Под пёстрым куполом шатра

По крышам и шатким ставням спящих домов безжалостно хлестал ночной дождь. Вдалеке завывали бродячие псы, да вольный ветер гулял по пустынным дорогам. В почерневшем небе сверкали голубые стрелы молний, рассекая бархатную тьму. Близилась полночь, время пылких любовников и убийц. И только трактир «Золотой сон» сиял жёлтыми огоньками сальных свечей, поджидал полупьяных завсегдатаев да заплутавших путников и по-приятельски распахивал свои объятия первому встречному. У окна, слушая мерные раскаты грома, за столом тёмного дерева сидел факир, подперев голову руками. Глаза его были полностью прикрыты веками, а лицо, исчерченное бликами света, не выражало ничего, кроме усталости. — Карлос, — позвал до жути приевшийся голос, похожий на хруст снопов сена и вой горного речного потока по весне. Не отвечать на него было бы не только нетактично — черевато последствиями. — Я слушаю вас, мадам, — подтвердил Карлос, и не думая выходить из оцепенения. — Долго ли ещё нам ждать этого бумагомарателя? — Вы желаете подняться в комнаты? Я думаю, дорога была весьма утомительна. — Вас спрашивают об ином, Карлос! Откройте ваши глаза, mon ami, сиё поведение неуважительно. Факир нехотя подчинился, но назло Агнессе уставился на улицу и на угольную грязь, отпечатавшуюся на дешёвом стекле. Там, за стеной, природа зашлась в буйной злобе, и это было чудесно! Буря рвалась на волю, с омытых священной яростью деревьев слетали вниз изломанные сучья, грозя прохожим мучительной гибелью, да стонали непоседливые ветра, вздымавшие в море шторм. — Минут десять, мадам. Он идёт, сладко обнимая за изгибы талии бутыль с драгоценным элем. Спугнуть ли бедолагу, чтоб поторапливался? — Не надо, — сильно мотнула головой Агнесса, отчего седые волосы рассыпались по её плечам первым снегом. Карлос степенно повернулся и окинул ленивым взглядом волевую женщину, которой страшился и восхищался — всего понемногу. Да, время не щадило никого, и в углах некогда бирюзовых глаз Агнессы залегли сетки морщин, а белая пелена зрачков потускнела, стала под цвет мягких волос. Уже не греческая богиня, но пока ещё не иссушенный скелет. — Карлос, прекратите на меня пялиться. Вас терзают сомнения по поводу Майраля? — К сожалению, мадам. Я считаю, что у нас слишком мало времени для задуманного. В прошлые разы, как вы помните, мы брали около недели, если не месяца. — Помню, прекрасно помню. Однако что я могу сделать? — отозвалась женщина, притом злобно шикнув на трактирного служку. — Вы слишком любопытны, юноша. Вас ждут посетители, так пошевеливайтесь! Видите ли, Карлос, — продолжала она, понизив голос, — в те дни за нами не гнались по пятам молва и стражники. Всё нужно делать крайне споро. Теперь уж ждите нового круга. — Так-то оно верно, мадам. Но вы столь крепко убеждены, что после нас в мире останутся шуты? Дюбуа, Ганно-Мария, маэстро Претини — сколько ещё имён мы сможем сменить без подозрений? Чем больше, тем лучше? А что станется потом? Будут ли горожане без опаски ходить под пёстрый купол? Меня, поверьте, как никого другого беспокоит судьба бродячего цирка. — Он просто не может забыть детскую сказку, мадам, — фыркнула карлица, мухлевавшая в карты с толстым черноволосым мужчиной, лучшим конферансье на свете, и выжигой-гимнастом. — На поиск негодяев требуются века. — «Невинная душа, невинная душа», — томно передразнил шут, безумно вращая глазами. — Дурак ты, Карлос. По мне, веди под наш кров любого, и кончен сонет! Но ты же осёл со своими принципами! — Ты желаешь пофилософствовать, Иероним? — глухо рыкнул факир, срываясь с места. Навстречу ему шагнула бойкая фигурка скомороха, который вертляво поигрывал карманным ножиком. — Мириам, Иероним, Карлос! — окликнула Агнесса тихо и вкрадчиво, но оттого слова её зазвучали зловеще. — Немедля прекратите. Вы, двое бретёров, живо обнимитесь — хозяин уже косит глазом на наши столы. Сейчас нам не нужно лишнее внимание. Ярость алым пламенем переполняла факира и щекотала нервы, шут был