Печать вечности

Всё красное. Тёмно-серые стены отеля все в красных потёках, да так, что их изначального цвета не видно совсем. Складывается ощущение, что, кроме алого, в интерьере никогда и не было других цветов. На полу множество следов, но они не привычно чёрные или коричневые, а такие же красные, как и всё вокруг. В глазах начинает рябить, и ориентироваться в помещении становится практически невозможно. Единственное, что не сливается с одним сплошным кроваво-красным месивом — двери. Они по-прежнему нормальные, насколько это слово можно использовать в данной ситуации. Антон идёт прямо, только потому что не может остановиться — ноги не слушаются, сами шагают куда-то, будто заговорённые. Коридор не заканчивается. Антон не может повернуться ни в какую сторону — тело будто ему совершенно не подчиняется. Боковым зрением Антон успевает заметить, что на ручках практически каждой двери есть красные пятна в форме ладоней. Страха совершенно нет. Такое ощущение, что Антону просто запретили его испытывать. Теперь в голове у него только мысли о неизбежности и беспомощности, но никакого страха. Антон даже и не понимает, где он — у себя на этаже или на втором, где был номер Арсения, потому что всё, что он может различить сейчас — оттенки красного. Где-то он похож на запёкшуюся на ране кровь, в других же местах цвет настолько насыщенный, что его можно вставлять в учебники первой помощи для описаний артериальных кровотечений. Пахнет просто ужасно: смесью металла и сырости земли. Вместо света в конце туннеля есть только дверь в конце коридора. Но сейчас уже что угодно, лишь бы выбраться отсюда. Ад заканчивается, стоит Антону выйти на лестничную площадку. Теперь можно вздохнуть спокойно — больше нет кричащего красного везде, где он только может быть. Хорошо, что не было страха. Правда. Антон будто знал, что это все игры воображения, поэтому и не боялся ничего вовсе. Шастун узнаёт знакомый лестничный пролёт, который стал для них с Арсением символическим — слишком уж много здесь произошло важных, практически судьбоносных событий. Антона даже накрывает ностальгией. Он решает остановиться на несколько секунд, чтобы прочувствовать всю ту атмосферу, опирается на перила и практически сразу же отдёргивает руку, чувствуя, как кожу обжигает. Блять. Антон медленно переворачивает ладонь, теперь уже действительно испытывая страх по поводу того, что он может увидеть. Но на ладони нет ничего. После такого нужно перевести дыхание. Антон жмурится и мотает головой, надеясь, что это поможет. Но эффект оказывается совершенно противоположным: возвращается красная психоделика. На позолоченных перилах разводы — такие, будто испачканной ладонью вели вниз. И рука Антона предсказуемо оказывается красной. И снова — страха нет. Всё происходящее похоже на Сайлент Хилл с его различными периодами. Антон шагает вниз, сам того не желая; ноги снова его не слушаются. Прикасаться к двери, ведущей в коридор второго этажа, крайне мерзко, но приходится — опять же заставляет что-то внутри. Ресепшн точно такой же, каким его помнит Антон. С одним единственным изменением — всё, блять, красное. Опять. Такое ощущение, что вязкая алая жидкость скоро начнёт капать с потолка, потому что она везде, максимально везде, где это только возможно. Антон видит за стойкой девушку-администратора, которая пока что стоит к нему спиной. Хочется спросить, какого чёрта тут происходит, и Антон уже открывает рот, как девушка сама к нему поворачивается. Но лучше бы она этого не делала. Она слишком бледная для живого человека, с огромными тёмными подглазниками, синими губами и впалыми скулами — последний раз, когда Антон её видел, она выглядела совершенно не так. Девушка поднимает руку, чтобы, по всей видимости, помахать Антону в знак приветствия. Сам Шастун не может сказать, какой именно жест она показывает, потому что его взгляд целиком и полностью прикован к её запястью: из пореза кровь капает прямо на стойку, заливая и так полностью красную столешницу. — Чем я могу вам помочь? — спрашивает девушка так, будто всё нормально. Антон уже хочет выпалить всё, что его интересует, но не может. Просто язык не поворачивается. Зато на это действие теперь способна шея, поэтому Антон оборачивается, но ничего позади себя не видит — только слышит. Нечеловеческий рык.

***

Во рту пустыня. И в этот раз Антон решает всё-таки написать Диме — зря он, что ли, с врачом дружит уже столько лет? Конечно, то, что Дима из медицины ушёл давным-давно, Антона не интересует, потому что ему лишь бы услышать возможные причины такого неприятного состояния практически каждое утро. И единственный день, когда Антон не просыпался с Сахарой в ротовой полости — тот, в который он, собственно говоря, ночевал у Димы. И здесь в голове всплывает классика российской пропаганды в лице ведущего с федерального канала и его многозначительного «Совпадение? Не думаю». Наверное, это единственное высказывание, услышанное с новостей, с которым Антон согласен — слишком большое количество совпадений не бывает случайностью, это уже закономерность. Антон переворачивается на другой бок, трогает матрас рядом с собой в поисках тела, которое его ночью классно трахнуло, а потом было как большая игрушка для объятий во сне, но никого не находит. Открыв глаза, Антон в этом лишний раз убеждается: на кровати он один, как и в комнате, в принципе. Ситуация просто идеальная для того, чтобы пошутить про то, что его трахнули и бросили, но всё же Антон слышит шум где-то за пределами спальни и убеждается в том, что Арсений рядом. Дотянуться до телефона с первого раза не получается, и приходится пытаться ещё раз. Вторая попытка получается куда неудачнее первой, потому что гаджет падает с тумбочки на пол прямо углом, и Антон искренне надеется на то, что экран цел. Видимо, сегодня день должен пройти хорошо — ни царапин, ни трещин на дисплее. Часы показывают немногим больше половины девятого — слишком рано для нормальной скорости мыслительных процессов, особенно после того, как заснуть получилось ближе к двум ночи, если не позже. Но спать не хочется совершенно, что печалит. В комнате не находится ничего, что можно было бы накинуть на голое тело. Конечно, Антон не особо стесняется своей наготы, но всё же перспектива выйти к Арсению голым с самого утра немного смущает. Учитывая утренний стояк, видок у Антона более чем красноречивый. Антону стыдно рыться в гардеробной Арсения, но выхода особо нет. Удачным стечением обстоятельств Антон считает то, что домашняя одежда лежит на полках при входе, и, радуясь своему везению, Шастун достаёт первый попавшийся костюм и надевает его. Конечно, разница в росте заметна и здесь: рукава шелковой рубашки не доходят и до запястий, а брюки не прикрывают косточку голеностопа. Но это всё равно лучше, чем голым. — Всем соням доброе утро! — слышит Антон, стоит ему только выйти из спальни. Арсений сидит на диване в гостиной, читает, наверное, какие-то документы. Точнее будет сказать, что он читал, потому что сейчас Антон во всех красках чувствует, как на него пялятся. — Ещё даже девяти нет, — Антон показательно зевает, — а ты мне всё соня и соня. — Кто рано встаёт, — начинает Арсений, но не договаривает — Шастун его нагло перебивает. — Тому Антон не даёт. Все, остановимся на этом. Антон не прямо-таки сова совой, но всё же терпеть не может две вещи: первая — когда его называют соней, если на часах нет ещё даже одиннадцати; вторая — когда с ним пытаются разговаривать в первые минуты после пробуждения. Мозг спит, поэтому информацию обрабатывать в три раза сложнее, чем обычно, так ещё и если этот диалог начинается с претензий — как оно часто и бывает, — то степень раздражённости Антона возрастает. Не в геометрической прогрессии, конечно, пока только в арифметической, но всё же. Уже в ванной комнате Антон пытается вспомнить дыхательные упражнения для расслабления. Память на помощь не приходит, и Антон решает забить на это — через десять минут уже станет легче, и он станет способен на нормальные диалоги без вплетённой в них пассивной агрессии. Рядом с раковиной лежит новая зубная щётка. Антон немного не понимает, как на это реагировать: ему вроде бы и приятно от такого презента, но с другой стороны… Нет, всё же ему нравится такой утренний подарок. Чувства к Арсению меняются. Не то чтобы переходят из положительных в отрицательные или наоборот, нет — всё, что было, видоизменяется, перетекает со ступени чего-то мимолётного на следующую — уже куда более серьёзную. Антон всё ещё напоминает себе о том, что их знакомству немногим больше недели, но иногда ни сердцу, ни подсознанию не прикажешь, поэтому приходится кататься на волнах выброса всех гормонов и нейромедиаторов, отвечающих за счастье и всё позитивное, что Антон сейчас испытывает. Антон выходит