Под пёстрым куполом шатра

Жизнь зачинала своё кипение в Майрале с раннего утра, если не с поздней ночи. Ещё до огнеокого рассвета по извилистым дворикам бродили шорохи, в дальних закоулках мелькали тени первых прохожих, на пустынный базар сбредались торговцы, низко согнувшиеся под тяжестью товаров на своих костлявых спинах, и рождались первые, полупрозрачные в дымке утра отблески оживления. С грохотом отворялись ставни, из пекарских лавок тянуло свежей сдобой и прехорошенькие личики хозяек то и дело появлялись в распахнутых окнах. Ночная гроза, со злости надломившая ветви молодой поросли, ко всем бедам размыла края пыльных, уводящих вдаль дорог и трактов, омыла ледяной водою дома, растрескавшиеся плиты мостовой и с лихвою напоила алчущую природу лугов, полей и просёлков. Рыночная площадь искрилась и сверкала, будто бы по ней рассыпали сотни драгоценных рубинов, яхонтов, янтарных ожерелий, жемчужных запонок, бессчётное количество горстей розового бисера и морских раковин с перламутровым отливом. Но пытливые дети торговцев, обыкновенно поившие нелепых, сшитых из лоскутков кукол с мокрых листьев рябины, тем днём неотрывни глядели на возникшую из ниоткуда высокую тумбу. Никто не мог сказать им, когда и кто оставил здесь цирковой реквизит — все майральцы приходили на площадь много позже и останавливались подле детей, чтобы осмотреть новое соооружение. Тумба была снизу доверху покрыта узорами из красно-жёлтых треугольников и оклеена старыми афишами, от которых потягивало терпким запахос чернил и карминовой краски. Акробаты, силачи, жонглёры и гимнасты пристально глядели прорисованными глазами на новоявленных зрителей, пусть замусоленные листки иногда и сходились внахлёст, перекрывая циркачам ухмылки на лицах. В этой галиматье из картинок и кричащих слов невозможно было понять, что же будет давать цирк Дюбуа (слух о вечернем визите артистов уже разнёс среди своих знакомцев и собутыльников болтливый Марк) и с чего вдруг подозрительная тумба возникла тут, а не на деревчнном помосте, приютившемся рядом с журчащими фонтанами, под тенью яблоневых крон. Зеваки все прибывали, и весёлый гул с гомоном, постепенно нарастая, приняли обычный нескладный строй у торговых лавчонок. Когда тени стали прямее и истончились, когда у местных жителей закончились вычурные догадки и постепенно пропал лихой интерес, что-то механиче громко звякнуло, затрещало, и две половинки цилиндра, точно заводные, разошлись в разные стороны, рассыпав по мареву тёплого воздуха рыжую древесную труху… Внутри необычная постройка смотрелась точь-в-точь как маленькая комнатка цирюльника. По фанерным стенкам были развешаны щипцы для волос, изящно изгибавшиеся гребешки с заострёнными зубцами, расчёски, парики всех видов и цветов да миниатюрные зеркальца, что блестели под игривыми лучами. Весь этот арсенал удивительным образом вмещался в закуток, созданный раскрытой тумбой, но заскучавшая было толпа не затем заняла прежние места в тесном кольце у циркаческого реквизита, чтобы подивиться вещам неизвестного парикмахера. В самом, если так можно выразиться, сердце декорации, согнувшись трижды под странными углами и неестественно вывернув суставы, низенькая, как и её обиталище, не дыша сидела девушка. Её длинные рыжие волосы мёртвыми змеями ниспадали до земли и колыхались под дуновениями жгучего дня. А наряд, дивный наряд циркачки заставлял горожан в толпе смущённо отводить глаза и всё же исподтишка пожирать плавные, пышные формы артистки, скрытые под шёлковым сюртуком мужского кроя. Пусть взорам и не являлось ничего такого, за что карлицу Мириам мог осудить свет, воображение тех, кто маялся в Майрале от покоя и безделия, живописало акварелью портрет ярой страсти. Было нечто чарующее в мёртвой недвижности молодого тела, в незримом напряжении рук, полных ножек и лебединой шейки Мириам. Откуда ни возьмись поблизости вырос из-под земли элегантный мужчина, прихрамывающий на одну ногу. Вчерашний пыльный цилиндр и камзол Гаэта были безупречно вычищены, будто бы гроза в шутку