Печать вечности

Спокойно ехать до отеля сложно. Во-первых, одолевает безмерное смущение за произошедшее. Арсений выглядит так, будто ничего сверхъестественного не случилось: спокойно ведёт машину по загруженной улице, иногда посматривает на Антона и говорит что-то о том, как много людей на улице для такого позднего времени. Антон кое-как пытается поддержать разговор, но получается, честно говоря, не особо, потому что в голове та самая обезьянка, бьющая в тарелки, и, следовательно, никаких путных мыслей ни по какому поводу. Во-вторых, только сейчас информация о произошедшем нормально обрабатывается мозгом. Антон чувствует, как мышцы по всему телу приятно ноют, но срастить, что это ощущение вызвано тем, что Арсений минут пятнадцать назад отсосал ему напротив церкви, из-за ворот которой на Антона осуждающе смотрела статуя Божьей матери, не особо получается. Точнее не так — получается, но принять этот факт достаточно сложно. Всё произошло слишком быстро, чтобы у Антона была возможность в своей голове это осознать. И чем больше информация усваивается мозгом, тем сильнее на Антона накатывает стыд. Арсений тормозит во дворе отеля. Глушит машину, но не выходит — Антон, в принципе, тоже. — Может, поговорим? — предлагает Арсений. — Сейчас, я думаю, для этого самое время. — Пожалуй, надо. Опять всё выходит будто бы задним числом, — Антон хмыкает, вспоминая, что так же у них было и с поцелуем. — Что ж тебя всё на зад тянет? Чуть что, сразу зад, Антон, фу! Какая пошлость! — Не пошлость, а приятность! — Антон осекается, понимая, что, наверное, спизданул лишнего. — И вообще мы не об этом! — Нет, об этом, но я думал как-то издалека начать обсуждать этот вопрос, а ты так сразу в омут с головой. В общем, да, тогда напрямую: твое отношение не поменялось после недавнего? И какое оно — твоё отношение? — Я… блять, это сложно, — у Антона слова в предложения не особо-то и складываются, — сложно сформулировать, если что, а не сложно ответить. Мне понравилось. Очень. Это, блин, пиздец как мне понравилось. Арсений ухмыляется и закусывает губу. Смотрит так, что Антон опять начинает стесняться. — Продолжай, — Арсений сейчас — точь-в-точь библейский змей-искуситель. — Я действительно хочу с тобой попробовать… стать ещё ближе. Звучит, как в подростковой драме, конечно, но смысл ты понял. — Хочешь заняться со мной сексом? — прямо спрашивает Арсений. — Да. — Отлично. У меня желание аналогичное. Если у тебя есть какие-то особые предпочтения, то лучше, думаю, обсудить их на берегу, чтобы потом не было недоразумений. — Подашь мне пример? — просит Антон, потому что не знает, что в этой ситуации стоит сказать. — Почему бы и нет? Что ж, тогда я считаю важным упомянуть, что в сексе у меня проскакивают замашки доминанта, и в разгар действа у меня не особо получается это контролировать. — Доминант и не контролирует, — прыскает Антон, — ладно, всё, извини пожалуйста. — Какая невоспитанность; по губам бы тебе за такое надавать. Но не буду, лучше продолжу. Так вот, обычно это проявляется так, что я могу взять тебя, например, за горло. Без удушений, разумеется. Шлепки, укусы, засосы — да, не отрицаю. Вот. Как ты к такому относишься? Если тебе такое не нравится, разумеется, я это делать не буду. — Я… хорошо к такому отношусь, — как же сложно было это, сука, сказать, — мне оно нравится. Не знаю, почему так, но вот как есть. У меня, наверное, нет чего-то такого, о чём важно тебя предупредить. Всё стандартно в этом плане. — Стандартно — это в книжках, а в жизни ничего такого не бывает. — Неправда! Бывает. — Если бывает, то потому что у тебя черти пострашнее моих будут, а ты не хочешь их показывать, — шутливо говорит Арсений. — Блять, — Антон понимает, что оно плюс-минус так и есть, — да как это у тебя получается каждый раз? — О чём ты? — О том, что ты говоришь так, что, что бы я дальше ни сказал, оно всё равно будет выглядеть как глупая отмазка. — Может, потому что так и есть? — Может. — Так что, — Арсений ведёт бровью, — расскажешь о своих чертях? — Блять, мне впервые за жизнь так стыдно будет говорить, — Антон вздыхает, — но даже это мне, сука, нравится. — Когда стыдно? Я заметил, — усмешка. — Пиздец. Ладно, если начал, то уже скрывать что-то бесполезно, поэтому скажу, что мне нравится идея того, что надо мной будут доминировать, но я ни разу такое не пробовал, поэтому это всё только предположения. Я вообще в вопросе секса почти что полностью зелёный, поэтому мои гипотетические черти — лишь плоды фантазий, которые не факт что мне понравятся в жизни. — Но мы же можем попробовать, ты это понимаешь? — Разумеется. Поэтому я тебе об этом и говорю. Я тебе доверяю; не знаю почему, но доверяю, и похуй, что мы знакомы неделю. — Давай так: попробуем, обсудим всё ещё раз и снова попробуем, если оба захотим. И так по кругу. Хорошо? — предлагает Арсений. — Да. Хорошо, — Антон полностью с этим планом действий соглашается. — Тогда пойдём, засиделись уже. Ноги, кстати, больше не болят. Это Антон замечает, когда идёт от машины до крыльца, а после поднимается по лестнице до второго этажа, где находится номер Арсения. — Мне надо вернуть тебе одежду, — вспоминает Антон. — А то я так незаметно весь твой гардероб перетаскаю к себе. — Тебе идут мои вещи, — Арсений проводит пальцами по груди Антона, прикрытой его серым свитером, — так что я не особо против этого. — Я настаиваю. Чувствую себя воришкой. — Неси, если тебе так будет легче. — Тогда я быстро поднимусь к себе, всё возьму и вернусь. Ты же не собираешься прямо сейчас ложиться спать? — Нет, так что не торопись. — Отлично, тогда я постараюсь управиться побыстрее, но ничего не гарантирую — лестницы могут оказаться сильнее меня. Антон неожиданно даже для самого себя целует Арсения — слишком коротко, чтобы тот успел перехватить инициативу, но от этого не менее приятно. Уже поднимаясь, Антон слышит фирменную усмешку Арсения — именно по ней можно судить о том, что тому понравилось. Ещё бы не; Антон за всё время успел понять, что Арсений до их взаимодействий не менее жаден, чем он сам. Может, даже и более. До своего третьего этажа Антон добирается с одышкой. Сколько бы, наверное, времени ни прошло, Антон никогда не привыкнет к этим высоким отельным лестницам. Уже на исходе неделя, как Шастун живёт в Петербурге и поднимается-спускается с третьего этажа и обратно каждый божий день, но всё же именно к этой нагрузке организм всё никак не может привыкнуть. Мышцы уже приспособились к частой и длительной ходьбе, но к лестнице — нет, никак. По приходе в свою комнату Антон сразу же достаёт из шкафа костюм Арсения, проверяет, нет ли на нём пятен и не помялся ли он, потом берёт дерби, крутит их, осматривая на предмет загрязнений, убеждается, что всё хорошо, и выходит из номера. Спускаться легче, чем подниматься, но стоит подумать о том, что минут через пять снова придётся пиздошить по лестнице вверх, так ноги начинают ныть, пусть и секунду назад этого ощущения в мышцах не было и в помине. Антон путается, какая дверь ведёт в номер Арсения, и стучит в ту, к которой больше тянет. Чудо — не ошибается же. — Ты быстро, — Арсений забирает из рук Антона вещи. — Зайдёшь? — Пожалуй, — отвечает