Под пёстрым куполом шатра

— Дамы и господа! — зазывно начал уже знакомый публике конферансье. Невысок и приземист, Гаэт никогда не стремился взять неверное внимание красотой личин — она столь же бесполезна, сколь ветрена, он выигрывал харизмой. Природа изрядно потрудилась в приливе вдохновения: чудны и неповторимы, эти людские лица, грубые, наивные, округлые, с массивными подбородками, с египетскими изгибами бровей, с синевой вен, положенных близко к атласной коже, завораживали тем сияньем живого огня, какого уж никогда не сыщется в топком торфе гнилых болот. Вот только с душами Великая Плутовка славно пошутила: только избранным открывалась возможность быть незабвенным росчерком на ткани мироздания. Другое дело, что род человеческий был отмечен так давно, и напрочь не помнил об этом… Ладно, довольно веселить себя софизмами — пора переходить к делу. — Как известно нам из времён: нет ни сегодня, ни вчера, ни завтра. Все лишь блестящий, сладкий пудинг, состряпанный румянощёкой поварихой с хохотком на желанных устах. Что может быть лучше? Что греет сердце сильней, нежели краткий миг меж закатом и рассветом, что кличут жизнью? Разумеется, если в доме хлопочет хорошенькая красотка из Шеффилда. Взрыв хохота ознаменовал успех, скоропостижный и лёгкий, словно гусиное пёрышко. Повадки англичан Гаэт копировал превосходно. Точнее, не правдивые повадки, а те, что остались в сердцах и умах. Нет, мадам Агнесса в корне не права: той публике, что собралась в Майрале, старая добрая похоть действенней отчуждённой, помертвелой чести. Вообще, если ты не умеешь, не можешь и не хочешь подавать и продавать себя, не пытайся доказать, что ты хоть на унцию чего-то стоишь. Добро… оно когда-нибудь училось на собственных ошибках? Что выберет человек, отягчённый этим привитым, мерзким чувством совести: жестокое, неудобное нечто, с хрупкими незримыми посулами, или такое родное, земное, всепонимающее зло? Да и какой дурак, в самом деле, откажется от страстно-терпкой муки, нерушимой сласти, жребия сильных? Беда людей в том, что они не могут отбросить предрассудки и испить чашу до дна. Едва ли кто-то из Майраля отважится не просто признать себя достойным, но и отстоять это право под буйными нападками струсившей толпы. — Деньги! — хрипко и визгливо пропели из-за шатровых занавесей. — Золотые, серебряные, бронзовые! Деньги, деньги, деньги! — Ах да, простите, мой милый друг, — шутливо отозвался конферансье, склоняясь в угодливом поклоне. — Ничто не сравнится с пламенеющими монетами, что поджидают у конца радуги. Встречайте, прекраснейшие леди и неподражаемые лорды — Майкл Сайек, лепрекон, к вашим услугам. За мгновение пропали в никуда тающие свечи, и раскалённый полумрак с красными пляшущими искорками окутал горожан, жавшихся друг к другу в смакующем предвкушении. Витой летучий дымок пополз из двух ярко озарённых изнутри фонарей. Обтянутые китайским рыжевато-лисьим шёлком, они казались величественными и пугающими. И только лишь один человек в этой сумасбродной толпе зевак, тайком пробравшийся под полог шатра, человек, сумевший отвести от себя вытаращенные в немом любопытстве глаза, мальчишка-беспризорник двенадцати лет от роду, Таниель видел в истинном свете благовонный дым кадильниц, очень страшных кадильниц, окуривавших сцену. Он видел насквозь этих прохвостов-циркачей; сопряжения их костей — остовы, движущиеся по непримиримой воле хозяев; слышал, как на улицах Майраля в самых укромных закутках, среди помоев и гнилых кусков мяса, тихо перешёптываясь о былом, собирался крысиный народ; знал, какое жуткое пиршество разразится здесь, и всё же иногда не упускал случая краем глаза зацепить чёрное платье Вселенной. Но представление продолжилось, и после яркой вспышки света посреди сцены возник усевшийся на короткое полено низкий, иссушенный солнцем и полуденными ветрами человечек. Его смуглое, похожее на скорлупу ореха лицо обрамляли жёсткие, с медной рыжиной волосы, ниспадавшие, как у аристократов, до самых плеч. Маленькие капли — жёлтые глаза, окружённые тенями и вкраплениями болезненной синевы, сверкали жадно и недружелюбно, бровей же у этого создания не имелось вовсе. Тем не менее, в когтистых руках, покрытых коротким рыжим мехом, актёр держал длинную чубуковую трубку, доходившую ему до хрупкого предплечья, с золотистой резьбой у основания, и периодически посасывал её омерзительно оскаленным ртом, обрамлённым губами цвета навозных мух. На плечах Майкла Сайека красовался отстроченный по краю плащ из лисьего меха, прикрывавший старинный камзол зелёного сукна. Из-под рукавов выбивались старинные кружева рубашки, а на голове держалась тёмно-бриллиантовая шляпа с блестящей, как маленькое солнце, пряжкой. Восторгу публики не было предела, и сердца простодушных зрителей замирали от восхищения, вознося мастерство гримёров до невообразимых высот. — Башмачник, говорят они, где твоё золото, башмачник? — захрипел Иероним, избравший для себя главную роль в представлении. — Вы напрасно верите в то, что у башмачников водятся деньги! И с другой стороны, если б у меня водились деньги, был бы я башмачником? Чёрта-с-два, господа! После сего вступления шут знаком руки прочертил странный узор на дрожащей грани воздуха, и таинственное марево фонарей заклубилось в палатке низкими облаками. — Когда прелестница, ласкаясь, выведывает у меня, где же мой заветный клад, я говорю ей без стеснения, так, чтобы слышала вся площадь: " На конце радуги, милая!» И в ужасе она бежит прочь, сочтя меня дерзким негодяем. Но я-то знаю, что не вру! Это просто люди не любят правду. Бросив говорить, Майкл Сайек закружился в пляске с жутковатого вида девицами, в бледных лицах которых не виднелось биения крови. И Таниель знал, что это те самые несчастные, осмелившиеся утром пойти за циркачкой. Но едва ли горожане узнали бы в исхудалых призраках первых красавиц Майраля, осунувшихся станом, с потерянными взглядами безумцев. А пляска продолжалась под лихвацкий аккомпанемент звенящих цимбал, изящных флейт и бьющихся в неистовстве скрипок. Что они говорили? О чём пели и к кому взывали? Никто так и не мог толком разобрать, да это и не было важно для разомлевшей публики. Потом Гаэт вместе с мрачными мужчинами в костюмах вынес на сцену старинное зеркало в резной оправе, с тончайшими гирляндами из кованых листьев, с причудливыми розетками; и лепрекон, кланяясь, вновь бормотал всякую околесицу, шутил, язвил и звал каждого вглядеться в пучины собственных душ. Бесподобный, величайший соблазн завладевал тем, кто устремлял взор на дымящуюся зеркальную гладь — пары травяного дурмана ослабляли разум, а сквозь грань миров явственно проступали сокрытые желания смотрящего. Пусть театральным искусством Иероним владел не в должной мере, однако выходившие из шатра были так потрясены чёрной магией, что уговаривали знакомых навестить это странный цирк, рассказывая противоречивые небылицы. Каждый видел на концерте Солнца своё призрачное счастье, и то был тот редкий случай, когда актёры сумели угодить, пожалуй, всем присутствующим.