из ванной и сразу же направляется в гостиную — ноги будто сами туда идут без подсказок от головного мозга. — Ты больше не злобный? — спрашивает Арсений, убирая с дивана бумаги и освобождая место рядом с собой. — Я и не был, — нет, иногда Арсений всё же подбешивает. Антон присаживается на подготовленное для него место, поджимает ноги, чтобы не простудиться от холодного пола — мама всегда заставляла надевать после душа тапки, но здесь нет даже ничего смутно на них похожего. — Значит, всё же немного злобный. Могу пошутить про то, что знаю, какое лечение тебе поможет, — Арсений подмигивает. — Нужно? — Могу напомнить, что происходит с теми, кто рано встаёт и издевается над другими людьми за то, что они спят дольше. — Когда мы познакомились, ты казался мне добрее, — Арсений двигается ближе и кладёт голову Антону на колени, — но таким ты мне нравишься даже больше. — И что, готов терпеть таких чертей? — Антон наклоняется так, что лицо Арсения оказывается в нескольких сантиметрах от его собственного. — Только если ты примешь моих. — Звучит противно романтично. — Как есть. — Но всё же да. — И от меня тоже да. Антон в любой другой ситуации переспросил бы, что к чему здесь и на что они вообще только что согласились — может, вообще на разные вещи сказали «да», кто их знает? Но сейчас он почему-то чувствует, что они оба прекрасно понимают, что каждый из них имел в виду. И целоваться даже не хочется, потому что максимальная близость вовсе не в поцелуях, а вот в таких моментах, когда до соприкосновения носами остаётся немногим больше нескольких сантиметров, которые и так постепенно тают. Немного странно понимать, что сейчас они с Арсением пара. Вот такая же, какие десятками, если не сотнями бродят по Невскому и до тошноты нежно держатся за ручки. Это, наверное, вообще не про них: здесь от милоты только отголоски, и то слабые; с самого знакомства с Арсением всё идет не так, как у нормальных людей — с недомолвками, криками от переизбытка чувств, с волнениями и пиздец каким шквалом положительных эмоций. И Антон безмерно рад тому, что это всё по-настоящему, а не так, как в фильмах. Он может не строить из себя самого осознанного человека, может показать все свои не самые здоровые реакции и не бояться того, что от его проявлений реального поведения красивая картинка превратится в одну сплошную мешанину противного грязно-коричневого цвета. Такой прекрасный во всех отношениях момент прерывается наипротивнейшей трелью телефона. — Как всегда вовремя, — вздыхает Арсений. — Если хочешь, могу ответить и послать их нахуй, — Антон смеётся с собственного предложения. — Как тебе идея? — Знаешь, я был бы до ужаса благодарен, если бы ты просто ответил на звонок. Я с самого утра на телефоне, устал. — Хорошо. Антону приходится встать с дивана и пройти на противоположный конец гостиной — к комоду, где стоит стационарный телефон. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, прачечная беспокоит! — сразу начинает тараторить женщина на другом конце провода. — Я с вашей рубашкой все нервы себе посадила — и так с ней, и эдак, а всё равно не отстирывается. Постельное из номеров на раз отстирываю, а здесь вообще не даётся пятно до конца. Вы мне скажите: оно какой природы? Кровь? Антон ловит некоторый ступор — какая кровь? какая рубашка? какие пятна? — И вам доброе утро. Арсений Сергеевич ответить не может, — импровизирует Антон, — так что придётся мне — его ассистенту — выкручиваться. Подскажите, пожалуйста, когда рубашка была сдана? — Ой, милок, дня два назад твой начальник мне её вечером принёс. Белая такая, пятно на животе красное. Припоминаешь? — Да, конечно. Это пятна от вина. Надеюсь, вам это поможет! — Антону бы действительно работать каким-нибудь пиздаболом по телефону, хорошо у него это получается. — Странно, не похоже на вино-то. Но ладно, спасибо! Дальше Антон слышит только гудки. Ощущения от разговора крайне смутные. Если это та рубашка, в которой он был на балу, то там действительно вино. Почему у этой женщины природа пятна вызвала такие вопросы — крайне непонятное. — Кто звонил? — интересуется Арсений. — Кто-то из прачечной по поводу рубашки. Антон видит, как Арсений хмурится. — Что сказали? — Спросили про пятно на рубашке. Ну, какой оно природы. Если я правильно понял, это та рубашка, которую испортил Руслан? — Нет, не та. Твою я выбросил, а потом… Мы с Русланом конфликт замяли, поднапились, а потом о нём вспомнили. В общем, вернулись в детство к разбитым носам. Нет поводов для волнения, — Арсений говорит об этом расслабленно. — Получается, я обманул добрейшей души женщину из прачечной? — Антон смеётся. — Получается так, — Арсений поднимается с дивана и направляется к комоду. И к Шастуну, который на него опирается. — А мне понравилось, как ты играл моего ассистента, — говорит Арсений, прижимаясь вплотную к Антону. — Не хочешь подработать? — И что будет входить в мои обязанности? — Обязанность будет одна, — Арсений смотрит Антону глаза в глаза, — подчиняться мне. — Где поставить свою подпись? — спрашивает Антон, усмехаясь. — Закрепим договор устно. Антон сначала думает про слова, а потом и не думает вовсе — только поспевает за Арсением, который слишком энергично целуется для девяти утра. Жадно, мокро, и невольно хочется подметить, что вчера Арсений был куда менее активным даже во время секса. Но это и понятно: после такого недвусмысленного диалога Антон тоже сходит с ума. — Подпрыгивай, — Арсений сжимает руками бёдра Антона, намекая. Комод такой высоты, что разница в росте практически не ощущается — губы Антона на одном уровне с губами Арсения, и целоваться крайне удобно, потому что не нужно ни сутулиться, ни задирать голову. Антон чувствует уже привычные поглаживания по бокам, потом эти касания спускаются ниже — ладони Арсения лежат на выступающих тазовых косточках. Антон чувствует какое-то движение, но не понимает, что происходит. Уже позже, когда Арсений отстраняется, Антон смотрит вниз и видит, что у него в руках тёмный шнурок. Вот это действительно ловкость рук и никакого мошенничества, потому что Арсений совершенно незаметно для Антона вытащил этот шнурок из домашних брюк. — Руки за спину, Антон, — шепчет Арсений. Казалось бы, шнурок — крайне непрочная вещь, но Арсений фиксирует им запястья Антона так, что тот понимает, что даже при больших усилиях не сможет вырваться из импровизированных оков. На секунду накрывает паника от собственной беспомощности — пусть и не полностью, но сейчас Антона лишают контроля над его же телом. Плюс, как ни крути, это его первый опыт… такого, поэтому реакция на это незначительное ограничение у него достаточно бурная. — Как ты? — Арсений начинает поглаживать ему спину, успокаивая. — Немного кроет, — честно признаётся Антон. — Молодец, что не приукрашиваешь. Просто умница, — Шастун морщится, когда Арсений кусает его за кончик носа. — Заведём за правило: я делаю, интересуюсь, как ты, и ориентируюсь на твой честный ответ. Устраивает? — А если что-то пойдёт не так? — Во-первых, не пойдёт, во-вторых — останавливаешь меня в любой момент. Понял? — Понял. — Быстро учишься. Антон стонет, когда Арсений оттягивает его кудри, заставляя запрокинуть голову, и прикусывает место вчерашнего засоса. Кожа там всё ещё чувствительная, даже ноет при нажатии, но всё же то, что делает Арсений — приятно, а не больно. Места без следов и меток Арсений слегка цепляет зубами, а после сразу зацеловывает. Рядом с ним у Антона всё тело превращается в одну сплошную эрогенную зону, а что будет, если Арсений когда-нибудь доберётся до действительно чувствительных местечек — щиколоток, например, которые по степени отзывчивости на прикосновения стоят сразу после шеи, — Антон даже и представлять боится, потому что тогда сердце, наверное, не выдержит. Арсений будто специально не целует. Скользит губами везде, где только можно — по щекам, по линии челюсти, по кадыку и спускается даже к ключицам, но не целует, хотя Антон изнемогает от желания почувствовать это снова. Совсем становится невтерпёж, когда Арсений отстраняется, осматривает Антона таким взглядом, что ему хочется то ли спрятаться, то ли наоборот показательно застонать и раздвинуть ноги шире, даже не намекая, а прямым текстом призывая к действиям. Антон заворожённо смотрит на то, как Арсений ослабляет свой галстук. Такими темпами не грех и поймать фетиш на руки, потому что у Арсения они ахуенно красивые — аккуратные ногти, выступающие венки. Арсений снимает галстук через голову и накидывает его на Антона — тот, признаться честно, не понимает, зачем. Пока что не понимает. — Сиди смирно, — Арсений подмигивает, — и жди. Скоро буду. В одиночестве Антон больше не может не обращать внимания на собственный стояк. Вообще в присутствии Арсения возбуждение не то чтобы ощущается слабее, скорее