вымыла и костюм конферансье заодно с чащобами и буреломами окрестных лесов. — Дамы, господа, жители прекрасного Майраля! Сегодня, под лучами кареглазого солнца вам предстанет баронесса Данвис, дочь знатной леди с туманных островов Англии и греческого князя. По ней сходили с ума дымный Лондон и пылкие Афины, а ради её голоса, ради одной единственной песни, жаворонком льющейся из груди баронессы, один сумасбродный юноша, страстный любовник из знати, во цвете лет покончил с собой, ибо поверил, что только так сможет завладеть непокорной дочерью Греции и Британии. Встречайте, господа — аристократка, взращенная по стопам лучших гетер, Марго Энрика фон Валаскис, баронесса Данвис, княжна Гайтайи! Порою переходя на грассирование, неумолчно декларировал Гаэт, притом не отнимая внимания публики у сгорбившейся Мириам. Бывало, мимоходом подмечая скользнувший не в ту сторону взор какого-нибудь бойкого мальчугана с грязью на округлой щеке, подручный мадам Агнессы одним лишь властным вмахом обёрнутых в молочные перчатки кистей возвращал блудного зрителя в лапы бесшабашного действа. А меж тем, просочившись сквозь фанерные стенки вместе с дымом, что змея в щель между половицами, переодетый мимом Октавиан под хор аплодисментов расположился на одной из полок-ступенек тумбы. Податливо трепеща, в его руках под неведомый мотив затанцевала звонкая гитара. И Мириам, подчиняясь лихорадочному влечению нот, стала выпрямляться с грацией дикой кошки — толпа зрителей ахнула в изумлении, когда злой и притягательный взгляд карлицы скользнул по первым рядам. Когда она сумела измениться? Ещё мгновение — и девушка запела глубоким сопрано, забывая себя, отдаваясь на волю диких созвучий и симфоний — так, верно, могли петь только ведьмы на тайных ночных шабашах, порою заливаясь визгами и хохотом… Билеты на Концерт Солнца разлетелись за каких-то полчаса, и сразу после этого конферансье пропал по своим циркаческим делам, утащив прочь и Октавиана, проворно спихнувшего гитару хозяйке маленькой сцены. Ступив на землю и лихо тряхнув бёдрами, карлица, нежась от чужого внимания, заговорила бойко и вдохновенно. Она обращалась к дамам, она завлекала и дряхлых старух, и молоденьких девчушек к себе, «в маленькую лавочку одного французского цирюльника» и обещала нараспев то, чего желали все обольстительницы мира — таинственную красоту. — Ах, милые, прошу, прошу, не стесняйтесь! Шрамы? Тени? Отметины жизни? О, мои дорогие подруги, поверьте, в других странах есть порошки и снадобья, одна капля которых решает эти проблемы! Чародейка Моргана и Цирцея, весталки и вакханки, жрицы Геи, Артемиды и Гекаты — все, все они знали, что от природы женщине дано оружие, способное сломить лучших воинов. О, красота! Из-за тебя в прах легла великая Троя, из-за твоего яблока олимпийские хозяйки вступали в распри, из-за тебя начинались войны под Луной, из-за тебя на шпагах дрались бесстрашные обожатели, из-за тебя одной! Так воссияй, звезда любви и сладости, озари нас своим переменчивым светом! Какая же женщина не хочет быть желанной? Какой мужчина пройдёт мимо андалузских глаз, коралловых губок и мраморных плечей? Подходите дамы и те господа, что не стесняются мод! Вы получите то, о чём не решались грезить. Смелее, смелее! Короткий вздох и — прошу за мной, — томно подмигнув, баронесса Данвис провела ноготками, как бы распуская их веером, по струнам; те звонко повиновались. Одна из горожанок, кажется, сестра булочника, была храбрей своих товарок и первой шагнула к загадочной артистке. Дочь Майраля была недурна собой, но чрезвычайно горда и неприступна. Всё на свете мерещилось ей недостаточным, даже собственное очарование. — Я, пожалуй, не откажусь, госпожа баронесса, — весело прикрикнула она, повернувшись спиной к остальным майральцам. — Дева со станом лани? Что ж, следуйте за мной, душенька. Посмотрим, что припасено у старого цирюльника, — отозвалась Марго Энрика фон Валаскис и потянула гордячку к себе. В мгновение ока тумба захлопнулась, скрыв обеих девушек от любопытствующих.