непрочь порезвиться в сваре, считая судьбу несерьёзным фарсом, а острый язычок Мириам не находил себе покоя, пока не исторгал, словно змеиное жало, весь запас яда. Но этих троих объединяло общее дело, посему артисты разошлись миром, не вызывая лишних подозрений. Загадочные, очаровательные, элегантные, как и прежде, они уселись за общий стол с заговорщическим видом, стоило предводительнице поманить их властным движеньем руки. — Пора, дети мои. Октавиан, мальчик, вам придётся взяться за работу прямо сейчас. Пойдёте по дороге, что тянется к причалам, и встретите нашего партнёра. Следите, чтоб он был беспечен и весел и не вздумал ничего лишнего. — Ma cherie, не стоит меня учить. Разве приходилось вам огорчаться мной? Все будет выполнено наилучшим образом, будьте покойны, — прогнусавил гимнаст, поспешно срывая со стула прогретый плащ. Едва артист скрылся в тёмной гуще ливня, едва с шумом хлопнула тяжёлая дубовая дверь, Агнесса продолжила речь тем заунывным голосом, каким в пору сводить с ума: — Гаэт, на вас, как и всегда, бумаги, афиши и контракты. Мне доводилось слышать на улицах: вульгарность скрытая гораздо заманчивей откровенной пошлости. Учтите это, когда с Мириам станете продумывать лакомую приманку. Карлос, присмотрите и снимите нам второй этаж какого-нибудь дома, окна коего непременно, слышите, непременно выходят в сад. Позаботьтесь, чтобы наш приют был надёжно укрыт от чужих взоров и назойливых управляющих. Я не хочу задерживаться в корчме. На ваши плечи ляжет и Ночная программа — она должна быть готова не позднее следующего ужина. А вам, Иероним, достанется завтрашний Концерт Солнца… Будьте так добры, подбавьте в нашу лачугу рыжего свечения, и пусть в кухне приготовят жареную индейку под соусом. После дел не худо и отужинать. — Слушаюсь, мадам, — взвизгнул шут и дважды по-особенному прищёлкнул пальцами. В «Золотом сне» вдруг ярче запылал огонь в камине, жадно поглощая осиновые поленья, и по комнате потянуло ароматным тмином. Но циркач всё же предпринял, пусть и безуспешно, попытку поживиться славой. — Но разве нельзя отдать ночной сеанс мне, мадам? — Исключено, мой друг. Вы не выдержите ту трагическую ноту, что из года в год успешно терзает Карлос. Мы не даём комедий по полуночи, — ласково, почти по-матерински проворковала женщина. Её узкие пальцы, скрючиваясь, перебирали полотно бархатного платья, отчего в уши стал красться тихий шелест сукна. — В остальном вы все вольны, что ветер в поле. Играйте, мои актёры, играйте до смерти! На этих словах дверь таверны с грохотом распахнулась, и через порожек под руку с Октавианом перевалился маленький, но в меру упитанный человечек, с круглыми глазами-плошками и нафабренными усиками. Он был столь несуразен в своём сереньком камзоле с чернильными кляксами, с пенсне на одном глазу, рассеян и ко всему — пьян, что факир, не задумывась, окрестил его Кротом. Крот, икнув и глупо хихикнув, помахал рукой хозяину заведения, тут же испугался громового раската и сурово объявил небесам, что пришёл не один, а вместе с лучшим другом. Привычный ко многим причудам, трактирщик только пожал плечами и сверкнул золотом глаз в сторону циркачей, окончательно забывая о прошлых закравшихся подозрениях. Той порою гимнаст мягко, но настойчиво подталкивал чиновника в нужном направлении и, в конце концов, усадил на шаткий стул. — Господа, — нетрезво, заплетающимся языком вымолвил гость. — Можете не представляться, ваш товарищ мне всё рассказал. Забавно, да? Цирк Дюбуа, у нас, в Майрале! — Весьма и весьма, — улыбчиво отзвался трюкач, обхватывая чиновника за плечи, как коршун стискивает в когтях долгожданную добычу. — Бургомистр, думаю, обязан поднять вам жалованье, дорогой друг. — Правда? — удивлённое создание уставилось на гимнаста стеклянными глазами без единого проблеска понимания. — Ну разумеется правда! Недурно отметить такое знакомство вином, как считаете? — в самой слащавой манере продолжал артист, похлопывая Крота по спине. В продолжение бестолкового разговора