Шастун, — мне надо отдохнуть после этого забега по лестницам. Как вспомню, что мне ещё подниматься обратно к себе, так вздрогну. Я требую лифт, Арсений! — Невозможно чисто физически из-за особенностей здания, так что прошу простить, но придётся тебе ножками-ножками, — Арсений договаривает это уже из спальни, куда ушёл, по всей видимости, чтобы повесить одежду на место. — Твой вариант, конечно, классный, но всё же я ебать как устаю ходить до третьего этажа. И ладно бы вид был хороший и можно было бы посмотреть на ночной Петербург, к примеру, так нет же — вот ваш двор, получите-распишитесь, — Антон смеётся с собственного мини-стэндапа. — Вообще, — начинает Арсений, вернувшись в прихожую, — есть у меня вариант, как облегчить твои страдания. — Расскажешь? — Ты можешь остаться у меня. Опять же, у меня классная ванная. Антон сначала сомневается, но, услышав про ванную, понимает, что предложение слишком соблазнительное, чтобы от него отказываться. Стоит только вспомнить разницу между скрипящими трубами в собственном номере и идеальной ванной комнате Арсения, так выбор сразу становится очевиден — только второй вариант, без исключений. — Нечестно, это манипуляция, — говорит Антон, снимая с себя очередные одолженные дерби. — Ничего не знаю. Ты на это соглашаешься по собственной воле, — Арсений подмигивает. — Если что, ты знаешь, где меня искать, — Антон зеркалит действие Арсения и шагает в сторону уже полюбившейся ванной. На батарее теперь висят два больших полотенца, а рядом с ними — два халата. Антон мысленно называет Арсения змеем-искусителем ещё раз, потому что тот же точно планировал Шастуна затащить к себе — ну, или просто знал, что его ванная комната слишком классная, чтобы не решиться посетить её ещё раз, когда дали добро на неограниченное пользование ею. Антон снимает с себя одежду, аккуратно складывает её и наконец залезает в ванну. Воду намеренно выкручивает на максимум, чтобы потом наслаждаться тем, как расслабляются мышцы под тёплыми, почти горячими струями. Очередной раз за день Антон ловит себя на мысли, что происходящее больше похоже на сказку, которая реальностью быть уж никак не может, но нет — почему-то всё подозрительно реально и происходит по-настоящему. Ему так хорошо, что невольно он начинает искать подвох, потому что так не бывает даже в самых романтических историях: чтобы всё и сразу, чтобы с человеком было хорошо делать всё — и смеяться, и обсуждать что-то скучное, которое, кстати, практически сразу перестаёт восприниматься таковым, и даже говорить о собственных сексуальных фантазиях — уж в чём в чём, а в этом Антон не любит признаваться даже сам себе, не то что делиться своими фетишами и склонностями с другим человеком. Но, наверное, стоит уже откинуть все эти мысли куда подальше и начать на полную наслаждаться моментом, не оставляя часть своего ресурса на бесполезные тревоги и переживания. Если даже это действительно сон или сказка, Антон в них кайфует настолько по-настоящему, что становится похуй на то, что это всё может быть нереальным — ему хорошо здесь и сейчас, так зачем что-то загадывать? Антон кайфует от запаха банных принадлежностей Арсения. Шампунь пахнет чем-то древесным и примесью цитруса, гель для душа же более сладкий, но всё же не приторный. Странно, что, как близко Антон ни был бы к Арсению, он никак не может вспомнить, что ощущал на нём даже отголоски этих ароматов. Но, может быть, запахи просто быстро выветриваются с кожи — это Антон не проверял, а такое вполне возможно. Только сейчас до Антона доходит, что они собираются спать в одной кровати. Почему-то это кажется намного интимнее всего, что уже произошло между ними. По сути, ничего страшного в том, чтобы переспать — в прямом смысле этого слова — так нет, но что-то внутри всё равно заставляет волноваться. Антону приходится себя одергивать, напоминая, что он решил жить здесь и сейчас, и при таком варианте у него вообще не должно быть никаких тревог, которые могут помешать прочувствовать момент на полную. И вообще, если жизнь дала такой шанс, то так надо. Всё происходит не зря и уж тем более не просто так, поэтому иногда надо просто расслабиться и довериться течению. — Как же ахуенно, — блаженно говорит Антон, выходя из ванны и надевая на себя халат. Чувство чистого тела, наверное, одно из самых любимых у Антона. Сразу же появляется какая-то внутренняя лёгкость, а усталость превращается в чувство приятного утомления, если это можно так назвать. Антон идёт сразу в спальню, потому что желание перейти в горизонтальное положение зашкаливает. Арсений находится там же — уже переодетый в домашний костюм, но при этом всё ещё выглядит слишком изящно для человека в пижаме. — Ого, быстро ты, — ухмыляется Арсений, — погоди, сейчас достану тебе постельное бельё для дивана. — Чего? — Антон переспрашивает, не понимая. — Бельё постельное, чтобы ты не спал на голом диване. Или ты застилать не умеешь? — Умею, но я думал, что… — Шучу же, — Арсений щёлкает Антона по носу, — а ты сразу веришь. Никакого дивана, только рядом со мной. Нет, если ты, конечно, хочешь на диване поспать, не имею никакого права тебя в этом порыве ограничивать. — Совершенно не планировал. — Я даже в этом не сомневаюсь. Тогда я в душ, скоро буду. Не шали без меня! — Арсений в шутку грозит пальцем. Антон стягивает с кровати покрывало, убирает его на комод и позволяет себе с разбегу плюхнуться в постель, зная, что матрас там точно не деревянный. Какой же кайф. Бельё чистое, чуть ли не хрустящее; в комнате свежо, но не холодно, как бывало у Антона в первом номере. Лежать не просто удобно, скорее идеально: матрас в меру мягкий, подушка, наоборот, тверже обычной, что Антон просто обожает. В такой кровати грех сразу же не заснуть, но нельзя — Антон хочет дождаться Арсения, потому что желание целоваться слишком велико, чтобы его получалось игнорировать. Антон прокручивает в голове их разговор о сексе и понимает, что ему это действительно интересно. Хочется попробовать чуть ли не прямо сейчас, потому что, если судить по словам Арсения, то их предпочтения противоположные — доминировать и подчиняться, оттого и комплементарные, то есть идеально подходящие друг другу. Не хочется очаровываться раньше времени — это чревато разочарованиями после, но всё же у Антона есть предчувствие, что их секс должен и правда получится крышесносным. Вообще весь день достоин того, чтобы вспоминать его перед сном. Утро, полное флирта и какого-то азарта; день, который теперь определённо занимает в памяти Антона отдельное место на полочке самых лучших моментов, потому что тот разговор на крыше открыл Шастуну Арсения совершенно с другой стороны — больше как обычного человека, а не владельца отеля, которым Антон привык его воспринимать; а после вечер, который начался глупыми играми со взбитыми сливками, а закончился ахуенным неожиданным минетом и последовавшим самым приятным оргазмом в жизни. Хочется каждый из этих моментов запомнить в деталях, и Антон действительно пытается воспроизвести весь день в мелочах, чтобы мозг записал каждую из них, но это оказывается слишком энергозатратным — Антон не замечает, как засыпает.