просто иначе; здесь же Антон вскидывает бёдра в попытках как-то облегчить свою участь. — Сказал же сидеть смирно, — раздаётся голос Арсения, — а ты дёргаешься. Ну-ка прекрати. — Легко сказать, — Антон ехидничает. — Прекрати. И не паясничай. Арсений вновь располагается меж ног Антона и ставит на комод флакон — здесь и пояснять не надо, какой и зачем. Сдержать стон, когда Арсений начинает стягивать с него штаны, у Антона не получается. Это дарит хоть какое-то облегчение. Но лучше бы Антон оставался в штанах: то, что начинается дальше, куда большая пытка, чем было до. Арсений щелкает флаконом и щедро выдавливает смазку прямо на член Антона. Жидкость прохладная, стекает до самых яиц, заставляя вздрогнуть от неожиданных ощущений. — А теперь, — Арсений отставляет флакон подальше, поправляет собственный галстук на шее Антона так, чтобы он сидел плотнее необходимого, а после тянет за конец, — смотри вниз. И доверяй мне. Антон похрипывает от неожиданности. Но паникой, как было с руками, не накрывает. Дышать тяжелее обычного, но всё в пределах разумного. И Антон доверяет — знает, что каким-то образом Арсений его чувствует, поэтому не переборщит. Скорее Антон предпочёл бы, чтобы ему завязали глаза, потому что наблюдать, как собственный член уже темнее обычного от чрезмерно долгого возбуждения, — слишком сложно. Но не смотреть вниз не получается. К чёрту, Антон действительно пытался запрокинуть голову назад и глядеть в потолок, лишь бы не туда, где чужая (и очень красивая, кстати) рука дрочит ему так, что искры перед глазами, но не получилось. И всё потому, что Арсений тянет галстук на себя, контролируя, чтобы Антон подчинялся и смотрел, как ему и было сказано. Странно признавать, но Антон ни разу в жизни не получал такого удовольствия от дрочки, как сейчас. По сути, он должен знать собственное тело наизусть, знать, где нажать и как надавить, но нет, — каждая его мастурбация была чем-то обыденным и неинтересным, направленным на банальное удовлетворение потребностей. Но сейчас по-другому. В животе крутит от того, что накатывающий оргазм каждый раз пресекают. Терпеть это трудно, но в то же время ощущения от такой практики запредельные: кажется, что всё тело сверхчувствительное и вот-вот загорится. Всё ощущается намного ярче. Это даже можно описать словом «запредельно». Антон не властен над своими ощущениями: они просто бьют по всем нервным окончаниям, не спрашивая. Когда кажется, что предел уже достигнут, умелые руки прекращают движения, заставляя Антона чувствовать нечто похожее на неудовлетворение — тело уже настроилось запускать фейерверки, искры от которых побегут по сосудам до самых кончиков пальцев. Прекратить эту пытку тоже не получается. Стоит ему начать вырываться, когда удовольствие становится мазохистически мучительным, как движения на его члене становятся обманчиво нежными — профессионализм этих рук неоспорим. Это не похоже ни на что. Даже на фейерверк — скорее, на оглушающие взрывы от динамита. Галстук на шее затягивается ещё сильнее; так, что, кажется, вот-вот будет перебор. От этого ощущения усиливаются стократ. На несколько секунд все звуки в комнате становятся слышны будто через воду; все мышцы сковывает до предела, потом спазмирует несколько раз и после окончательно отпускает. Арсений вытирает грязную руку о штаны Антона — всё равно стирать. — Пиздец, — первое, что может сказать Антон, когда к нему возвращаются силы. — Как невежливо, даже не поблагодарил, — Арсений снова тянет за галстук и кусает Антона за припухшую нижнюю губу — видимо, символическое наказание. — За такие пытки не благодарят. — А за оргазм? — Спасибо, Арсений. Ставлю тебе сегодня семёрочку из десяти, — как Антону хватает сил язвить — непонятно. — Всего лишь? — Нет предела совершенству. — Ты вьёшь из меня верёвки: позволяешь себе такие вольности, а я тебя даже одёрнуть нормально за такое не могу. — Тема верёвок не раскрыта. — Молчи уже, — Арсений ослабляет галстук, — рано. Будет тебе всё, только постепенно. Антон с удовольствием разминает затёкшие после связывания запястья. Начинать утро с оргазма, конечно, вообще не входило в его планы, но всё же это достаточно хороший старт на день. Если ещё и вечером что обломится, то велик шанс подсесть на эту иглу обилия секса в жизни. Тем более, Антона съедает любопытство: слишком сильно хочется попробовать всякие штуки Арсения вместе с ним самим. — Я ужасно голодный, — говорит Антон, одевшись. — Тогда надо идти и завтракать. Что мешает? — Арсений возвращается за свои бумаги, будто не он только что издевался над Шастуном. — Липкий живот и отсутствие одежды. — Ванная знаешь где, гардеробная — тоже. Тем более, — Арсений усмехается, — ты там сегодня уже порылся. — Это была вынужденная мера. — Не осуждаю. — Но лучше бы ты сходил в мой номер за одеждой. Мне действительно неудобно ходить во всём твоём уже какой день подряд. — Я же говорил, что меня это не напрягает и даже нравится. Так в чём проблема? — Не знаю, я тоже тебе много что говорил. Я надену сейчас твоё — у меня выбора нет, если тебе лень подниматься, — но после завтрака переоденусь в своё. Антон не дожидается ответа Арсения — ещё чуть-чуть, и Шастун сорвётся на грубость. Уже второй раз за утро хочется спиздануть что-нибудь едкое. И это Антону не особо нравится, потому что факт того, что первый день их отношений начинается с язвительности в адрес друг друга, совершенно не радует. Конечно, это не такие и серьёзные сцепки, чтобы из-за них переживать. Но осадок они оставляют неплохой такой, поэтому не думать о них не получается даже под струями горячей воды, которая имеет свойство избавлять голову от всех лишних мыслей, а тело — от зажимов. Живот урчит так, что слышно даже в душе, и Антон старается закончить с водными процедурами как можно быстрее, чтобы не словить приступ гастрита от долгого голода. Завернувшись в свой — как странно это звучит, учитывая, что он даже не в своём номере, — халат, Антон выходит из ванной с более-менее нормальным настроением. Желание плеваться желчью поумерилось, что не может не радовать. — Я подобрал тут тебе, — Арсений встречает Антона прямо у двери. — Ты голодный, так что это сэкономит время. — Спасибо, — говорит Антон совершенно искренне и возвращается в ванную. На сушку волос уходит сравнительно мало времени, и Антон позволяет себе позаимствовать у Арсения немного геля для укладки. Получается, кстати, неплохо. Арсений, кажется, понял, что Антону не очень по душе официальный стиль, поэтому выбрал ему сегодня серые джинсы и однотонный чёрный свитшот — вообще удивительно, что у него есть такие вещи в гардеробе. Но Антону нравится, как это на нём выглядит. Настроение из нормального перетекает в хорошее, ого. Из неприятного остаётся только неумолимое чувство голода, но и оно скоро исчезнет. Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. И у Антона это происходит совершенно неожиданно: он поскальзывается на выходе из ванной комнаты, проклиная себя за то, что нихуя не вытер нормально ноги после душа. Антон летит будто в замедленной съёмке: вот он машет руками из стороны в сторону, пытаясь удержать равновесие, вот он случайно задевает вазочку на декоративной стойке, и всё добро начинает из неё высыпаться. Приземлятся Антон больно — вроде задницу отъел себе неплохую, а всё равно падать твёрдо. — Пиздец, — кряхтит Антон. — Согласен. Как ты? — Арсений подаёт руку, но потом почему-то её убирает. Антон боковым зрением видит, как Арсений присаживается на корточки рядом и начинает подбирать камушки, выспавшиеся из вазы. И это добивает. — Спасибо, что подал руку, Арсений. Спасибо, что поинтересовался, как я, — Антон сам кое-как поднимается. Конечно, говорит он это всё в шутку, но всё же не без обиды в голосе. — Подожди, пожалуйста, я быстро всё тут приберу, и мы обсудим это, — Арсений, кажется, начинает пересчитывать ебучие камушки. — Я голодный. Ты можешь это закончить после завтрака, пожалуйста? — Не могу. — У тебя обсессивно-компульсивное? — Нет. Просто ступай на завтрак, я догоню тебя. — Ладно. Антон медленно закипает. Надевает обувь, вспоминает, что телефон по-прежнему в спальне, и прямо в ботинках идёт за ним, наплевав на то, что подошвы не самые чистые. Дверью, конечно, не хлопает, но очень хочется это сделать, чтобы показать, что всё происходящее его задело. Всё-таки реакция реакцией, а Антон не ребёнок, чтобы устраивать концерты. Холерик — да, но иногда даже это не оправдывает перебор. — Извини, что натоптал, — Антон совершенно не хочет заканчивать разговор на негативе. — Тебе заказать что-нибудь? — Нет, спасибо. Я сам. — Как знаешь тогда. Может, часть завтрака, проведённая в одиночестве, поможет Антону успокоиться. Но все же то, что какой раз за утро приходится приходить обратно в спокойное состояние, напрягает.