Гаэт с карлицей справляли контракты, изредка бросая взгляды на счастливчика Октавиана, удостоившегося одобрения Агнессы. Резвые перья скакали по белесой бумаге, оставляя позади чернильные знаки, а бродяга болтал без умолку, удачливо задурманивая рассудок секретаря. — Недурно бы. Но почему… жалование? — Молодой человек, подайте нам вина и индейку. Она, надеюсь готова? — осведомился у служки Иден Вирта с изысканной лаконичностью, чуть дотронувшись до запястья ошарашенного мальчишки. — Не позабудьте о чистых приборах, ладно? И не стойте у меня за спиной, жадно ловя каждое слово. Это неприятно. — А как же, как же иначе? — сорокой трещал Октавиан. — Вы заключили с нами договор, вы нашли нас на просторах дорог и уговорили дать парочку выступлений. Так почему бы такому прекрасному секретарю бургомистра не поднять жалованье, а? Мне говорили, что есть дорогущий мёд, на вес золота, зовётся «Огонь во плоти», и, говорят, он разжигает в нутре такое мягкий и терпкий пожар, что… — Ну ладно, ладно, не мучьте меня. Где ваш директор? — Как приятно, когда дела вершатся без промедления. Прошу вас, подпишите вот здесь, — хрупкая рука мадам Агнессы пригвоздила к столешнице свеженаписанный листок, и её ноготь скользнул по пустой строчке. Но внезапно хозяйка встретила отпор, глупый и бессмысленный. — Полегче! Я хочу видеть Дюбуа, и вести дела с ним, — возмутился чиновник, и за столом воцарилась гробовая тишь. Ударила синекрылая молния, и пытливые взоры актёров устремились на хранившую гордое молчание Агнессу. По тонкой черте её посеревших губ, как по лезвию стилета, гуляла недобрая, кривая усмешка, и слепые глаза как-то подозрительно оживились, будто видели явь и даже чуть больше, чем положено узреть смертному. В лазурном платье старинного покроя, с запылившимся накрахмаленным воротником, она уже не была прежней болезненной женщиной — стан её стал прямей и твёрже, сталь проявилась в плавных чертах, и циркачка грозно нависла над непутёвым пьяницей, словно воплощение самой сути гроз. — Вы же самый известный взяточник Майраля, не так ли? — прошипела она, странно прищелкивая зубами. Крот вжался в ребристую деревянную спинку, пытаясь отстраниться, и замутнённое сознание начало проясняться по мановению животного страха. Почему он прежде не заметил, какой сброд его окружает? Отчего на этих лживых лицах, словно под тканевыми масками, застыли кривые оскалы? И что его дернуло выйти к таверне в грозу? — Я знаю всю вашу мерзкую подноготную, дорогой секретарь. Кто опорочил девушку, бежавшую из Майраля по прошлой осени? — издеваясь, протянула королева актрис. — О, мадам, он и каторжника отпустил на волю, едва поживился жемчужным ожерельицем из его рук, — в тон хозяйке продолжил Карлос и плотоядно улыбнулся, заглянув двумя чёрными безднами вглубь зрачков чиновника. — И если вы не хотите, чтоб наутро весь Майраль узнал об этих двух трагедиях, придётся подписать договор, — окончил слова Агнессы Гаэт, с размаху поставив на тёмное дерево чернильницу. — Пишите, ибо сама Дюбуа перед вами. Конферансье выразительно кивнул в сторону мадам и протянул Кроту перо. В тот же миг бойкий юноша, которому впору было бы служить шпионом при королевских дворах, ловко подал компании бутыли с испанской мадерой, столь красной, что медь и кровь тускнели перед её багряницей. После чего служка улизнул так же незаметно, как и появился. Для него вся честная компания всего лишь веселилась… Пузатая бутыль плавно описала полукруг и пришла в руки шута, который мгновенно сделался серьёзен и глумлив в одном лице. Наполнив кружку до краёв, он повелительно впихнул в чиновника добрую порцию вина, по ходу дела отпуская скабрезные шуточки. И когда в глазах загнанного, трусливого существа, сломленного чужой волей, поплыла зыбкая кровяная гладь, когда лёгкие майральца наполнились саднящим песком и трескучим январским морозом, в последнем рывке, стремясь прервать чудовищную пытку, Крот размашисто чиркнул по бумагам и упал головой на стол, пьяный мертвецки.