***

В состоянии дрёмы Антон чувствует, как прогибается матрас. Сознание, вроде как, немного проснулось, поэтому Антон начинает ворочаться в поисках Арсения — желание целоваться сменилось на нужду в объятиях. — Когда я говорил тебе не шалить, то не имел в виду, что нужно засыпать, — шёпотом говорит Арсений. Антон это слышит будто через вату, но разобрать слова у него всё же получается. — Так вышло. Это не я, оно само, — сонно бормочет Шастун. — Рассказывай мне тут ещё, соня. Давай, двигайся ближе. Антон со стороны, наверное, похож на слепого котёнка, который ищет тёплое тело мамы, потому что он тоже ищет, куда бы приткнуться, чтобы заснуть в объятиях. Как-то инстинктивно Антон забрасывает на Арсения ногу и устраивается головой на груди, будто сотни раз уже так засыпал. — Ты дурак, Арсений, — бубнит Антон, думая, что это звучит только у него в голове. — Почему? — тихое хихиканье. — У тебя всё хорошо с горячей водой, а ты моешься под ледяной. Будто сосульку обнимаю, — медленно и сонно говорит Антон. — Тебе кажется. Спи лучше.

***

Во рту пустыня. Антон уже заебался просыпать с этим чувством по утрам — в Воронеже такого никогда не было, а здесь практически каждый день. Конечно, это не такая и страшная проблема, просто до жути неприятное чувство во всех смыслах. Но сегодняшний день начинается хорошо с самого утра: на прикроватной тумбочке предусмотрительно стоит бутылка воды, к которой Антон жадно присасывается, чтобы сухость во рту наконец-то исчезла. После опустошения почти что половины бутылки Антон с облегчением падает обратно на кровать. Переворачивается, чтобы доспать ещё немножко, но теперь уже это точно не получится: Антон визжит и чуть ли не подпрыгивает, когда замечает, что на него смотрит проснувшийся Арсений. — Я такой страшный по утрам? — хрипло спрашивает Арсений. — Пиздец, — Антон пытается отдышаться, — я думал, что у меня сердце остановится. Я забыл, что я спал не один. — Разочарован увиденным? — Нисколько. — Звучит так, будто ты просто не хочешь меня обидеть. — Неправда. — Докажешь? — Арсений ведёт бровью. — Утренние эксцессы доказательством не являются, если что. И этот человек обвиняет периодически Антона в пошлости, да. Сам Шастун решает пойти ва-банк: двигается ближе, прямо к Арсению под бок, и тянется к его губам, надеясь, что это сойдёт за доказательство. Впервые за всё время их поцелуев Арсений позволяет Антону вести, причём всё получается так нежно, так медленно и отчасти даже лениво, что кажется, будто целуются два других человека, а не Антон с Арсением, которые, казалось, так делать даже и не умеют: у них всё всегда уходит в другую крайность — в неконтролируемую страсть или даже в грубость. Антон чувствует, как его запястье обхватывают, а потом тянут, намекая забраться наверх. На это Шастун лишь хмыкает, но предложение всё же принимает — от такого грех отказываться. Задницей Антон ощущает чужой стояк — всё же хорошо, что это происходит утром, — елозит на нём, провоцируя на что-то большее, чем просто ленивые поцелуи. Арсений отвечает на это, вскидывая бёдра вверх, имитируя тем самым фрикцию. Пиздец. Антон склоняется, вновь тянется к губам Арсения, которые для него уже становятся равными магниту, целует, пытаясь вести, но в этот раз ему не позволяют: за самодеятельность зубами цепляют нижнюю губу, сжимают, что невольно хочется то ли застонать, то ли запищать, а потом отпускают, начиная зализывать. Антону приходится выставить руки, чтобы на них опираться и не упасть на грудь Арсения прямо сейчас — рановато для такого, наверное. Хочется вдоволь насладиться поцелуями, именно их поцелуями — когда Арсений контролирует всё до малейшего движения, когда он сам задаёт скорость, а Антон с удовольствием ему в этом подчиняется, кайфуя от того, как же, блять, это ахуенно. Халат, в котором Антон заснул, слишком подходящая и неподходящая одновременно одежда для этой ситуации. Антон чувствует, как руки Арсения возятся с поясом, сначала ослабляя его, а потом и вовсе откидывая в силу ненужности. Халат всё ещё прикрывает тело Шастуна, но его снятие — дело нескольких движений руками. Но, вопреки ожиданиям Антона, Арсений не торопится стягивать с него одежду, лишь гладит вдоль рёбер, поднимается выше — к лопаткам, а после массирует плечи. Непривычная нежность прерывается неожиданно — одной рукой Арсений начинает перебирать кудри, а потом резко оттягивает их, заставляя Антона запрокинуть голову и дать Арсению полный доступ к его шее. Антон млеет, когда его шею вылизывают, целуют, дуют на мокрые дорожки, оставшиеся после, иногда прикусывают — сладко, абсолютно без боли, лишь с удовольствием. Всё с удовольствием. Просто пиздец с каким, на самом-то деле: Антону нравится, как его тянут за волосы. До одури хочется ощутить это же, но в другой позиции и испытывая удовольствие немного от более взрослых вещей. Но пока что они развлекаются как подростки, намереваясь завести друг друга, наверное, до возможного предела — той точки, когда захочется так, что сил терпеть этот петтинг не останется. Антон стонет, когда Арсений сильно всасывает кожу на шее. Немного больно, когда Арсений это же место кусает, не переставая всасывать, но похуй. — Моё, — говорит Арсений, отстранившись. — Никто и не претендует, — Антон хмыкает, смотря в захмелевшие от удовольствия глаза напротив. — Знаю. Арсений снова целует. Антон чувствует, как чужие руки блуждают по его телу, нарочито выгибается, когда ладони Арсения останавливаются на пояснице. Ожидания не оправдываются: Антон думал, что далее Арсений сожмёт его ягодицы, подводя Шастуна к точке невозврата, но всё идёт совершенно не так — бёдра обдаёт прохладой, и тогда уже Антон понимает, что Арсений поднимает полы его халата. Антон стонет прямо в поцелуй, когда чувствует на коже холодок — это Арсений гладит голые бёдра, а потом поднимается выше и сжимает ягодицу. Именно тогда у Антона и срывает последние тормоза, если они, конечно же, были; член начинает ныть от перевозбуждения, потому что хочется хоть чего-то просто неописуемо сильно, но Арсений всё медлит, ограничиваясь лишь поглаживаниями и поцелуями. А потом — пиздец. Антон вскрикивает от неожиданности, когда по заднице прилетает шлепок. Второй рукой Арсений вновь вплетается в кудри Шастуна и тянет его уже на себя, заставляя вернуться к поцелую, который сейчас перерастает в животный. Антон слышит рык, буквально губами чувствует, насколько Арсений доволен его реакцией. А ещё Шастун уверен, что, не будь они заняты поцелуем, Арсений точно бы усмехнулся — настолько это уже предсказуемо. — Так и будем как маленькие? — спрашивает Арсений, отстраняясь. — Из нас двоих медлишь тут ты, — Антон закусывает нижнюю губу, которая, кажется опухла от чужих укусов и долгих поцелуев, — уж точно не я. — Как тебе хочется? — Снизу. — Я не сомневался. — А я и не скрывал. — Ванная знаешь где. Жду. Слезать с чужих бёдер не хочется, но всё же нужно, чтобы полноценно продолжить действо. Тело будто полностью горит, особенно шея. От возбуждения сознание мутнеет, тем более, когда в мыслях ничего нет, кроме как представлений, что будет дальше. В ванной Антон неприлично долго для торопящегося человека пялится в зеркало, осматривая, какой пиздецовый засос ему оставил Арсений — метка тёмно-фиолетовая, виднеется контур зубов, и наверняка сходить это все будет долго. Антон, наверное, ебанутый на всю голову, но ему это нравится. Но пора прекращать тратить время на рассматривание засоса — это ещё успеется. Антон скидывает с себя халат и начинает настраивать воду.