***

Удивительно, но в ресторане аншлаг. Антон едва находит свободный столик на двоих. Благо, что официант подходит быстро, да и время ожидания заказа в принципе не особо большое. Пока есть возможность, Антон заходит во все свои соцсети, отвечая на накопившиеся сообщения: Дима спрашивает, будет ли у Антона возможность встретиться на днях, Макар снова приглашает в клуб, а мама просит позвонить, как появится свободная минутка. — Ох, негде приземлиться! — звучит незнакомый женский голос где-то рядом. — Будьте добры, американо! Где-то оказывается вторым местом за столиком Антона. Утро продолжает удивлять. — Извините, но здесь занято, — как можно вежливее говорит Антон. — Молодой человек, прошу меня простить, но я умру, если не выпью сейчас свой утренний кофе, — девушка складывает ладони в молитвенном жесте. — Я только дождусь и сразу же уйду. Вы же не против? Странно, что при всей мягкости её интонации последняя фраза звучит достаточно жёстко. И Антону это всё не особо нравится. — Если честно, то против, — уж что-что, а отстаивать свои личные границы Антон умеет. — Точно? — недоумённо уточняет девушка. — Определённо. Но раз вы уже заказали, то выбора, по сути, у меня не остаётся. Только предупреждаю: если придёт мой компаньон, для которого это место и отведено, вам придётся уйти. И когда, блять, в Антона вселился Арсений с его извечной вежливостью? — И на том спасибо, — недовольство так и скользит в женском голосе. — Всегда пожалуйста. Антон еле дожидается, когда ему принесут завтрак. И не только из-за голода, а ещё и из-за того, что молчать наедине с незнакомым человеком не особо комфортно. В принципе такое вынужденное соседство Антону не нравится, и неимоверно радует, что это ненадолго. — А вы интересный молодой человек, — девушка будто воркует: видно, что у неё глаза полны энтузиазма. — Это комплимент? — ухмыляется Антон. — Возможно. Как я могу к вам обращаться? — Антон. — Приятно познакомиться. Меня зовут Ирина. — Буду знать. Вести беседу с Ириной не хочется. Во-первых, знакомство с самого начала пошло наперекосяк, во-вторых, после того, как с самого утра Антона доводило буквально всё, что возможно, разговаривать желания нет совсем. Не только с Ириной, с кем угодно — нужно взять перерыв от социальной активности, чтобы всё пришло в норму. — Что ж, видимо, я достаточно сильно подпортила вам настроение, — говорит Ирина. — Могу я как-нибудь загладить свою вину? — Я бы пошутил, но это будет слишком невежливо по отношению к девушке. — Если шутка невежлива, то она такая по отношению ко всем. Не стоит выделять женщин. — Интересный аргумент, — Антон хмыкает, понимая, что на его колкость ответили такой же колкостью. Если разговор продолжится, то он обещает быть забавным. — Главное, что действенный. Так что насчёт моего предложения? — Не актуально, если честно. В том смысле, что ничего не надо заглаживать, всё нормально. — По вам так и не скажешь. — По мне многого не скажешь, — говорит Антон, мысленно хваля себя за то, как же красиво прозвучала эта фраза. — Весьма… оригинальный ответ. А вы, Антон, интересный собеседник. Нескучный так точно. — Это комплимент? — Антон хихикает, когда вспоминает, что он это уже спрашивал. — Возможно, — теперь уже смеётся и Ирина. Напряжение спадает, что не может не радовать. Общаться с девушкой получается легко: если в самом начале Антону ей не хотелось и слова говорить из-за первого не самого хорошего впечатления, то сейчас диалог идёт действительно приятно — темы обсуждаются интересные, но в то же время не такие серьёзные, чтобы напрягать мозг. Антон в процессе беседы расслабляется. Конечно, он до сих пор ждёт Арсения, который уже неприлично долго задерживается, но в какой-то момент думает, что ему хочется подольше поговорить с Ириной, потому что в его жизни давно не было таких простых, но в то же время завлекающих разговоров, которые совершенно не хочется прерывать. Может, у Антона такая манера общения с женщинами, но в какие-то моменты Ирина не скрывает своего смущения после слов Шастуна. Да, Антон действительно может быть щедр на комплименты, но вследствие собственной ориентации он говорит их от чистого сердца, констатируя тем самым какой-то факт — красоту чужих волос, например. Но сейчас, кажется, получается так, что Ирина его слова воспринимает как заигрывания или — не приведи господи — подкаты. — Антон, боже, я давно так не смущалась, — хихикает Ирина. — И где таких мужчин только создают? Шастун хочет ответить, но замечает, как к их столу подходит Арсений. Внешне, разумеется, невозмутимый, но за короткий срок их знакомства Антон уж успел научиться различать проскальзывающее в поведении Арсения раздражение. — Доброе утро, Ирина, — Антон замечает, как Арсений морщится — пусть это и практически незаметно. — Какими судьбами? — И тебе не хворать, Арсений. Могу ответить тебе, что просто забежала на кофе. Или же другой вариант: жду кое-кого, кто остановился здесь у тебя. Тебе какой вариант больше нравится? — Оба не очень. — Жаль. Я старалась. — Как всегда это не заметно. — Что ж, — Ирина поднимается со своего места, поправляет юбку и подхватывает со спинки стула плащ, — спасибо за компанию, Антон. Надеюсь, ещё встретимся. Хорошего дня. — И вам, — отвечает Антон. Арсений и Ирина не прощаются друг с другом. И Антону кажется, что напряжение можно потрогать — настолько сильно оно ощущается. — Ты будешь завтракать? — спрашивает Антон в надежде разрядить обстановку. — Нет. Я не голоден, — Арсений прокашливается. — Антон, мы можем с тобой поговорить? — А какой повод? — Я не хочу это обсуждать здесь. Давай, пожалуйста, поднимемся обратно. — Ладно, я всё равно уже доел. Может, они обговорят то, что всё утро меж ними какая-то гнетущая неопределённость. Антон и правда устал пререкаться за те несколько часов, прошедших с его пробуждения. Это выматывает, и оттого всякие мелочи начинают раздражать ещё сильнее — хотя, казалось бы, предел уже достигнут. Есть предчувствие, что из разговора ничего путного не выйдет. Антон не особо верит во всякие предсказания судьбы, поэтому опирается на банальную логику: Арсений поднимается по лестнице, тяжело шагая, сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Конечно, Антон не лучше — видит то, как напряжён Арсений, понимает, что и самому надо бы подуспокоиться, чтобы разговор не перерос в скандал, но он этого упрямо не делает. Арсений галантно открывает дверь, пропуская Антона в номер. После громкого хлопка двери Антон понимает, насколько сейчас будет нелегко. — Что это было? — прямо спрашивает Арсений. — Я не понимаю, о чём ты, — это действительно так: Антон понятия не имеет, что конкретно Арсению