***

Лучи солнца незваными гостями пробирались в комнаты, высвечивали изнутри запылившееся кружево, оставленное на столе, затейливую вышивку на пальцах, брошенных там же, и ласкали низенькую фигурку девушки, прильнувшей к разогретой деревянной раме. — Дорогой, — негромко позвала она, по детской привычке прижав палец к устам. — Ты знаешь, дорогой, ведь эта баронесса Данвис имеет вкус. — С чего бы? — раздался недовольный голос из тени, и что-то загремело в глубине дома. — Ты бы видел, что за чудная шляпка была на Герде, когда та вышла из деревянной штуки. Как она туда поместилась, ума не приложу! — Кто? Герда, шляпка или та штука, именуемая тумбой? — Ты несносен! Ну Герда, конечно же! Да не в том суть, не в том. Какая ослепительно белая кожа и тёмные, очерченные, наверно, углём ресницы были у этой булочницы! Вот бы и мне такие! — Милая, ты хороша без мишуры и блестяшек, — отозвалось ворчливое эхо с нотками неясного, мимолётного страха. — Мне вовсе не понять, что сталось такого, что ты восхищена, как ребёнок? — Зато ты всегда мрачен, как туча! — притворно взорвалась девушка и резко топнула каблучком. Юна, весела и беспечна, она не заметила перемен в тоне любимого. — Нельзя, невозможно, невыносимо так жить, Яго! И вообще, мог бы пригласить меня хоть на одно выступление циркачей Дюбуа… При её словах и так худое лицо стражника, заскочившего в обед под родной кров, резко вытянулось, и дёрганая гримаса перекосила серые губы. Что-то непонятное чудилось ему в той бандитской компании ещё с прошлого вечера, а щедрость и странное действо с тумбой откровенно не нравилось Яго. Сперва Марк, а теперь и собственная жена с дурацкой лёгкостью поддались чарам балаганов и шатров, и если друг сам как-нибудь разберётся, то Санди… Лучше бы она туда не ходила, мало ли что. «Хотя, с другой стороны, чего ты заладил? Они всего лишь артисты. По-моему, старина, служба окончательно загубит в тебе всё человеческое», — вновь с ловкостью отпетого карманника подменил мысли и опасения бравый стражник. — Яго, дорогой, ты так и будешь молчать? — обиженно переспросила Санди, и глаза её наверняка метали молнии. Дитя гнева и диких красот — по иному и не скажешь. — А знаешь, что? — бодро молвил страж, со скоростью вихря пересекая дом, погружённый в полутьму от пыльных занавесей. Мужчина легко подхватил жену на руки и закружился с нею по мягким коврам, утопая в частом ворсе по щиколотку. — Санди, жизнь одна, так чего мы ждём? Идём сей же час, одевайся, я догоню. — Правда? О, Яго! — Я когда-нибудь врал тебе? Тот случай, в детстве, когда наставники и няньки спрашивали, кто из нас двоих съел пирог, не в счёт. Идём, — подтвердил он с натяжной, давшейся через силу улыбкой. Выходило как-то криво и неестественно, ведь на побледневший лик уже легла печать тайной и бессильной грусти. От навязчивых опасений сбежать майралец не мог. Он искоса глянул на белеющий циферблат часов: да, старший офицер опять будет теребить седеющую бородку, отчитывать всех подряд за «разложившиеся нравы молодёжи», но кому и что понадобится в таком захолустье, как Майраль? Право слово, проживут и без второго стражника. Санди уже была в предвкушении — выпорхнув из мужниных объятий и запечатлев робкий поцелуй на щеке, покрытой сизой щетиной, она с шумом убежала к себе прихорашиваться. Прихорашиваться? Зачем? Разве эта баронесса не собиралась с помощью своих щёток и красок наводить шарм на чуждых лицах? Яго признался себе, что за все эти годы так и не навострился понимать прекрасных созданий страсти. Два-три неспешных круга по комнате были пройдены в молчании; мужчина в томительном ожидании подошёл к окну и онемел… Близ его скромного садика, на ближней стороне мощеной улицы, стояла она. От дряхлой осины, на которую в дождь опасливо косились и лаяли бродячие псы, отделилась немыслимая тень и её обладательница ступила на землю. На ужасное, перекошенное жаждой и злобой лицо артистки ниспадали блики лучей, и ухмылка проступала из-под истончившейся, будто ьы рвущейся кожи. Кривые углы скул переходили в зияющие гнилью открытые раны, в потемневшие от пролитой крови трупные язвы, и мертвецкая бледность озаряла дряблое чело. Яно хотел двинуться, закричать в голос — и не мог. А эта проклятая