***

Уже закончив, Антон слышит разговоры. Это не особо похоже на то, что Арс говорит с кем-то по телефону, потому что второй голос звучит слишком громко — так, будто он совсем рядом. Антон вспоминает, что ванная комната находится достаточно близко к входной двери, поэтому, наверное, так. Может, к Арсению пришёл по срочному вопросу кто-то из персонала? В итоге у Антона получается распознать голос, но лучше бы он и дальше оставался в неведении — перед сексом слушать Руслана, пусть и через дверь, совершенно не хочется. Устраивать показательное выступление и выходить из ванной комнаты только с одним полотенцем на бёдрах — идея, конечно, классная в теории, но Антон всё же уважает и Арсения, и себя, чтобы так не поступить. Слишком уж по-детски, а ему самому уже давно за двадцать. Подслушивать плохо. Но только в том случае, если это делается намеренно. А Антон просто слышит разговор Арсения и Руслана, честно пытается отвлечься на что-нибудь, чтобы их слова мозгом не обрабатывались, но не получается от слова совсем. Разговаривают, как понимает Антон, о чём-то обыденном — отельные дела, что-то насчёт проверок и документации, ничего интересного. И нет, Антон не ждёт какой-то интригующей информации, просто констатирует факт. А потом уже начинает часть диалога, к которой Антон, ко всему своему стыду, прислушивается: — Выглядишь хуёво, честно говоря. Будто не ешь нормально уже не первый месяц, — это голос Руслана. — Не хуже, чем обычно, — отвечает Арсений. — Нет. Ты и сам замечаешь, я уверен. Ты понимаешь, что это к добру не приведёт? — Без сопливых разберусь, Рус. И не такое было, переживу. — Пора прекращать сидеть на синтетике, но ты же упрямый. Правильное питание — залог нормального самочувствия, — усмешка. — Мы собираемся старой компанией завтра вечером. Адрес знаешь. Прислушайся хотя бы раз ко мне, чтобы случайно не впасть в анабиоз или не сдохнуть ненароком. — Повторяю: разберусь без сопливых. — Рога свои не сломай, упираясь в стену. Мне же потом тебя спасать, как ни крути. Предпочитаю не допускать того, что можно избежать. — Всё? Закончил с нотациями? Мне сейчас, если честно, вообще не до тебя. Так что удались самостоятельно, будь добр. — Ого, и чем ты таким занят? Антон как в самой дешёвой драме палит своё присутствие, случайно поскальзываясь на мокрой плитке ванной комнаты. — Предсказуемо, что ты не хочешь со мной это все обсуждать, — Руслан, кажется, специально говорит громче. — Но всё, что нужно, я уже сказал. Даже больше. Хорошего секса, Арс. И приятного аппетита. Арсений ничего на это не отвечает; слышится только звук закрывшейся двери. Причём такой, что замку точно не позавидуешь — Антон уверен, что там наверняка что-то повреждено. Может, конечно, Антон находится в некотором расфокусе от того, что ему сейчас косвенно рассказали, но не слышит, уходит Арсений обратно к себе или нет. Шастун же выходить из ванной не хочет абсолютно — здесь он ощущает себя сильно безопаснее, чем снаружи. Там, за дверью, придётся, наверное, что-то сказать о произошедшем, а этого делать совершенно не хочется. Делать вид, что ничего не было слышно, Антон тоже не сможет, потому что у него на лице написано, насколько он озадачен. Вот есть ли повод, чтобы таковым быть, — непонятно. Диалог совершенно обычный: не выяснилось, что Арсений серийный маньяк, да и ничего такого они с Русланом не обсуждали, но Антону легче от этого не становится. Всё равно в этом диалоге мозг за что-то зацепился, а Антону сейчас это терпеть, ожидая, когда же подсознание обработает информацию в нужном ключе и преподнесёт Антону всё, что называется, на блюдечке с голубой каёмочкой. А пока что в силах Антона только пытаться держать лицо и максимально не показывать собственную озадаченность. Выйти из ванной рано или поздно придётся. И лучше бы это сделать сейчас, пока Арсений не почувствовал, что что-то не так. Когда Антон заходит в комнату, Арсений почти при полном параде: стоит в идеально выглаженных брюках и застёгивает пуговицы на очередной белой рубашке. И это Антона как-то иррационально злит. Скрывать это он не пытается — а зачем? чтобы что? Не в его принципах свои чувства скрывать, даже если очень надо и если они вообще не к месту. На такую подставу с неожиданными сборами накладываются ещё и мысли о диалоге Арсения с Русланом, которые до сих пор не отпускают и даже не собираются. И Арсений не дурак. Антон видит, что его кислую мину он заметил, но никак на это не реагирует. Даже плевать на то, что Антон мог услышать их разговор, это сейчас вообще второстепенно. Минут двадцать назад они планировали потрахаться, а сейчас Арсений уже накидывает на себя пиджак, так и не сказав ни слова. — Прости, — Арсений подходит ближе к Антону, который ищет, куда вчера ночью кинул телефон, — дела срочные. — Ничего. Всё нормально, я понимаю. Ты же большой начальник, — Антон натягивает на лицо максимально искреннюю улыбку, — иди, это важнее. Звучит рационально, но для Антона совершенно не аргумент. — Какие у тебя планы на вечер? Не хочешь встретиться? — Не могу тебе ничего сказать, хочу посмотреть варианты квартир — не могу же я всё время жить в отеле, — и это чистая правда, Антон правда это планировал. — Можешь жить у меня сколько тебе будет угодно. Мне понравилось просыпаться рядом с тобой, — Арсений обнимает Антона со спины. — Слабоватый аргумент, чтобы становиться нахлебником. — Не стоит устраивать концерты, — голос Арсения становится жёстче, — я понимаю, что тебе не понравилось, что у нас всё сейчас обломалось, но это не по моей воле. — Никто ничего не устраивает. Мы, как ты говорил, не маленькие дети, поэтому оба понимаем, что такое случается. Всё нормально. — Я зайду за тобой ближе к вечеру. — Не особо похоже на вопрос, но ладно. Я постараюсь освободиться к этому времени, ничего не обещаю. Арсений выпускает Антона из объятий. Показательно, думает Шастун. Но и он сам не самый взрослый, если судить по всему сказанному, так что понимает такую реакцию. — Хорошего дня, Антон. Дверь можешь просто захлопнуть. — И тебе. Да, так и сделаю.

***

Антона не отпускает. Какой раз он уже прокручивает в голове диалог Арсения с Русланом, не понимая, что в этом разговоре так сильно ему не понравилось, а потом вспоминает, как увидел Арсения уже одетым. И да, конечно, Антон понимает, что для управляющего отелем сорваться по первому звоночку нормальное дело, но, учитывая контекст, это воспринимается как что-то обидное. Сил нет ни на что — даже на то, чтобы поставить севший телефон на зарядку. Хочется просто лежать и смотреть в потолок, погружаясь в глубины интроспекции и пытаясь понять, почему всё шло хорошо, а потом резко скатилось в какой-то пиздец. Может, на настроение Антона сильно повлиял услышанный голос Руслана — этот человек теперь ассоциируется с чем-то безмерно неприятным, и чувство брезгливости настигает Антона даже сейчас, стоит только об этой отвратительной личности вспомнить. Антон вообще не понимает, в какой момент Руслан стал появляться буквально везде: и в баре, и в ресторане, и даже в номере Арсения, когда они вот-вот собирались потрахаться. И каждый, сука, буквально каждый раз он портит собой всё, что было до этого, омрачая настроение. И как бы то ни было, выступление Антона в номере Арсения — инфантильная штука. У него отобрали конфетку, а он вместо того, чтобы спокойно воспринять новость о том, что эту сладость ему дадут не на завтрак, а, например, на ужин, решил показать своё недовольство во всей красе. Но даже понимание этого факта не ослабляет у Антона чувство какой-то обиды на Арсения за то, что тот даже не постучался и не предупредил о том, что всё отменяется, а просто молча начал собираться. Такое тоже не очень-то и классно. А ещё Антона напрягает фраза про то, что он может жить у Арсения. Сам-то он как бы и не против, но когда это прямым текстом предлагает человек, с которым вы ещё толком даже и не в отношениях, — такое немного — на деле сильно — смущает. Антон же прекрасно осознаёт, что сам не возражает, но факт того, что они, по сути, друг другу никто, но уже планируют жить вместе, напрягает. Это опять же к вопросу о скорости всего происходящего. В очередной раз Антону кажется, что всё идёт слишком быстро, пусть оно и воспринимается как надо. Слишком много страхов, которые, в теории, Антон должен переживать через месяц, а может, и больше, но их приходится переживать прямо сейчас. Антона раздражает его же рассуждение о том, что все должно развиваться по какому-то идеальному сценарию: сначала то, потом другое, а через ровно такой-то промежуток времени должно что-то произойти. Нет же идеального плана отношений, у всех всё индивидуально, но Антон — упрямый овен по знаку зодиака, и признавать то, что его собственные убеждения, откровенно говоря — бред, он может с трудом. А иногда и не может вовсе. Здесь же Антон и сам понимает, что надо бы эту установку из головы убирать, чтобы она жить не мешала. Это тяжело, это совершенно точно не произойдёт по щелчку пальцев, и стопроцентно придётся столкнуться с рядом трудностей на пути к решению этой проблемы, но от этого менее необходимым оно не становится. Наверное, это то самое выпадение из ресурсного состояния, потому что Антону невмоготу даже перевернуться на другой бок, чтобы солнце в глаза не светило. Слишком эти все рассуждения о насущном энергозатратны, что, кстати, для Антона немного неожиданное открытие. Казалось бы, что такого в том, чтобы подумать о чём-то? Но нет, нужно погрузиться в самые недра своего сознания, понять или хотя бы попытаться, что из чего растёт, потом информацию обработать и привести к общему знаменателю — после такого хочется только отключиться, чтобы мозг восстановился. И Антон позволяет себе дневной сон, пусть и ночью хорошо выспался.

