Как правильно умирать

Когда Сон Нян возвращается в свои покои, выходящая из них служанка едва заметно вздрагивает и отводит взгляд. Это не так уж необычно для слуг — не встречаться взглядом с правящей женой умирающего императора, но Нян укрепляется в подозрениях и останавливает ее жестом. Та не может противиться и позволяет развязать узелок в ее руках. Он весь полон окровавленных платков. Та боязливо вжимает голову в плечи, боясь кар за то, что пыталась сохранить страшную тайну. Прежняя Нян и вправду могла бы наказать ее, но нынешняя отпускает с миром. Она не посмела ослушаться императора, а император не посмел признаться своей жене, только и всего. Она еще не знает, обвинить ли Тогона в том, что он пытался утаить, или же сделать вид, что ничего не знает, что она слепа и глуха… Если тому так важно скрыть то, что и без того уже известно все дворцу, может быть, стоит подпитать эту иллюзию еще немного. Пока Тогон не сможет больше скрывать. Ведь это будет очень скоро. — Как ты себя чувствуешь? — кажется, она выбрала второй вариант, не успев толком задуматься; с ее губ слетает фальшь, но Тогон, обычно чуткий к ней, в этот раз не различает, потому что его разум, должно быть, уже затуманен. — Мне лучше. — У Сон Нян внутри все кипит от бесстыдства этой лжи, однако она все еще сдерживается. На что она надеется в этой сдержанности? Хочет ли она искреннего признания? Хочет ли она уличить его во лжи в самый подходящий момент, хочет ли она торжественного разоблачения — но во имя чего? — Рада это слышать, — что ж, она выбирает продолжать фарс. — Тогда, может быть, ты поешь? Она смотрит на его руки — кости, обтянутые тонкой желтоватой кожей, впалые щеки, заострившиеся черты лица, на едва заметные бурые следы вокруг губ. Почему тогда, годы назад, он выбрал этот поворот? Он был молод и полон сил, он был на пороге только открывавшегося будущего; как он мог добровольно совершить этот выбор? Сделал ли он это ради нее? Сделал ли он это ради блага империи, которого, как ему казалось, он мог достичь своей жертвой? Такая ли уж большая разница была между этими целями? Тогон смотрит на миску с бульоном — всего лишь немного почти прозрачной жидкости, но и ее не проглотить. Он вздыхает. — Я уже поел немного чуть раньше, — эта ложь еще более явная, чем предыдущая, и он уже знает, что она знает, но не может остановиться в своем стремлении скрыть свою боль, сжать ее в невидимую точку и спрятать от чужих глаз. Но нельзя сжать то, что слишком велико для этого, что заполонило все вокруг вопреки его воле. — Что ж, — она садится рядом, надеясь побыть немым укором, и он не смотрит ей в глаза. — Тогда, наверное, я могу уйти до вечера с легким сердцем. — Да… — она скорее читает по губам, чем слышит. — Да? — переспрашивает она; да, она все-таки не сдерживается больше, и готова выплеснуть в ответ свою боль — другую, может быть, но такую же сильную. — Ты прогоняешь меня, чтобы никто не мешал тебе испустить свой последний вздох? — Но я не собираюсь умирать, — его голос неожиданно крепнет, и впервые Сон Нян кажется, что, может быть, сейчас он и не лжет вовсе. Она не отвечает, что с недавних пор знает, что одного лишь стремления недостаточно. Что невероятной силы духа, воспеваемой в балладах, порой все же недостаточно, чтобы выиграть борьбу с собственным телом. Печально осознавать, что сознание слабее плоти, но как можно это изменить? И если даже Тогон будет стараться изо всех, разве можно быть уверенной в том, что это хоть как-то поможет ему? — Ты так думаешь, — произносит она. — Но на самом деле… Она замолкает, потому что ее снова пронзает прошлая мысль — давняя и страшная мысль о том, что все могло сложиться иначе; нет, не тогда в прошлом, когда Тогон решил принять яд, но совсем недавно… — В