пришлось не по душе. — О том, как ты с ней флиртовал, наверное. А есть ещё поводы? Можешь поведать, я не против. — Флиртовал? Серьёзно? — А на что это было, по-твоему, похоже? — Просто, блять, разговор! — Не выражайся. — А не слишком ли много контроля, м, Арсений? Не выражайся, не ругайся, не общайся ни с кем, потому что кое у кого хрупкое эго, постоянно будь рядом, не носи свою одежду. Блять, я заебался, что с тобой вообще происходит? Что за обострение паранойи? — сдержаться у Антона не получается, сколько бы он себя мысленно ни умолял. — Прости, если для тебя просьба не ругаться матом, как последний сапожник, — излишнее проявление контроля, — Арсений тоже повышает голос — впервые, после того случая на лестнице. — Есть разница между просьбой и почти что приказом. Я не твоя собственность, Арсений, чтобы ты мне указывал, что и как делать. — Я и не собирался. Скорее уж у тебя паранойя, если ты везде видишь контроль и ограничение твоей свободы. — У меня никакой паранойи не было и нет. Я смотрю объективно, — Антон начинает активно жестикулировать, — и вижу, что ты перегибаешь палку. Да хуй с ним с этим матом! Ты вечно тащишь меня к себе — ладно, я и не против особо, хорошо. Но то, что было утром, когда я попросил тебя просто сходить до меня за одеждой, — просто пиздец. Я не всегда хочу носить твоё, я люблю свою одежду, и совершенно нормально, что я хочу надеть свои удобные свободные джинсы и худак, чтобы просто сходить позавтракать. Антон берёт перерыв, чтобы отдышаться, и уже после него продолжает: — А эта хуйня про флирт? Я, гей, флиртую с девушкой, которую вижу первый раз. О да, классическая ситуация, каждый, сука, день так делаю. — Я не первый день знаю Ирину, Антон, — говорит Арсений, но его перебивают практически сразу же. — И что? Что с этого? За всё ваше знакомство она десятки раз уводила геев из отношений? Да даже если так! Ты что, думаешь, что я такой еблан, которого можно по щелчку пальцев переманить? Ахуенно, Арсений, просто десять из десяти! — Антон случайно сбивает рукой вазочку, которую уронил утром. Противный звук сыплющихся по полу камней режет слух. И раздражает неимоверно. Дежавю: Арсений снова присаживается и начинает эти камушки пересчитывать. — Может, скажешь что? Или камни интереснее будут? Второй раз они уже у тебя в приоритете, — язвит Антон. — Подожди, пожалуйста, Антон, — спокойно отвечает Арсений. — Да не хочу я, блять, ничего ждать! — Шастун психует, только теперь уже окончательно. Уходит из номера, в этот раз действительно громко хлопнув дверью. Хочется со всей силы ударить кулаком по стене, чтобы негатив вышел хоть немного. Но Антон уверен, что это бы не помогло: во-первых, больно, во-вторых, больше показушно, чем действенно. Антон доходит до конца коридора, тянется, чтобы открыть дверь на лестницу, но его хватают за руку. Шастун уже готовится сказать Арсению пару ласковых, потому что уверен, что именно он его пытается задержать, но нет. Обернувшись, Антон видит девушку-администратора, последняя встреча с которой прошла вообще не гладко. — Прошу прощения, — девушка сразу извиняется, — но мне нужно тебе кое-что сказать. Это очень важно! — Почему сегодня всем что-то нужно мне сказать? — Антон заводится, но всё же одёргивает себя, потому что девушка в его плохом настроении не виновата. — Извините, что вспылил. Что-то срочное? — Тебе надо уезжать отсюда. Пожалуйста, послушай меня. Я знаю, что в тот раз повела себя просто отвратительно, и тебе, наверное, вообще меня видеть не хочется, но всё же. — Я всё ещё ничего не понимаю, если честно. У меня дела, поэтому, пожалуйста, отпустите меня. Но девушка хватки не ослабляет. Тогда Антон пытается выдернуть собственное запястье и ненароком переводит взгляд на руку девушки: место, которое обычно в фильмах режут все самоубийцы, обмотано бинтом, нижние слои которого пропитаны чем-то красным. Стоит только подумать об этом цвете, как в голове возникает ассоциативный ряд, в результате которого Антон вспоминает сегодняшний сон не самого приятного содержания. Он жмурится, пытаясь восстановить картинку из памяти и понять, какая рука была порезана у девушки. Что во сне, что наяву место раны совпадает — правое запястье. — Не смотри, — девушка сама отдёргивает руку и прячет её за спину. — Что-то случилось? — Просто порезалась. Пока ты не пришёл к тому, где нахожусь я, пожалуйста, одумайся: ничего хорошего в этом нет, классно только первое время, а потом… потом ужасно. — Послушайте, я действительно спешу и… — Уезжай завтра. Не оставайся ни за что. Даже если ты и правда ничего не знаешь, просто прислушайся ко мне, — это последнее, что говорит девушка, прежде чем вернуться за стойку ресепшена. Антон вздыхает и выходит на лестницу. Поднимается до своего номера, складывает в рюкзак портативный аккумулятор, пару вещей, которые могут пригодиться, и выходит из комнаты. Находиться в отеле в принципе не хочется. Здесь, блять, с ним хочет поговорить буквально каждый. Для полного счастья не хватает только Руслана, но тогда Антон добровольно уйдёт ночевать на вокзал. Телефон вибрирует от нового уведомления — оказывается, что на его имя в ближайшем отделении СДЭКа есть посылка. Хоть что-то радует сегодня. Антон забирает ноутбук и решается пройтись пешком прямо до Эрмитажа. Конечно, это далеко и долго, но он сегодня никуда не спешит. Можно было бы, наверное, написать Диме или Макару — с кем-то из них точно получилось бы состыковаться, — но не хочется. За все эти дни Антон так мало времени проводил наедине с собой, что хочется его восполнить хотя бы сегодня. Тем более, если выпадает такая возможность. Дорога, кстати, занимает не так и много времени. Или оно просто проходит незаметно, потому что у Антона в голове нет ничего, кроме очередных восторгов и восхищений в адрес петербургской архитектуры. Антона соблазняет вид сидящих на поле перед Медным всадником людей. Погода приятно облачная, солнце не палит так, что хочется куда-то спрятаться, и Антон решает пожертвовать своей курткой, которую взял на случай похолодания на улице. Но в рюкзаке находится так и не использованный ни разу дождевик, и Антон предпочитает постелить на траву его, а уже сверху положить куртку, чтобы жопу не отморозить. Или ещё что-нибудь — это тоже неприятно, опыт был. Ноут каким-то чудом оказывается заряженным. Можно, конечно, заняться какой-нибудь рабочей задачей, но не хочется, потому что до конца отпуска ещё два дня и сегодняшний вечер, так что, если и делать что-то, то только в своё удовольствие. Антон тыкает на иконку фотошопа, решаясь попробовать сделать что-то новенькое — в последнее время его сильно затягивает различного рода ретушь.