***

Будит неистовый стук в дверь. Наверное, даже сильнее, чем когда пьяный Арсений ломился к нему в номер. Этот прямо-таки говорит о том, что ещё минута — и всё, дверь выбьют. И если уж вот это не фирменное оповещение о пожаре, то Антон уберёт у отеля звёздочку со своего будущего отзыва на букинге. Больше всего Антон ожидает увидеть в качестве нежданного гостя Арсения — это, разумеется, самое предсказуемое, что только может быть. Но по виду за окном ещё точно не вечер, поэтому вряд ли это Арсений. А других вариантов у Антона, в принципе, нет. Но кого Антон точно не ожидал увидеть, так это Диму, который будет всем своим видом олицетворять слово «гнев»: дышит прерывисто, весь красный и запыхавшийся, плюсом ещё и взгляд недобрый — в нём так и читается «беги». — Какого хуя, Шастун? — выпаливает Дима. — Я даже спрашивать боюсь, что ты здесь делаешь, — Антон делает шаг назад, опасаясь, что ему прилетит от друга за что-то, о чём он сам пока не знает. — Что я здесь делаю? Действительно, Антон, что же я, блять, здесь делаю? Пришёл, наверное, спросить, не завалялась ли у тебя в чемодане ещё одна банка солёных огурцов, потому что мы уже все съели. Именно для этого и я пришёл. — Не осталось, Поз. Хочешь, сами насолим сейчас? — Антон давит из себя смех, пытаясь перевести ситуацию в шутку. — Хочу тебе вдарить, честное слово, — Антон понимает по голосу, что Дима уже начинает успокаиваться. — А повод какой? — Весомый, блять. Не по пустяку же я унижался перед девушкой на ресепшене, моля её сказать мне, в каком ты номере. — Так скажи уже, что случилось. — Ты случился в моей жизни. Телефон вот зачем придумали? Чтобы ты в свою трубочку говорил «алло», а человек в свою тоже говорил «алло», и вы друг друга слышали. А получается так, что тебе телефон нужен точно не для этого, потому что я не могу до тебя дозвониться с позавчерашнего, сука, вечера. Как и мама твоя, — Дима заходит в номер Антона, — которая уже весь Воронеж на уши поставила. И часть Питера в лице меня. — Блять! — Антон бьёт себя по лбу. — Я напрочь забыл про телефон. Пиздец, всё хожу куда-нибудь, телефон даже не трогаю почти. — Классно, Антон. Ничего не скажешь. Ты развлекаешься, а мы переживаем. — Прости, прости, пожалуйста, — тараторит Антон, пока бегает по номеру в поисках зарядки. — Да нахуя мне твои прости? Матери лучше звони быстрее, она там вся на нервах. Антон еле-еле дожидается того момента, когда телефон зарядится хотя бы на один процент, и сразу же набирает первый контакт из избранных. Мама его отчитывает так, как никогда в детстве, но Антон понимает, что это действительно за дело, поэтому лишь слушает о том, что он хочет своими выкрутасами довести мать до гроба. Потом, конечно, они нормально обсуждают насущное, мило прощаются, но чувство вины за сложившуюся ситуацию не ослабевает ни на йоту. — Как ты здесь вообще спишь? — доносится со стороны кровати. — Я здесь уже не сплю, — говорит Антон, не подумав. — Ну, сегодня, точнее, не спал. — Во-первых, я не хочу даже знать, во-вторых, я надеюсь, что ты ночевал не у этого товарища. — Если я тебе отвечу, где я был, это нарушит твоё желание ничего не знать. Поэтому, — Антон хмыкает, — ничего не буду говорить. — Значит у него. Ну, пиздец. — Не драматизируй. Мы просто спали в одной кровати. Всё. — Ужасно. Я надеюсь, ты после него помылся? Хотя, — Дима показательно принюхивается, — нет, нихуя. — Плохой из тебя актёр. — Зато хороший друг, которому очень нужны новые кроссовки. Да, это намёк; нет, на завтра нельзя перенести. — Пиздец, — вздыхает Антон, — значит, буду одеваться. — Вот и молодец.

***

— Блять, я туда не пойду, — говорит Антон, стоит ему только приоткрыть дверь парадной. Обычно при таком ветре в Воронеже заботливое МЧС присылает сообщение о штормовом предупреждении, здесь же, почему-то, такого не происходит. Странно, что при достаточно нормальной температуре, которую Антону показал телефон, на улице всё ощущается как осенний дубак — Шастун уверен, что его выдержки не хватит дойти даже до выхода из двора, не то что до Галереи, пусть она и находится максимум в семи минутах ходьбы от отеля. — Когда я сюда бежал, ветер был меньше, — подмечает Дима, который тоже не особо горит желанием выходить на улицу. — Именно поэтому нужно смотреть не только на температуру, но и максимальную скорость ветра, — Антон узнаёт голос Арсения. Удивительно, что Арсений всегда возникает будто бы из ниоткуда, когда Антон и думать о нём забыл. Такое вот маленькое напоминание от судьбы: вот твой недопартнер, не забывай, что ты два часа назад загонялся по поводу и без из-за ваших отношений. — Прогнозу верить — себя не уважать, — парирует Антон. — А ещё неуважение к себе заключается в подборе одежды не по погоде, — снова эта усмешка. — Лучше бери пример со своего друга; вот он никогда не замерзнет. Антон смотрит на Диму, который Арсения прожигает взглядом. Тот, кстати, отвечает тем же. До сих пор непонятно, из-за чего у них такое отношение друг к другу, и то, что ни тот, ни другой не хотят рассказывать, какая между ними кошка пробежала, ситуацию лучше не делает, скорее наоборот — будь Антон в курсе, он бы, наверное, попытался что-то предпринять, а пока что у него получается только хлопать глазами, не понимая, как разрядить обстановку. — Терпеть не могу комариный писк, — говорит Дима, — не думал травить комаров в отеле? Помогло бы, наверное. — Не понимаю, о чём ты, — Арсений закатывает глаза. Антон, кстати, тоже не понимает, о каком писке речь. — Тебя-то не кусают здесь, Антон? — Дима переключается на него. — Да вроде нет, не припомню. — Это радует. Так мы пойдём? — Да, конечно. Арсений, я постараюсь вернуться не поздно. Если что, то не волнуйся. Хорошего вечера! — Антон вслед за Димой шагает в сторону выхода из отеля. — Стоять, — одёргивает Арсений. Антон сразу останавливается и поворачивается, не понимая, чего Арсений от него хочет. Но тот лишь снимает с себя пиджак и протягивает его Шастуну. — Надень, — Арсений настаивает, — поможет от ветра. — Спасибо. Правда, большое спасибо.