самом ли деле ты… не собираешься. Или… ты хотел бы, но отказался от желания из-за того, что я сказала тогда? — Мы уже не раз говорили об этом, — по голосу Тогона легко понять, что говорить еще раз он не хочет. — Я не хочу уходить. И не буду делать этого… добровольно. И не буду сдаваться. — Если это ради меня, то забудь об этом, наконец!.. — Но тот садится и делает какой-то яростный жест рукой. — Ты не можешь… — он прерывается и долго переводят дыхание, и Нян терпеливо ждет, готовая выслушать любое обвинение. Терпение — это то немногое, что она может ему подарить. — Ты не можешь сначала стыдить меня, обвинять в слабости, а затем вдруг предлагать то, от чего мне стоило больших сил отказаться! — Я знаю. Знаю, — ей хочется поймать эту взмывшую в воздух руку и прижать к груди, но та кажется такой худой, с таким по-детски тонким запястьем, что она боится, что может случайно его сломать, если Тогон вдруг вздумает сопротивляться. Хоть он никогда в жизни не сопротивлялся, если Сон Нян желала прикоснуться к нему. — Но ты отказываешь мне в малейшей возможности совершить ошибку, — продолжает она, все еще надеясь; ей кажется, что произносимые ею слова перемалываются, как в жерновах, и снова и снова соединяются друг с другом, давно известные и знакомые, не несущие более ничего нового. Но, может быть, повторенные сотню раз, они все-таки обретут долгожданную силу? — Ты упрекаешь меня в том, что я склонилась к тому, что прежде отрицала; и этот упрек справедлив… Но ты торопишься ранить меня в ответ, а вместо этого мог бы простить и подумать еще раз. Его глаза блестят в полутьме. — Ты… — он говорит нерешительно, и ей кажется, словно он боится… опасается того, к чему могут привести его следующие слова: — Ты соблазняешь меня. Прошу, не делай этого. — Я… что? — она не верит своим ушам. — Так все это время… ты отрицал и бахвалился своей силой, способной заставить тебя жить дальше… но на самом деле… на самом деле… — Все это неважно, — он отворачивается и набрасывает себе на голову покрывало. Тончайшее покрывало ручной работы, на котором ему все-таки суждено умереть, рано или поздно. Сон Нян не знает, будет ли рядом в этот миг, но эта постель, она точно впитает в себя последнее дыхание жизни, потому что у Тогона не будет сил, чтобы встать с нее. Но если он согласится, все может быть по-другому. Он может умереть под открытым небом, под солнцем, в глубокой траве или на прогретом песке — как только пожелает. Он сможет увидеть перед этим ее лицо и лицо своего сына и сказать им последние слова. Это ни на долю секунды не продлит ему жизнь. Но разве не сделает ее чуть более сносной? — Это не снисхождение для тебя, — говорит Нян в пустоту. — Это будет твое снисхождение для меня. Так ты избавишь меня от страданий, от беспокойства и постоянного страха. Страх мутит мне голову, я больше не способна принимать никаких важных решений, а они нужны нашей стране сейчас. Застывшая спина Тогона все так же неподвижна, но Сон Нян знает, что тот размышляет. Она знает, что выбрала верный путь. — Ты ведь всегда был великодушен ко мне, — это можно считать женской хитростью, и, хоть Сон Нян всегда презирала их когда-то, сейчас, оказывается, она способна и на них; и на многое другое. Чего только не придумаешь, чтобы уговорить мужа оборвать свою жизнь. Это кажется ей самой злой иронией судьбы, с которой она только встречалась — а насмешки судьбы ее преследовали в изобилии, и только несколько долгих лет ей чудилось, будто все может быть хорошо. — Прости мне мое заблуждение. Но я говорю искренне. Прошу, поверь мне. Тогон вздыхает — и его вздох медленен, труден, и кажется, что-то дребезжит в его груди; а потом поворачивается к ней лицом. Оно мокрое от слез, и они продолжают течь из глаз с красными прожилками, а