***

Когда на улице становится прохладно, Антон решает куда-нибудь пойти. Ближайший вариант — Эрмитаж. Антон там не был ни разу, но слышал, что на полный обход этого музея требуется чуть ли не неделя, если не больше. И ещё он точно помнит, что без экскурсовода туда соваться дело гиблое и крайне бесполезное, но побродить и просто посмотреть можно же и одному, правильно? Антон решает, что да, ничего плохого, если он пойдет в одиночестве ознакамливаться с сотнями, если не сотнями тысяч — хотя это уже, наверное, перебор — экспонатов, произойти не должно. Ему же не обязательно знать всю предысторию какой-то картины, чтобы восхититься её красотой. Но почему-то культурное просвещение нынче обходится достаточно дорого. Конечно, в этом Антон убедился ещё при покупке билета в Нижний сад Петергофа, но сейчас это лишь подтверждается. Жаль, что Антон уже давно не студент — тогда получил бы скидку. Ему услужливо выдают наушники и какой-то портативный плеер. Антон честно пытается послушать запись, но вникнуть совершенно не получается — наушники настолько низкого качества, что гамы со стороны слышны лучше, чем голос виртуального экскурсовода. Поэтому приходится, как и планировалось изначально, просто ходить и смотреть на произведения искусства. Но даже это оказывается на удивление интересным занятием. Окажись Антон в этом музее лет в одиннадцать, то точно заныл бы от скуки спустя первые пять минут хождения по залам, но сейчас восприятие совершенно другое. То ли с возрастом приходит понимание, насколько всё это прекрасно, то ли энергии уже не как в ребёнке и отвлекаться от лицезрения картин и других экспонатов из-за гиперактивности не получится даже при всём желании. Но всё же наслаждаться красотой в полную меру не получается. Антон возвращается ко всему, что произошло за день, начиная от кошмарного сна и заканчивая разговором с девушкой с ресепшена. Кстати говоря, это наименее волнующие Антона вещи, потому что, откровенно, волнует его только то, как они с Арсением… поссорились? Можно ли это вообще так назвать? Или это обычные притирки людей, которые ещё плохо друг друга знают, и на это лучше не реагировать так бурно? Антон понимает, что влип. Не то чтобы он узнал об этом только сейчас, нет — это было понятно ещё когда Дима обмолвился о злосчастном «ёк-ёк». Если это всё-таки капитальная ссора, которая может привести к тому, что они оба признают собственную спешку и решат разойтись, то Антон, мягко говоря, отходить от этого будет долго. Ему же хорошо с Арсением. Очень хорошо, правда. Это человек, который его понимает даже не с полуслова — с одного взгляда, а то и без него; будто знает его, Антона, тело наизусть. И не только тело, стоит заметить. Но не бывает же идеальных отношений, где есть только один позитив и безграничная радость. Во-первых, это были бы до безумия скучные отношения. Антон придерживается позиции, что без кризиса нет дальнейшего роста, а какие могут быть кризисы, если отношения показательно идеальные? Правильно, никаких. Да, они два разных человека; со своими чертями, которые, наверное, ещё не все вылезли из своих табакерок — времени на это было пока что недостаточно. И ссориться нормально. Главное — после обсудить причины этих стычек, понять, что к ним привело, чтобы потом не возникало соблазнов снова затеять разборки, но это, наверное, тоже что-то из сказки про идеальные отношения. Не всё можно в себе поменять, и тем более не всё в себе может поменять партнер, и тогда уже много важнее понять, сможете ли вы с такими особенностями друг друга смириться. Арсений — собственник. И это неоспоримый факт. Блять, Антону это даже нравится, что греха таить: ему нравится чувствовать себя нужным, любимым, желанным, принадлежащим в определённом смысле одному человеку. Но не когда эта особенность Арсения начинает сильно давить на свободу Антона. А сегодня было именно так; ревность — вполне естественное чувство, но не когда она настолько безосновательная, что становится абсурдной. Опять же, это только в восприятии Антона так. На деле ревность, как и ряд других чувств, слишком сильно порицается обществом и считается чем-то неправильным. Опять же, вопрос: а кто эти рамки правильности устанавливает? Кто решает, что это чувствовать нельзя? Сможет ли Антон смириться с фактом явного собственничества Арсения? Если такого, как сегодня, не повторится — разумеется да, чего обсуждать-то, но если это проработать не удастся, то тогда всё будет намного проблематичнее. Это не повод сиюминутно расставаться — хотя было бы забавно провстречаться меньше суток, — но как минимум повод задуматься. Антон вспоминает о том, что обещал позвонить маме. Наверное, сейчас самое подходящее время, потому что в такие моменты, когда в голове смута, поможет только мама. И ей совершенно не обязательно знать, что произошло, потому что даже её голос сильно улучшит ситуацию. — Привет, мам, — говорит Антон сразу, как заканчиваются гудки. — Антоша, вечер добрый. Как ты там? Нагулялся? — Вот сейчас смотрю на какую-то картину в Эрмитаже, решил тебе позвонить. Я нормально, отдыхаю. А ты как? — Да я хорошо. И бабушка тоже хорошо, вот на дачу ездили, грядки переделывали. — А меня для такого дождаться не могли? — Не делай из нас инвалидов. Мы вообще-то девушки ещё ого-го. — Никто ж не спорит с этим. Мам, я тут хотел… сказать кое-что. Не знаю, даже, как и начать. — Не щадишь ты материнское сердце, начиная рассказ вот так. — Нет-нет, не волнуйся ни в коем случае! Всё хорошо, я просто хотел пояснить, зачем ноутбук просил отправить. Вот, в общем… я подумал остаться в Петербурге ещё не знаю на сколько, если честно. Тут, знаешь, перспективы какие-то проклёвываются, которых в Воронеже пока не предвидится. — А в каком плане эти твои перспективы? — По работе, — Антон вздыхает, — и не только. — Влюбился? Мама, кажется, даже на расстоянии всё чувствует. — Да, мам. Влюбился. — Ой, Антон, а где вы с ней познакомились? — в голосе матери слышится воодушевление, и сердце пропускает удар. Антон любит свою семью, но зарывать свою гейскую сущность ради оправдания надежд матери на внуков совсем не хочет. Он расскажет ей всё, но позже и не по телефону. — Алло, сынок? — Мам, давай мы с тобой при встрече обо всём поговорим? Я приеду в любом случае в Воронеж через пару месяцев. Ну, это при хорошем раскладе, — Антон хмыкает на собственные слова, понимая, что, собственно говоря, может заставить его вернуться из Питера в Воронеж раньше. — А при плохом? — Мам. — Я думала, что выражение «Счастье любит тишину» касается чужих людей, но не собственной матери, — тот самый укоризненный тон, с помощью которого раньше из Антона неоднократно вили веревки и манипулировали на чувстве вины, но не в этот раз. Взрослеет. — А выражение «Мам, я в Питере, по Эрмитажу хожу, связь плохая, плохо слышно, перезвоню через пару дней», касается собственной матери? — Ой, Тоша! Оставайся ты в своём Питере, коль и возможности такие появились, и сердце твоё нашло пристанище. Только ты приедь, если точно надумаешь обосноваться там, вещи забери, закатки, а то бабушка наша тебе такого молчаливого побега не простит. — Хорошо, мам. Обязательно приеду и всё-всё заберу. — Не загадывай пока что. Пусть всё будет как будет. Давай, отдыхай. — Спасибо, мам. Я позвоню тебе ещё завтра. На душе после разговора значительно легче. Такое ощущение, что ранее сгустившиеся над Антоном тучи рассеялись, но пока что отошли не слишком далеко, маячат где-то на горизонте, пугая своим гипотетическим возвращением. Пусть Антон немного инфантильный в некотором отношении, да и реагирует далеко не всегда здорово, но сейчас он понимает, что без разговора о том, что такое для него совсем не окей, не обойтись. И почему-то он будто знает, что всё пройдёт хорошо — нутром чувствует, что ли. У всех бывает плохое настроение, когда совершенно неосознанно вместо нормальных слов изо рта вылетают одни грубости и колкости, сегодня, наверное, такой день и у Антона, и у Арсения. Антон ходит по залам, всё же включает снова записанную экскурсию, пытаясь прислушаться к голосу диктора. Но вникнуть в неё не получается и во второй раз, потому что Антону куда интереснее становится рассматривать все экспонаты самостоятельно. Видимо, Антон не зря выключил плеер, потому что, играй у него в наушниках экскурсия, он испугался бы неожиданных объятий ещё сильнее. Страшно только первые несколько секунд — дальше Антон как-то инстинктивно узнаёт того, кто его так обнимает последнее время, обвив талию руками и положив подбородок на плечо. — Прости, — шепчет Арсений и целует прямо в мочку уха — туда, куда кусал на балу, — я был не прав и сейчас сильно перед тобой виноват. — Я боюсь представить, как ты меня нашёл, — Антон отшучивается. — Сердцем почувствовал. — Подхалим. Но от серьёзного разговора это тебя не освободит, — Антон выскальзывает из объятий. — И вообще, не в той стране живём, чтобы такое на публике позволять себе. — Раньше к этому относились спокойнее, — усмехается Арсений. — О чём ты? — Ну, я же историк, — Арсений пожимает плечами, — достаточно много всего знаю касательно Российской империи конца девятнадцатого и начала двадцатого веков. Весь двадцатый век, в принципе, хорошо знаю. Можно сказать, что это моя специализация. — Вообще это звучит крайне странно. Хочешь сказать, что больше ста лет назад к гей-парам относились лучше, чем сейчас? — Именно это и хочу сказать. Не то чтобы это не порицалось обществом совсем, но всё же такой вакханалии, как сейчас, не было. На светском мероприятии можно было увидеть двух слишком близко друг к другу сидящих приятелей, и никто косо не смотрел. Практически никто, лучше сказать так. — Интересно, конечно. Ты хочешь ещё походить здесь? — Честно — нет. Но если ты хочешь, то я составлю тебе компанию. — Хочу, но не сейчас. Сейчас меня слишком сильно волнуют другие вещи, и я бы очень хотел их обсудить. — Да. Я думаю, нам это действительно сейчас нужно сделать.