***

Конечно, пиджак Арсения не тёплая куртка с защитой от ветра, но всё же эффект от него есть. Это Антон понимает, смотря на Диму, который в одном свитшоте трясётся, как осиновый лист на ветру. Кроссовки ему они так и не выбрали, зато хорошо посидели и пообщались, совершенно потеряв счёт времени: часы показывают уже половину десятого, когда как из отеля они выдвинулись около четырёх, если даже не в районе трёх. Антон пытается отдышаться, зайдя в отель, — слишком уж быстро шёл, чтобы скорее скрыться от ветра. Конечно, он всё ещё укладывается в рамки вечера, как они с Арсением договаривались, но всё же совесть немного ест за то, что вместо встречи с семи часов будет в десять — если, конечно, будет. Антон мотает головой, избавляя себя от непонятно откуда взявшегося чувства вины, потому что они с Арсением не связаны никакими обязательствами, чтобы так загоняться из-за позднего возвращения в отель. К сожалению, за время отсутствия Антона его номер не переместился с третьего этажа хотя бы на второй, поэтому так или иначе всё равно придётся подниматься по этой высокой лестнице, которая Антону скоро будет сниться в кошмарах. А ещё ему в самых страшных снах будет видеться, как он вздрагивает от того, что в полумраке лестничных пролётов его окликают. — Добрый вечер, Антон, — слышится голос Арсения. — У меня слабое сердце, — вздыхает Шастун, — а ты так пугаешь. — Я стоял прямо у подоконника, не знаю, почему ты меня не увидел. — У меня привычка смотреть под ноги, когда я поднимаюсь по лестнице. Не хочется разбить себе нос, знаешь ли. — Всё ещё язвишь, — Арсений говорит это уже мягче, — мне жаль, что с утра так получилось. Я сам хотел, ты же чувствовал. Но так сложились обстоятельства. — Я же ещё утром сказал, что всё нормально, — отвечает Антон, выдавливая из себя напускное равнодушие, — честно. — Иди сюда, — Арсений разводит руки, приглашая в свои объятия. Антон удержаться от этого не может — соскучился. Привык уже, что день не проходит без их поцелуев и объятий, и такой перерыв ощущается достаточно сильно. Это нельзя назвать эмоциональными качелями, потому что обычно это выражение употребляется в негативном ключе, и их отношения напоминают Антону что-то такое, но исключительно в хорошем смысле: они заставляют чувствовать. Пусть и весь спектр эмоций, не обходя негативные, — наверное, это даже не так и плохо, потому что испытывать к человеку исключительно позитивные чувства — подозрительная и отчасти нездоровая хуйня, похожая на слепое обожание. А у них не так совершенно. Антон понимает и принимает, что Арсений далеко не подарок. И свои недостатки Антон совершенно скрывать не хочет — да, он может психовать и обижаться, огрызаться, если настроение испорчено, вести себя в некоторых моментах совсем не как сознательный взрослый, больше как недовольный ребёнок. Но куда лучше показать человеку себя со всех сторон, не только с положительных, чтобы понять, будет ли у вашего общения или даже отношений смысл. Это же нормально, если что-то может не устраивать в человеке, — все мы не без требований к гипотетическому партнёру или другу. Только стоит понимать, что о таком молчать нельзя — чревато не самыми хорошими последствиями. И всё же хорошо, что они с Арсением решили познакомить своих чертей друг с другом. Антону от этого много спокойнее: он себя и свой характер продемонстрировал, его, вроде как, приняли таким, поэтому можно не беспокоиться хотя бы за это. Но не значит, что можно себе позволять вольности, совершенно нет. Антон млеет от поглаживаний по голове. То, каким нежным порой бывает Арсений, словами описать трудно: не то чтобы он комфортит так, что все проблемы мигом забываются — Антон бы так и не хотел, если честно, скорее Арсений знает, как дозировать нежность, чтобы её не было слишком много и не к месту. И сейчас Антону нужно именно такое ненавязчивое проявление заботы — поглаживание по голове, объятия — не крепкие, что дышать трудно, а практически невесомые, просто показывающие, что он не один. — Я не хотел показаться навязчивым со своим утренним предложением, — говорит Арсений спустя несколько минут комфортной тишины. — Прости, если тебя это как-то задело. — Скорее оно меня вогнало в ступор. Тем более, уж извини, но я волей-неволей подслушал ваш утренний разговор с Русланом. И меня один его голос триггерит так, что настроению на весь день пиздец. Одно на другое наложилось, и поэтому я так в штыки всё воспринял, — Антон сам обвивает руками торс Арсения, прижимаясь к нему ближе. — Я понимаю. Всё хорошо, я сам на Руслана так реагирую, — Арсений смеётся, и Антон не может не начать делать то же самое. — А почему он вечно злой такой? У него недотрах? — Скорее уж у тебя, если ты все разговоры к этому сводишь. — Тебе напомнить, почему? — Я сам ещё не забыл, так что не стоит. И что мне предлагаешь сделать, чтобы загладить свою вину перед тобой? — Мне кажется, что ответ слишком предсказуемый: компенсировать. — Прямо здесь? — Заметь, это не я предложил. — Но ты на это согласился. — Не было такого! — Антон начинает смущаться. — Значит, не хочешь сейчас? — Неправда. — Так что, Антон, да или нет? — Да. Целоваться вот так, стоя на лестничной площадке, наслаждаясь друг другом и моментом — бесценно. Арсений снова цепляет зубами, рычит иногда, а Антон на каждый укус стонет, нарочито провоцируя. Вообще странная у Антона страсть к меткам — будь то засосы или следы от зубов, его это всё заводит просто пиздец как. А учитывая чувства, которые он испытывает к Арсению, то с каждого укуса хочется плавиться, потому что они совершенно не болезненные — приятные, достаточно близкие к границе перебора, но всё же её не переступающие. Как Арсений чувствует меру — загадка для Антона. Антон чувствует ладони Арсения под пиджаком. Они поглаживают рёбра, спускают ниже и сжимают талию. Касания жадные, и Антону это сильно нравится — черти внутри танцуют от осознания чувства собственной нужности и ахуенности. Мысль о том, что кто-то из постояльцев может пройти мимо, почему-то не сковывает и не заставляет всё прекратить, а наоборот — распаляет так, что не хочется останавливаться ни на секунду. Дежавю: Антон уверен, что уже был в этой ситуации — стоял с Арсением точно так же на лестничной клетке, думал о случайных мимо проходящих людях и возбуждался от этих мыслей. И лучше бы Антон не вспоминал, что следовало дальше. Но нет, жестокая память прямо сейчас вкидывает ему картинки из его фантазий, где он решил рискнуть и попробовать себя в чём-то новом — да, отсос на лестнице, когда кто угодно может случайно стать свидетелем сего действа, Антон ещё не пробовал — какое упущение, надо срочно компенсировать. Странно, что Антон решается на это трезвым. Пока что только у себя в голове, конечно, потому что для перехода к действиям у них обоих ещё не та кондиция. Всё-таки уже не мальчики-подростки, чтобы вставало от пяти минут поцелуев, пусть и таких крышесносных. Набравшись