ведьма, циркачка, восставшая из могилы, пронизывающе смотрела прямо в душу, и плевать ей было на толщу грязных стёкол, и плотоядно сияли сапфиры на месте пустых глазниц. Он знал, что нетвёрдой походкой, против природы выворачивая стопы и с утробным хрустом ломая вновь срастающиеся кости, Мириам направлялась прямиком к дому. Яго ничего не мог поделать — власть покойницы границ не ведала. Словно беспомощный раненый заяц пред зеркалами гипнотических очей коварной змеи, страж только мог читать в них предначертанный исход… Неясная тень, словно от дорожного плаща, в последний миг мелькнула на грани зрения стража и тут же пропала. Бессловные мольбы, не нашедшие выхода крики и стоны, боль, ледяное отчаянье и затухающая ярость — всё утонуло в мягкой тине забвения, отдающей старой плесенью, развеялось среди вязкого белёсого тумана, в который без оглядки проваливался Яго. Обмякшее тело тут же подхватили чужие высохшие руки и наскоро усадили в незанятое кресло. Это постигло и модницу Санди — едва она захотела вскрикнуть, заприметив незнакомца, как прикосновение кожаной перчатки наложило затвор на мысли и уста. Он знал, что мешкат не стоило, особенно в столь деликатном вопросе. — Как ты смеешь… — змеиное слово порхало под тёмным сводом ветхой крыши, заморенной птицей билось о стены, сдирая в кровь нежную кожу, роняя перламутровые перья. — Отнять мою добычу! — ревел извращённый голос, шипя во всех углах. Утлый домишко сотрясался до основания и своею пляской сводил с ума, честь по чести, только одного холёного негодяя. — Угомонись, милочка, — развязно растягивая слова, молвил Карлос, хоть и знал, что силы несколько неравны. И точно — в ту же секунду злая воля карлицы швырнула лжефакира, намертво прижав к холодной кладке стены. Под лопатками Карлос ощущал все неровности, неверный скос кирпича и извечную шероховатость, подругу нерадивых каменщиков. Был бы человеком, царапины уже саднили бы во всю мощь, а так лишь воздух с противным свистом вырывался из лёгких. Мириам была уверена в собственной силе, и ярость застилала наглой девчонке глаза. Она ни капли не поменялась за столько Лун, так ничего и не стала смыслить в существовании, а ещё не учла одной простецкой вещички. Заклятья и заговоры порою меркнут перед силой слова, ибо сотканы из неё. — Зачем тебе эти бесприютные? Чýдная потеха по будущей ночи и то, что к тебе по доброй воле идут на поклон, подставляя под клык кровяные шеи, для Мириам Готье — ничтожно мало? Нет? Так на кой тебе этот стражник? Густой дым обозлённый бравадой, сбирался перед лицом Карлоса, украшенным дерзкой ухмылкой, норовил забраться в горло и грудь, вызывая удушливый кашель. Однако все попытки навредить циркачу оказывались безуспешны — пусть он и был слабее, пусть некогда и стоял в рядах смертных, но всё-таки чёрные таинства и древние оккультные науки не обошли Карлоса стороной. — А к чему тебе рвать из чужиз зубов добычу? — выплюнула карлица, надев, как плащ, прежнюю плоть. Позиция была сдана артисткой безвозвратно. Картинно вскинув бровь, Карлос скрестил руки на груди и вкрадчиво промолвил: — Ты хочешь учинить расправу слишком несвоевременно. Это ставит под угрозу наши концерты. Неужто человека на службе не станут искать? Даже если ты прозорливо спрячешь тела или отдашь на растерзание Иерониму, майральцы напрягутся — им будет не до шуток и смеха. Потом, у нас же действует договор испытанный веками. Представь себе, как будет зла мадам Агнесса, если узнает о твоих намерениях его нарушить. В узких пальцах факира выписывало пируэты серебряное кольцо, вертелось вдоль ногтей, перепрыгивало с ладони на ладонь, как у заправского фокусника. Однако дивный торг, успешно начавшийся, завершился очень быстро и не в лучшую сторону. — Ты умеешь убеждать. Ну, полно, забудем. Прости. Ты, Карлос, прав и справедлив, как всегда. Я не трону их до означенного срока, но потом обязательно вернусь: уж очень мне приглянулись эти голубки. Ты не согласен? А представь, как разозлится мадам Агнесса, прознав про твою падкость на милосердие, — возразила Мириам, разрушая все планы. Уголок губ факира нервно дёрнулся, и у Карлоса вырвался нетерпеливый жест. — Это уже повод для сделки, не правда ли? — Говори, что желаешь взамен.