***

Уже какой их разговор проходит у Арсения в машине. Но это всё же лучше, чем по пути из Эрмитажа до ближайшей парковки. Плюс во время дороги до машины было время подумать о том, что обязательно нужно упомянуть. Но при всей смелости начать диалог Антон почему-то не может — язык будто бы не поворачивается, чтобы сказать хоть слово. — Ты так смотришь на руль, — подмечает Арсений, — хочешь поводить? — Как ты, блять, меня чувствуешь, — Антон ухмыляется. — Значит, надо будет. Ты с правами? — Без. Но я знаю, что к чему. — Выберемся покататься при первой возможности, хорошо? — Хорошо. Незамысловатый диалог расслабляет. Антон вздыхает, понимания, что от неизбежного никак не скрыться, и начинает не самый лёгкий разговор: — Мне не понравилось то, что было сегодня утром. Оно меня задело, в какой-то мере даже обидело. Я не буду голословным и поясню: меня очень напрягло то, как ты, не знаю, повёл себя? В моих глазах ты будто бы покушался на мою свободу и предпринял попытку контролировать мою жизнь и моё поведение, что вообще для меня ненормально. Я не хочу такого отношения в свой адрес. Вот. Оказывается, сказать это легче, чем Антону изначально казалось. — Я понимаю, что повёл себя очень невежливо по отношению к тебе. Даже, можно сказать, отвратительно. Я обычно не позволяю себе такого, не знаю, что на меня нашло, но… вышло как вышло, я не вижу смысла мне оправдываться. Виноват — да, признаю. Я понимаю, что ты отдельная личность, и мне ни в коем случае не принадлежишь, — усмешка, — но есть у меня некоторые заскоки, из-за которых у меня есть такие собственнические мысли. Сегодня вот они вырвались наружу, и мне жаль, что ты их застал. Не хочется, чтобы ты думал, что я покушаюсь на твою свободу. — Еще важное дополнение: я, конечно, не гопник, но близко к нему. Я ругаюсь матом и вообще не такой весь из себя аристократ, как ты. И при всём желании, наверное, от своих замашек не избавлюсь. Если, — Антон прерывается, чтобы правильно сформулировать мысль, — тебя это прямо сильно напрягает, то... не знаю, в общем, что делать, если тебя это сильно напрягает. — Не скрою, что иногда это действительно режет слух — но только тогда, когда реально перебор. Антон, я не требую тебя перестроиться под мои какие-то требования. Во-первых, потому что этих требований нет, а во-вторых, потому что мне это и не нужно. Ты же мне понравился не как перспективная кукла для подстраивания под себя, а как человек, в первую очередь отличающийся от меня самого и этим интересующий, понимаешь? Я не прошу тебя изменять своим принципам. — Честно говоря, я вообще не понимаю, как ты расцениваешь наши отношения — серьёзно? несерьёзно? Как? — Наверное, слишком серьёзно для недели знакомства. Не могу с собой ничего поделать. Тебя это напрягает? — Я боюсь. Я испытываю похожее и пиздец как боюсь, что это всё в один момент закончится. Мне действительно в кайф спать с тобой во всех смыслах, но как представлю, что этого нет, так впадаю в какую-то прострацию. — Я понимаю природу твоего страха, но иррационально желаю, чтобы ты этот страх не испытывал. Я могу сказать что угодно с целью тебя успокоить, но мои слова на твои ощущения никак не повлияют, — Арсений берёт ладонь Антона в свою, сжимает, будто показывает, что это желание абсолютно искреннее. — Просто будь рядом. И всё. Дальше будет как будет, — вздыхает Антон, понимая, что устал от этого разговора. — Давай закончим разговор. Я думаю, что мы друг друга услышали. Арсений ему улыбается и понимающе кивает, поднося зажатую в его ладони руку Антона к лицу и целуя костяшки пальцев. Антон в свою очередь чувствует, что плывёт. Ему нравится, что Арсений его слушает, но ещё больше нравится, что слышит. Но на самом деле Антону уже всех сегодняшних эмоций чересчур — уже хочется ничего не испытывать хотя бы несколько минут. — У тебя стоит выезд на завтра. Ты, — Арсений почему-то берёт короткую паузу, — определился с квартирой? — Нет. Даже не открывал объявления. И вообще забыл про дату выезда, пиздец. — Ты можешь перенести вещи ко мне и оставаться, сколько будет нужно. Но только при условии, что ты действительно будешь этого хотеть. Можешь съехать в любой момент, разумеется. — Да. Отличный вариант, как мне кажется, для более близкого знакомства друг с другом. Спасибо за предложение, Арсений. — Ты даже не подумал толком, Антон. Не хочу, чтобы потом этот же разговор повторился при других обстоятельствах из-за твоего необдуманного решения. — А я не хочу думать, я устал уже думать, хочу поступить так, как чувствую. Может, пожалею, конечно, но сейчас меня это немного не ебёт. — Убеждать подумать подольше бесполезно? — усмехается Арсений. — Верно. — Тогда пообещай чуть что не обвинять меня во всех смертных грехах. Антон тянется за поцелуем, потому что сейчас он ему очень сильно необходим. Не такой, как у них обычно, а совершенно другой — нежный, медленный. И Арсений даёт ему именно такой, не пытаясь перехватить инициативу. В какой-то момент Антон ловит себя на мысли, что хочется заплакать, потому что эмоций за день слишком уж много. И разброс у них колоссальный. Выдержать такое — точно не в силах его нервной системы, и Антон сдаётся, позволяя себе расслабиться. Слезы не текут, но внутри ощущение, что он всё же плачет. Так или иначе, это помогает. — Предлагаю двинуться к отелю, — говорит Арсений, отстранившись. — Хорошая идея.

***

Магическим образом оказывается, что у Антона много вещей, и в дорожную сумку они не влезают. Может, потому что одежду надо складывать, прежде чем отправлять в чемодан, а не комкать, но Антон в это не верит — просто надо было брать сумку больше и не ебать себе мозг попытками впихнуть невпихуемое. Но вдвоём они справляются с этим быстро. Собирают вещи молча, но и говорить сейчас, если честно, не особо хочется — всё важное уже сказано, а тратить силы на беседы ни о чём не возникает желания. Антон предлагает скинуть сумку с лестницы, лишь бы не нести тяжесть, на что Арсений закатывает глаза и несёт вещи сам — настоящий джентльмен. Так странно заходить в номер Арсения и уже по привычке оставлять телефон на столике в прихожей, с которого уже предусмотрительно убрана вазочка с декоративными камнями — надо будет спросить у Арсения, сколько он там насчитал и изменились ли показатели за два раза. Нормально расслабиться получается, только уже стоя под душем. Антон не мог и предположить, что способен испытывать такое количество эмоций. И понятия «устать от чувств» он тоже не знал до последнего времени. Но он действительно рад, потому что именно это даёт ему почувствовать себя живым, а не просто существующим — звучит слишком пафосно, но это действительно так. Вычислять, насколько собственное тело устало за день, — крайне интересное занятие. Антон приходит к выводу, что секс, как и деньги, лишним не бывает, особенно для молодого-то организма, поэтому насадка с душа снимается без всяких сомнений.