потом он всхлипывает с таким облегчением, будто только этого и ждал столько дней. — Я всего лишь надеялся, — говорит он, — надеялся, что, может быть, у меня есть еще шанс… возможность вернуться, понимаешь… я, кажется, всегда знал, что шел на смерть, но одновременно в глубине души думал, что, может быть, это не коснется меня в полной мере. Что… может быть… у меня останется шанс выжить, все это побороться, остаться… с тобой. Я думал, что молод, и у меня так много сил, что это будет словно долгая тяжелая болезнь… но что он пройдет тоже, как все проходит. Я думал об этом, и так мне было легче справляться, пока я не понял, что этого не случится. Сон Нян так растеряна, что долго не знает, что ответить; в ее голове нет мыслей, только незнакомый страх. — Ты… я ничего об этом не знала, — и вот, на пороге их совместной жизни вдруг оказывается, что между ними было слишком много секретов. Как можно было хранить такую тайну? С другой стороны, разве она в своей жизни хранила мало тайн? — Так вот, о чем ты думал, — повторяет она, растерянная и запутавшаяся в своих мыслей. — Ты надеялся, что все изменится к лучшему… — как долго он считал так и когда перестал? И почему она не заметила никаких перемен? А если и заметила, то почему списала их на неизбежное? Ей стыдно, что сама она не питала никаких лишних иллюзий. Обычно в иллюзиях нет ничего хорошего, но что, если именно этого Тогону не хватило в свое время — немного надежды и веры с ее стороны? Она никогда не задумывалась об этом прежде. Вся ее поддержка сводилась раньше лишь к облегчению его страданий с сознанием неотвратимого конца; но долгое время, оказывается, он сохранял надежду, он думал, что, может быть… может быть, его минует эта чаша. Решили ли он убить себя в тот самый миг, когда понял, что этого не случится? И почему все эти годы она не задумывалась ни о чем подобном? — Прости, — только и может сказать Сон Нян. Его страдания теперь предстают перед ней совсем в ином свете; это были страдания не только телесные и не только страх скорой смерти, но и утрата последней надежды, медленное затухание последней искры жизни — должно быть, это гораздо мучительнее, чем разом потухший костер. — Я чувствую себя такой глупой, — и такого она никогда не произносила прежде. Но сейчас это правда настолько отчетливая, что удержать ее в себе невозможно. — Я… — впервые в ее голове нет мыслей, а на языке нет слов. — Ты думаешь сейчас о том, что моя жертва не кажется больше такой уж благородной? — спрашивает Тогон, и это неожиданно, потому что последнее, о чем думает Сон Нян, — это о степени благородства совершенных ими жертв. Но, кажется, ее растерянное молчание лишь укрепляет его подозрения. — Я думал, что смогу выйти сухим из воды… рано или поздно. Но разве это не естественно — думать так? Когда ты жертвуешь ради кого-то… разве плохо попытаться при этом не умереть самому? — Конечно, нет, — говорит Сон Нян, просто чтобы ответить хоть что-то и побороть разрозненные мысли. — Даже наоборот… Тому, ради кого ты жертвуешь, будет куда приятнее, если ты не умрешь. Это слишком мучительно — знать, что кто-то предпочел расстаться с жизнью ради тебя. Пусть Тогон и не предпочел этого, но он знал, что подобное вполне возможно. — Неужели ты боишься, что я разочаруюсь, узнав, что ты, принимая яд из раза в раз, ожидал, что сможешь выстоять против него? Это так глупо, что я буду считать, будто ты давно помрачился рассудком. Только в таком состоянии тебе в голову могла прийти настолько нелепая мысль. Тогон прикладывает руку ко лбу. — Может и так, — кажется, что и губы, и язык уже начинают отказывать ему. — Я не знаю… я не знаю, о чем я думаю. — Все хорошо, — говорит Нян. — Не думай ни о чем. — Я кажусь себе таким жалким, — бормочет он. — Вся моя