смелости, Антон позволяет себе забрать кончиками пальцев под пояс брюк Арсения, касаясь голой кожи в местах, до которых не дотягиваются полы рубашки. Антон губами чувствует чужую усмешку — теперь её ему даже слышать не надо, чтобы понять реакцию Арсения на происходящее. Пальцы Антона сдвигаются ближе к центру, играются с пряжкой ремня, дразня, но не переходя к более радикальным действиям. — Мне не нравятся твои провокации, — говорит Арсений, разорвав поцелуй. — Я боюсь не выдержать тебя такого. — И что предлагаешь сделать? — Антон позволяет себе облизать шею Арсения. — Предлагаю перестать тебе бояться. Арсений, блять, точно читает мысли. Другого объяснения, почему он сейчас сказал именно то, что нужно было услышать Антону, нет. Решиться на задуманное моментом не получается. Последним аргументом, чтобы попробовать, становится то, что живёт Антон, вообще-то, один раз, и вряд ли шанс испытать такое выпадет дважды. Поэтому Шастун мысленно просит вселенную дать ему возможность не облажаться и опускается на колени, смотря при этом глаза в глаза Арсению, который, кажется, ни капли не удивлён. Но всё же доволен происходящим — Антон читает это по его лицу. Антон не рискует сразу же приступать к делу — на такое пока что не хватает смелости, поэтому на пробу проводит языком по ткани брюк, очерчивая выпирающий член Арсения. Конечно, о полной эрекции речи совершенно не идёт, но всё же Антон гордится собой, когда чувствует, что возбуждение Арсения растёт. Он продолжает вылизывать ткань, так увлекается делом, что не замечает, как чужой член горячо ощущается через два слоя ткани. Именно в этот момент хочется струсить и стыдливо убежать с криками о том, что это всё от лукавого, но не позволяет рука на макушке, оттягивающая Антона за кудри и заставляющая запрокинуть голову. — Откуда в тебе это всё? — спрашивает Арсений, не скрывая ставшего заметно прерывистым дыхания. — Мне остановиться? — Антон хитро улыбается. — Ни в коем. Антон всё-таки решается перейти на новый уровень: недолго возится с ремнём и ширинкой Арсения, спускает его брюки вместе с бельём и не удерживается от красноречивого присвистывания. Весь страх, который был до этого момента касаемо любого их с Арсением взаимодействия, улетучивается за секунду, оставляя место только мыслям о том, как же, сука, сейчас хорошо — как внутри всё горит, как собственный член ноет от тесноты джинсов и требует внимания, как вся ситуация в принципе влияет на самого Антона. Перца добавляет собственный мозг, подкидывающий идеи из разряда «а что, если». Например, а что, если сейчас кто-то начнёт подниматься или спускаться и застанет всю эту сцену? Появляется стыд. Не тот, который идёт от совести и показывает, что так поступать не надо, а тот, который заставляет продолжать своё занятие пуще прежнего. Малый опыт не пугает, потому что совершенно нет сейчас чувства страха или сомнений в собственных действиях. Антон делает всё так, будто усиленно учился этому по учебниками всю прошлую ночь: инстинктивно обхватывает член Арсения ладонью, сжимает так, как чувствует, что правильно, а губами оставляет практически невесомые поцелуи на чувствительной головке, иногда проводя по ней языком и собирая выделившиеся капли прекама. — Я в шаге от того, чтобы натянуть тебя на свой член, — хрипит Арсений. — Просто предупреждаю. Антон усмехается — было, у кого научиться. Но всё же понимает намёк и берёт в рот головку. Хочется, до безумия хочется поиграться ещё, но не позволяет чужая ладонь на макушке, негласно контролирующая все движения Антона. — Щёки, — голос у Арсения непривычно низкий, — сильнее втяни щёки. Антон слушается беспрекословно. Он пытается задать темп самостоятельно, и ему это даже позволяют — самое подходящее слово для описания этой ситуации, но потом всё равно то оттягивают за кудри, то возвращают назад, меняя скорость и глубину. И так, оказывается, много комфортнее; особенно если себя отпустить и позволить Арсению контролировать весь процесс. Антон лишь двигает собственной рукой в том же темпе. Всё превращается в один сплошной пиздец, когда Антон слышит писк домофона от входной двери. Он уже пытается отстраниться, но ему не позволяют чисто физически — Арсений начинает толкаться сам навстречу теплоте рта Шастуна, всё ещё тянет его за волосы, насаживая. В какой-то момент Антон начинает паниковать, что его предположение о том, что их действительно могут застать за таким делом, воплощается в жизнь. Может, это уже галлюцинации, но Антону слышатся шаги — именно в этот момент он премного благодарен за то, какие же высокие в отеле лестницы. Арсений прекращает толкаться, ослабляет хватку на волосах Антона, но руку не убирает — давит, теперь уже много мягче. Ладонью Антон чувствует сокращения, а секундой позже — терпкий вкус во рту. Глотает почти что автоматически, даже не задумываясь над этим действием. Теперь уже точно не галлюцинация: шаги относительно близко, может, между первым и вторым этажом. Арсений сам справляется с брюками, а потом галантно подаёт Антону руку, помогая подняться с затёкших колен. — Вот, я и говорю: презабавная ситуация, — Арсений начинает говорить как ни в чём не бывало. — Не понимаю, как я мог так ошибиться с расчётами и не успеть, но я рад, что всё закончилось благополучно. — Да, это главное, согласен с вами, — отвечает Антон, надеясь, что его мозг сгенерировал не околесицу. Мимо проходит мужчина, которому, кажется, вообще всё равно, чем они занимаются. Может, продолжи они свои непотребства, он даже не обратил бы на них внимания. — Это был самый отвратительный диалог в моей жизни, — первым начинает смеяться Антон. — Я хотя бы пытался нас спасти, — Арсений присоединяется. — Ему было похуй, так что мог и не стараться. — Но всё же, — Арсений возвращает себе серьёзность, — повторю: ты пиздец. Я не знаю, что твои черти ещё могут продемонстрировать, и боюсь даже представить. — Боишься? Тогда мои черти отзывают своё приглашение провести совместный вечер. — Самый действенный способ избавиться от своего страха — посмотреть ему прямо в лицо, — парирует Арсений. — Так уж и быть. Но я это делаю только для удовлетворения своих чертей, а не потому, что ты быстро выкрутился из ситуации. Антон подмигивает и начинает подниматься к себе на третий этаж. Но Арсений и с места не двигается, лишь смотрит на Антона, как на последнего идиота. — Чего стоишь? — недоумённо спрашивает Шастун. — Не хочу заниматься сексом на твоей одноместной твёрдой кровати, — Арсений морщится. — Ага, я бы с удовольствием посмотрел в глаза человеку, который эти кровати закупал. В череде событий Антон и забыл, что у них есть куда более комфортабельное место для секса — большая и удобная кровать в апартаментах Арсения. По приходе в номер Антон сразу уходит в ванную — хочется расправиться со всем как можно быстрее, потому что если он в ближайшее время не получит свой оргазм, то за себя перестанет ручаться.