***

— Чего такой довольный? — говорит Арсений, стоит Антону только зайти в спальню. — Нельзя быть довольным просто так? Россия для грустных? — Кто ж сказал, что нельзя? Можно, — усмешка, — и нужно. Но я по глазам твоим вижу, что ты что-то задумал. — Может быть. — Посвятишь? — Есть у меня незакрытый гештальт один, — Антон скидывает с себя халат и седлает бёдра Арсения. — Знаешь, что это такое? — Обижаешь, — Арсений показательно клацает зубами в сантиметрах от носа Антона. — В такой позе. Компенсируй мне, пожалуйста, тот раз. — Мне нравится твоя прямолинейность. И твоя наглость иногда тоже, — Антон чувствует, как ему вновь заводят запястья за спину и обхватывают их, — но не в постели. Хотя один раз можно тебе разрешить такую вольность. — Всё на прежних местах? — Разумеется. Антон тянется к прикроватной тумбочке, достаёт из ящика смазку и думает, что не хочет просто так. То, что он задумал, Арсению определённо должно понравиться. По крайней мере, в теории так точно. Пристальный взгляд Арсения совершенно не смущает. Даже наоборот — распаляет ещё сильнее, способствуя возбуждению. Антон меняет своё положение: садится к Арсению не лицом, а спиной, несколько раз нарочито трётся голой задницей о его пах, всё ещё скрытый тканью пижамы. Но что скрыть Арсению под одеждой точно не получится, так это стояк. Антон чувствует его, специально трётся сильнее, дразня. Провокация удаётся, потому что со стороны Арсения раздаётся рык — предупреждающий, что лучше бы Антон перешёл к действиям, а то его игра может быть прервана. Антон встаёт в коленно-локтевую. Знает, как сейчас выигрышно выглядит в этой позе — не зря ходил на годовой курс лазерной эпиляции и потратил на него круглую сумму. Опираться на одну руку тяжело, но то, как Арсений реагирует, когда Антон второй рукой отводит ягодицу, демонстрируя себя, слишком приятно, поэтому можно и недолго потерпеть. Кажется, что Антон играет с огнём. Он спиной чувствует прожигающий взгляд Арсения, но продолжает показательно тянуть себя, стараясь не обращать внимания на то, как руки Арсения жадно лапают его бёдра — это достаточно сильно отвлекает Антона от дела. — Убери руки, — не просит, требует Арсений. И Антон подчиняется. А потом охает, когда чувствует, как по промежности скользит чужой язык. Арсений сам разводит его ягодицы, сжимает их и легонько царапает при этом короткими ногтями. Такую ласку Антону ещё не дарили. Но есть ощущение, что оно и к лучшему, потому что то, как это делает Арсений — просто пиздец. В том смысле, что неописуемо приятно. Немного стыдно, но это скорее добавляет перца, чем сковывает. И даже в такой ситуации Антон чувствует, что инициатива всё равно у Арсения. До безумия хочется дотронуться до собственного члена; возбуждение слишком сильное, чтобы получалось его игнорировать. Но попытку пресекают: запястье Антона перехватывают, показывая, что сейчас не время ещё. Арсений отстраняется и начинает поглаживать отверстие, иногда проникая внутрь. — Такой открытый и расслабленный здесь, — слышать это стыдно. — Есть повод. — Правда? Расскажешь, какой? Блять, Антон сам загнал себя в ловушку. — Давай, не молчи, — Арсений не щадя шлёпает по заднице. — Хочу послушать тебя. Антон слышит, как гремит ящик — видимо, Арсений тянется за кондомом. — Не сейчас, — Антон смущается, — пожалуйста. — Будешь должен. Сдвинься вперёд немного. Антон получает ещё один шлепок по ягодице. Даже и не думает, кстати говоря, скрывать то, что ему это приятно и нравится до чёртиков, поэтому стонет во весь голос и виляет задницей, будто намекая, что не против получить ещё. Но больше не дают. Именно этого. Но Арсений даёт кое-что другое — свой член. И это много приятнее, чем шлепки, которые снятию возбуждения не способствуют совсем. Ритмичные движения тоже, потому что касаться собственного члена пока что не хочется. Кажется, что с каждым толчком удовольствия становится всё больше и больше. Арсений трахает так, как Антона не брали никогда в жизни, — правильно, сильно, если так можно выразиться, с чувством, с толком и с расстановкой. Антон не стонет — больше хрипит, когда Арсений начинает придушивать его, вжимая шею в матрас. Каким-то образом Арсений прекрасно чувствует границу, которую не стоит переходить, поэтому никакого дискомфорта из-за чужой руки на шее Антон не чувствует — только кайф. Это совершенно не то, что Антон планировал. Но всё же не менее крутое, стоит признаться честно. Арсений издевается: в моменты, когда Антон настолько близок к оргазму, что, кажется, может кончить без рук, он перестаёт двигаться и вместо таких нужных толчков дарит звонкие шлепки по заднице, от которых кожа покрывается характерными красными пятнами. Каждый последующий удар ощущается сильнее предыдущего из-за повышающейся чувствительности. — Пожалуйста, — стонет Антон не в силах больше выдерживать эту пытку. — Что-что? — Арсений — воплощение порока. — Возьми меня, — Антон пытается сам насадиться на его член, — я больше не могу. — Можешь. Сука. Это уже натуральное издевательство. Да, оно Антону нравится до темноты перед глазами, но член уже начинает болеть от перевозбуждения. Кажется, что всё — ещё чуть-чуть, и Антон просто отключится из-за невозможности терпеть это. Антон морально готов ждать своего оргазма столько, сколько вздумается даже не ему самому, но происходит совершенно неожиданное: Арсений резко толкается, практически вытрахивая из Антона нечто похожее на вскрик. Темп не меняется: такой же грубоватый, но от этого не менее приятный. Арсений убирает руку с шеи Антона и ведёт её вверх. Антон чувствует, как чужие пальцы путаются в его кудрях, а потом стонет, когда его за них тянут, заставляя подняться с матраса. Его перехватывают в районе груди, прижимают к себе, и Антон млеет, когда собственной спиной чувствует прохладную грудь Арсения. Как же, блять, ахуенно. — Дрочи себе. Это Антону дважды повторять не надо. Он слушается: обхватывает свой член и пытается поспеть за рваным темпом Арсения, чтобы кончить как можно быстрее. — Мой. Такой красивый до невозможности, — шепчет Арсений прямо на ухо, — весь мой. Антон сам не понимает, как выстанывает что-то похожее на «да». — Не могу тобой насытиться, — Арсений прикусывает мочку уха. Впервые с Антоном такое, что перед оргазмом у него темнеет перед глазами. Мышцы сводит спазмом до легкой боли, и он становится только сильнее, потому что Арсений в своих движениях не останавливается — толкается, не жалея Антона абсолютно. Больно где-то в районе шеи. Так, что хочется кричать, но не получается — голоса будто нет совсем. И даже при всём желании Антон не смог бы этого сделать: Арсений закрыл ему рот ладонью. Пятна перед глазами должны уже вот-вот пройти, но этого не происходит. Наоборот, темнота сгущается, а тело практически не чувствуется. Такое ощущение, что сознание существует отдельно от него. Легкость из пугающей плавно перетекает в приятную. Тело теперь кажется невесомым, а от шеи по сосудам растекается тепло, которое дарит кайф — такой необычный, будто бы нереальный. Антон чувствует, что его расслабленного подхватывают, не давая упасть, и укладывают. Соображать получается смутно, но всё же выходит в силуэте перед глазами рассмотреть Арсения. — Заебал со своими засосами, — мямлит Антон, но ему самому кажется, что говорит он предельно чётко. — Посмотри на меня, Антон, — Арсений держит его за подбородок, не позволяя заснуть. — Сложно. И это действительно так — мир будто плывёт. — Прости за такой засос. Я переборщил. Предлагаю забыть об этой ситуации, — Антон разбирает из всей этой речи только «забыть». И он кивает на это головой, потому что в этот момент хочется сделать всё, что угодно, лишь бы наконец-то заснуть.