борьба ушла впустую. Наверное, у меня не было шанса, но знаешь… я в детстве любил слушать легенды о великих воинах, которых не брали ни болезни, ни чужое оружие… Когда думаешь о таком, тебе непременно хочется, чтобы и ты тоже… чтобы и ты тоже был похож на них хоть немного. Хочется верить, что кто-то умрет на твоем месте, но ты ни за что не умрешь. И особенно легко поверить в это, когда ты император. Сон Нян хочется схватить его и прижать его голову к своей груди. Но пока она не решается его прерывать. — Это были только иллюзии, — он потер глаза, совсем как ребенок, наказанный за провинность, о которой уже толком и не помнил. — Я в конце концов понял, что надеялся зря. Тогда Нян все-таки делает то, что хотела сделать все последние минуты; и, хоть она почти ничего не слышит, ткань на ее плече понемногу становится мокрой насквозь. Она не может даже сказать ему, что все будет хорошо. Врать настолько откровенно она так и не научилась за все эти годы. — Значит, сейчас ты знаешь?.. — Конечно, знаю! — теперь он звучит почти сердито, словно его пытались уличить в неуместной мечтательности. — Можно подумать, такого можно не знать, не чувствовать!.. Ты знаешь, что умираешь, когда у тебя останавливается сердце. Это почти то же самое, только медленно… так медленно. Теперь Сон Нян знает, что он согласится. И вдруг ее охватывает страх — а что, если на нее опять нападет малодушие? Что, если в самый последний миг она испугается снова и попросит его остаться? Что, если ей опять покажется слишком трудным быть одной в такое непростое время? Она не может так поступить с ним. Она должна показать, что это лучший выход. Потому что это он и есть. — Послушай… — Хорошо, — он немедленно соглашается, и теперь в его голосе легко расслышать долгожданное облегчение; Нян нужно было настоять раньше… но это было невозможно после того, как все чуть было не испортила она сама. — Я все устрою. Не беспокойся, — последнее звучит как насмешка. Разве можно не беспокоиться о своей скорой смерти? Или же облегчение будет настолько велико, что скроет весь страх? Сон Нян чувствует, как Тогон кивает, словно одновременно он подтверждает не только ее слова, но и ее мысли. — Спасибо, — поразительно — он даже благодарит ее за это. На какие только страшные искажения способны человеческие мысли в одурманенном, ослабленном теле. — Ты так много делала для меня все эти годы… и даже сейчас ты делаешь это для меня. Я сужу по себе… Я бы ни за что не хотел отпускать тебя, несмотря ни на что… Так что я понимал тебя прошлую, я понимал тебя очень хорошо, вот почему я так быстро смирился. У меня бы ни за что не хватило духу помочь тебе уйти, даже если бы ты умоляла меня об этом. Сон Нян не знает, можно ли расценивать это как силу духа, как готовность на жертвы, или же это, совсем напротив, признак большой любви, гораздо большей, чем когда-либо испытывала она сама. И Тогон снова говорит так, будто может слышать самые потаенные ее мысли: — Если ты испытываешь хотя бы долю этого, я понимаю, почему ты гневалась тогда на меня. Теперь Сон Нян хочется оскорбиться. Как он смеет предполагать, что она любит его меньше, чем он ее! Пусть она не всегда выказывала свои чувства так явно, путь долго не могла определиться… это вовсе не обязательно означает, что ее чувства слабы, просто они сложны. Но правда в том, что никто и никаким образом не может узнать этого и не может сравнить. Сон Нян не вступает в спор. Быть может, в самой глубине души она все-таки верит в то, что Тогон прав. — Но теперь мы решили иначе, верно? — мягко говорит она, продолжая толкать его в сторону забвения, в сторону бесконечной бездны — вернее, очень даже конечной для него. Теперь он идет к ней уже будто вне своей воли, направляемый ее рукой, безвольно