***

После душа холодно. Арсений перехватывает Антона, стоит ему только выйти из ванной комнаты. Так дико, наверное, они ещё не целовались — это можно описать только словом «неистово», потому что обоим хочется нормального секса слишком сильно, чтобы подавлять в себе это желание. Кровать кажется даже слишком мягкой — по ощущениям Антона, он в ней утопает. Арсений нависает сверху, снова впивается в его губы, параллельно пытаясь разобраться с пуговицами на собственной рубашке. Если с ней он расправляется быстро, то для того, чтобы избавиться от брюк, требуется больше времени. Да, счёт всё равно идёт на секунды или несколько десятков секунд, но Антону и это кажется вечностью, потому что член уже болезненно ноет от того, насколько ему нужно кончить как можно быстрее. Арсений поцелуями стекает ниже — сначала скользит губами по линии челюсти Антона, затем переходит на шею, ещё раз прикусывает оставленный утром засос, чертит языком линию от ямочки между ключицами по грудине вниз. Антону кажется, что он прохладу в комнате и холод тела Арсения компенсирует с лихвой. Может, конечно, такие ощущения появляются на контрасте — контакт кожи с кожей ощущается как столкновение двух стихий, не меньше. Краткий экскурс в физику: все мыслимые и немыслимые законы гласят о том, что при контакте горячего с холодным температуры рано или поздно придут к единой, но нихуя подобного, потому что Арсений нисколько не плавится — Антон уверен, что тот становится ещё более холодным. А сам Шастун сгорает. От холода, как бы иронично не звучало. Арсений сводит с ума одним своим видом — никаких одурманивающих интимных прикосновений и не надо. Антон на секунду боится представить, как они могут на него повлиять, что они могут заставить его сказать, но Арсений едва ощутимо царапает кожу живота зубами, и Антон сдаётся. Окончательно и бесповоротно, потому что тогда, когда впервые заговорил с Арсением, Антон сделал поворот не туда, оказался по собственной воле в этих бесконечных сетях — ещё и запутался посильнее, чтобы уж точно самостоятельно выбраться было практически невозможно. Только если при большом желании. А у Антона из больших желаний только почувствовать больше — касаний холодных, но будто знающих наизусть тело Антона пальцев, поцелуев не менее прохладными губами. Арсений сжимает задницу так, что останутся синяки — Антон уверен. Внутри всё настолько изнемогает от желания, что Шастун уже толком не замечает, как в кожу на заднице впиваются чужие короткие ногти. Арсения тоже ведёт, и Антон воспринимает это как комплимент. Самый приятный комплимент во всей ебаной жизни. Антон действительно случайно подаётся вперёд, когда Арсений начинает скользить губами, иногда царапая зубами, вверх по его телу — по срединной полосе едва просвечивающего пресса, по косточке грудины. Антон знает, какой он сам по себе нетерпеливый; знает и завидует Арсению, который может удержаться от того, чтобы не прервать прелюдию и не приступить к десерту прямо сейчас. Паутина, в которую попал Антон, — адская выдумка, потому что ему самому хочется, чтобы паук наконец подобрался поближе и попробовал его на вкус — во всех смыслах. Арсений доходит до ключиц, уже сильнее давя зубами на кожу. Остающиеся после него красные линии всё равно неглубокие, но в паре мест Антон всё-таки чувствует лёгкое жжение — может, там Арсений прикусил кожу сильнее. Секундами позже слышит усмешку, пытается понять, к чему это, но не успевает. Сперва на коже ощущается что-то влажное и более тёплое, чем любая (практически) часть тела Арсения, а затем Антон понимает, что может сказать практически с ювелирной точностью размер собственной ключицы — кожа, по которой Арсений провёл языком, горит, и жар ползёт по всему телу — и вверх, и вниз. Сильно ощущается на шее и рёбрах, а дальше в обоих направлениях уже слабее, но всё равно ахуительно приятно. Почему-то хочется склонить голову, продемонстрировать шею и свою доступность в целом, повесить на себя бантик со званием лучшего десерта на сегодняшний вечер, и Антон даже это, блять, делает. Остатки разумного в голове пытаются достучаться до всего иррационального, объяснить, что это и неправильно, и неприлично, и унизительно даже отчасти — совсем как описанные Фрейдом больные истерией. Антон эти все здравые мысли собирает в кучу и убирает в самый-самый долгий ящик — он обязательно к ним вернётся, но точно не в ближайшее время. Постепенно жар превращается в тепло, которое быстро исчезает. Антон хнычет, хочет ещё, потому что это реально нечто неописуемое — такого в его скудном сексуальном опыте ещё не было. Арсений нависает сверху, упирается по обе стороны от головы Антона, будто дразнит. Шастун позволяет себе вплести пальцы в тёмные волосы, потянуть Арсения на себя — и, как неожиданно, тот нисколько не сопротивляется. Антон чувствует, что рот Арсения в считанных милиметрах от его шеи. Пытается притянуть ещё ближе, но теперь уже он не даётся. Арсений ведёт носом по чувствительной коже, а Антон уже представляет, как его будет крыть во время их секса. Хотя такая прелюдия и так из Антона тянет все соки, и он даже боится, что его сил на дальнейшее банально не хватит. Непонятно, в какой момент Антон успел закусать собственные губы до крови. Понимает это только тогда, когда осознает, как на него смотрят. — Я уже говорил, — Арсений проводит большим пальцем по нижней губе Антона, собирая с них кровь, — что ты пиздец? — Два раза за сегодня, — говорит Антон, а потом только понимает, что с трудом узнаёт собственный голос. — Бог любит троицу, — и Арсений показательно облизывает свой палец. Это ужасно. Ужасно возбуждающе. Антон стонет, больше всего на свете желая перейти к самому сладкому. В ход идёт самый действенный способ: Шастун обвивает ногами торс Арсения и притягивает его к себе, надеясь, что это поможет. И да, срабатывает. Антон следит за тем, как Арсений открывает прикроватную тумбочку со своей стороны и ищет наощупь в ней резинки и смазку. Но там много всего, поэтому получается у Арсения это сделать не сразу. Любопытство берёт верх над Антоном, и он не стесняясь пялится на содержимое тумбочки, находя там слишком много интересных для себя вещей. — Не подглядывай, — Арсений резко закрывает ящик. — Хочу. — Рано. Обязательно, но сейчас рано. Арсений растягивает так, как у Антона никогда не получалось. Вообще к фингерингу Шастун всегда относился равнодушно, но здесь всё совершенно по-другому, потому что таких чувств от обычной растяжки Антон ещё не испытывал. Количество вещей, которые хочется попробовать с Арсением, возрастает в геометрической прогрессии, потому что всё, буквально всё, что он с Антоном делал, кажется не менее, чем пыткой удовольствием — невозможно делать всё так хорошо. Проникновение абсолютно безболезненное, нет даже дискомфорта, который, в принципе, привычное явление. Антон стонет от того, насколько же, блять, эти ощущения долгожданны. Голову сносит только от осознания, что это действительно происходит; удовольствие физическое — на втором плане после удовольствия ментального. Сейчас неистово хочется целоваться, но сколько Антон ни пытается Арсения притянуть к себе, тот не даётся. Но вместо обжигающих поцелуев у Антона есть взгляд потемневших глаз напротив, переворачивающий всё внутри так, что хочется расплавиться прямо на месте. Антон не стесняется и тянется к собственному члену, начиная дрочить в такт толчкам. Жалко соседей, которые будут слышать, какие звуки каждый толчок Арсения выбивает из Антона — это действительно громко. И продолжаться, наверное, будет долго. Это похоже на что-то нереальное. Антон кончает неприлично быстро. Но Арсений не даёт ему отойти от оргазма: совершенно не сбавляет темп, может, даже увеличивает амплитуду, заставляя Антона не стонать, нет — кричать. Оно всё слишком чувствительное внутри, а ощущения от этого — почти что болезненно яркие, такие, что хочется или прекратить это всё немедленно, потому что кажется, что через секунду мир просто схлопнется от переизбытка чувств, или наоборот — податься вперёд, показать, что можно сорвать с себя последние тормоза и не бояться. Когда сознание начинает плыть от перегрузки кайфом, Антон чувствует, как движения становятся медленнее. Мир перестаёт вращаться, картинка перед глазами снова становится чёткой, но тело всё ещё слишком отзывчивое, поэтому даже от слабых толчков мышцы сводит. — Моё, — Арсений склоняется ближе к Антону, утыкаясь тому носом в щёку, — только моё. Бесспорно: это лучший секс в жизни Антона Шастуна. И вряд ли что-то сможет сравниться с этим.