Похуй, вообще похуй, — единственное, что может выдавить из себя Антон. И действительно похуй, к месту это сейчас или нет. Антона целуют. Так же, как и в предыдущие разы — напористо и жарко. У Арсения на губах чувствуется привкус вина, которое он допил перед выходом из ресторана, и чего-то солоновато-горьковатого. Но на это сейчас так всё равно, потому что Антону кажется, что за день он уже изголодался по поцелуям с Арсением. Совершенно, кстати, не противно и в процессе, и уже после него, когда до Антона доходит, от чего этот вкус. — Это пиздец, — говорит Антон, отстранившись. — Это ты. — Не знаю, из какого ты века, — Антон усмехается, — но сейчас это называется кэшбек.