переставляющий ноги, уже не знающий, хочет ли этого в самом деле. Сон Нян придется решить за него. — Ты хочешь еще что-нибудь сделать… или сказать кому-нибудь что-нибудь? — Нян не может не спросить, но одновременно она боится, что любое промедление может заставить Тогона передумать. Все это выглядит так, будто ей не терпится убить своего мужа. Что ж, в каком-то смысле это так; хотя скорее ей не терпится исправить свою ошибку. Тогон был прав, когда говорил, что его любовь крепче. Сон Нян снова думает о себе больше — ее гнетет, что ее неправота привела к чужим страданиям, ей тяжело нести это бремя, и ей хочется избавиться от него как можно скорее. Это ужасно, что она так торопит события, но ведь Тогон собирался сделать это по своей воле еще несколько дней назад. Она смотрит на его запавшие глаза и в кровь искусанные губы и знает, что выбора нет. Она также знает, что он не изменит желания, что бы ни случилось. — Я бы хотел увидеть сына, — Сон Нян кивает. Она не могла бы ожидать ничего другого. — Но он не должен ничего знать. Не говори ему о том, что я прощаюсь. Он все поймет потом и, может быть, возненавидит меня, но сейчас я хочу, чтобы все было как прежде. И вновь — Сон Нян не могла ожидать ничего другого. Даже самые пламенные мольбы сына едва ли могут переменить их решение, и все же им незачем мучить друг друга. Пусть это будет всего лишь простой разговор. Тогону не нужны сейчас ни чужие слезы, ни чужая печаль; совсем напротив, ему нужно, чтобы кто-то отпустил его легко, попрощался без камня на сердце. Его все равно почти ничего не держит, и незачем пытаться создать эти искусственные цепи — их все равно не получится удерживать достаточно долго. Он уходит так, как можно только мечтать. Кто-то не согласится, сказав, что лучшая гибель — в бою, продиктованная отвагой; с обнаженным клинком, с которого капает кровь. Мать, защитившая ребенка ценой своей жизни, скажет, что не могла бы выбрать смерти лучше; но большинство все же решит, что в большинстве смертей не хватает лишь нескольких лишних мгновений, чтобы все понять и проститься. Их никогда не достаточно, но порой их нет вовсе. Иногда они приносят страдания сами по себе: напоминают о ничтожности прожитой жизни, о совершенных ошибках, и кажется, что гораздо проще скончаться мгновенно, неготовым об этом, не знающим заранее о своей смерти. Да, иногда лучше не знать наперед своей судьбы, но Тогон знает теперь. Он узнает о ней в точности, когда выпивает до дна поданный сосуд — не воровато и не страшась слишком раннего разоблачения. Он выпивает в три раза больше снотворного, чем в прошлый раз. Этого точно будет достаточно. Сон Нян старается улыбаться, когда он заглядывает ей в глаза. Никакого ответа в них нет и быть не может, но она притворяется, что знает больше, чем положено человеку, и может подсказать ему путь. Ей чуточку жаль, что никого не будет рядом, когда будет уходить она сама; конечно, императрица едва ли умрет в одиночестве, у ее изголовья наверняка будут стоять слуги и приближенные, друзья и враги… но только не будет единственно близкого, кто сможет так же посмотреть в глаза и сделать вид, что впереди один только свет. Она снова думает о себе больше. Но она также знает, что сделала достаточно и для других тоже. Да, Нян почти завидует мужу, который умер с улыбкой, наконец избавленный от боли, успевший попрощаться со всеми, кто был ему дорог. Она не завидует смерти и тому, что привело к ней, но тому, как она случилась. Тогон не сможет так же держать ее за руку, когда время наступит. Он не сможет положить ее голову к себе на колени, а, когда все закончится, своей рукой не сможет закрыть ей невидящие глаза. Сон Нян не хочется знать, каково это — умирать иначе. И поэтому ей хочется жить дальше как можно дольше.