Спам

Гоголь собирался к Саше. Один факт этого заставлял немного…трепетать и заставлять сердце биться чаще? А может быть у него просто патологическая тахикардия. В любом случае, до встречи оставалось ещё не меньше двух часов, и Коля тоскливо смотрел на мошек на подоконнике, борющихся с потоками ветра. Хотелось гулять, но прогноз погоды неожиданно показал облачко с дождём. Николай подумал, что если он попадёт под ливень по пути к Пушкину, то точно расстроится. Когда несчастные два с небольшим часа прошли, Гоголь почти пулей вылетел из дома, громко хлопнув дверью. Тучи сгущались ещё сильнее и повеяло запахом сырости. Коля вздëрнул голову вверх и скривился, всё-таки под дождь он явно попадёт. Нужно было надеть капюшон и открыть навигатор, второе важнее всего, потому что на местности он ориентировался максимально плохо и ходил только по выученным маршрутам. Пушкин прислал ему адрес и со скобочкой пожелал удачи. Гоголю за эту скобочку захотелось кинуть в него табуретку. Битые полчаса Коля мысленно ругался с навигатором. И материл его заодно. Кто же мог знать, что Саша живёт у чёрта на куличиках, в каком-то старом, заросшим лозой доме с кучей бабушек около подъезда, которые неодобрительно провожали его взглядом. Николай удовлетворённо выдохнул, оказавшись около домофона, набрал нужную цифру — двадцать два, и увидев загоревшиеся красным буквы, наконец вошёл. Гоголь инстинктивно задрал голову вверх и увидел на втором этаже свешивающегося с перил Пушкина. Тот показал ему язык, улыбнулся и нырнул обратно на лестничную клетку. Коля в два шага пересёк два этажа. Крайняя дверь была открыта, и из неё лился мягкий желтоватый свет. Саша снова выглянул, махнул рукой в качестве приглашения и скрылся. «Какое гостеприимство!» — подумал Николай, разуваясь в прихожей. Что ж видимо эта квартира пережила не один подростковый бунт и явно не одну вечеринку. Окей, дыру в двери ещё как-то объяснить и пережить можно было, но обведëнный мелом силуэт человека? Кого тут убили? Или убьют? Гоголь подозревал, что сегодня добьют его психику. Осталось только смириться и расслабиться. Коля проследовал туда, куда следовало больше всего грязных следов. И кстати не ошибся. Пушкин сидел около винилового проигрывателя и перебирал пластинки, присматривая вероятно ту, которая понравилась бы его гостю. Коля присел рядом и, пригладив волосы, наклонился поближе. Перед глазами замелькали названия неизвестных групп, и Коля вздохнул, доставая блокнот. «Не утруждайся» Пушкин поглядел сначала на буквы, потом пристально на Николая и тепло улыбнулся, отнимая блокнот. «У меня память не отшибло, и я пока в добром здравии. Просто давай потанцуем» Коля вытаращил глаз и конкретно засомневался на счёт второго утверждения. «Я не умею танцевать» Пушкин улыбнулся ещё раз так, что Гоголю захотелось продать душу лишь бы увидеть эту улыбку ещё раз. Захотелось улыбнуться в ответ. «Думаю, это повод научиться?» Сначала Пушкин действительно пытался объяснить, как танцуется вальс, потом показывал на практике, затем сам запутался и в итоге бросил эту затею, вероятно смачно чертыхаясь. Коля успел только усмехнуться, когда его просто подхватили за талию и потащили по кругу. Хотя бы медлячок, тоже неплохо. За окном полил дождь, ударяясь о пластмассовые подоконники. Саша дышал где-то над ухом, стараясь потерять зрительный контакт. Николай неожиданно понял, что ему до жути уютно и тепло, бояться нечего и наконец дал себе право рассмотреть обстановку вокруг. Оказывается, Пушкин даже потрудился зажечь свечи и, кажется, сделал попытку прибраться. Неудачную, но даже попытка льстила Коле. Саша остановился, не разнимая объятья. Гоголь потянул носом, ощущая запах дыма, свежего дерева и выпечки. Так пахнет солнце. Пушкин достаëт телефон и печатает в заметках, что купил плюшки с пудрой, заметив, как страстно на них смотрел Коля в прошлый раз. Гоголь тронут до самой глубины души. Саша старается налить чай, так чтобы не затопить всё вокруг да ещё и без риска для здоровья. Получается не очень. Александр закатывает рукава серой растянутой кофты, крепко держа чайник. Николаша отпивает из своей дымящейся кружки и разглядывает тонкие пальцы, скользит по воротнику, из которого торчит край футболки, минует острый кадык и натыкается прямо на взгляд. Светлый, улыбающийся. Пушкин весь состоит из света, невидимого огонька, согревающего руки. С Сашей комфортно. С Сашей просто. С Сашей не нужно говорить. Кудрявый со скоростью молнии печатает одну фразу за другой, перепрыгивая с одной мысли на другую. Его бесконечный поток рассказов прерывается только перемещением на кровать и включением гирлянды, сделанной в виде баночки с новогодними ëлками внутри и мелким порошком снега. У Коли от всей этой приятной атмосферы закрываются глаза, Пушкин останавливается, садится спиной к стене и тянет его за запястье, призывая лечь. У Гоголя сердце делает тройной кульбит и улетает куда-то вниз. Саша нашаривает на полу пачку и закуривает, параллельно пропуская Колины пряди волос через свои восхительные длинные пальцы. В комнате стоит сильный запах ментола с ягодами. Александр снова что-то печатает и отдаёт телефон Николаю. «Нам будет тяжело, и я это знаю. Но ты мне так сильно нравишься, даже представить не можешь. Я тогда, когда в метро на тебя посмотрел, будто на Олимп поднялся. И в библиотеке не знал, как произвести на тебя хорошее впечатление и решил действовать напролом, а на самом деле так боялся не понравиться тебе. Честное слово, в первые в жизни встречаю человека, который понимает меня буквально без слов...» Коля дочитывает последнюю строчку, уже не в силах совладать с тяжëлыми веками, ласково улыбается, переплетает их пальцы и падает в сон.

***

Гоголь просыпается на ровно вздымающейся груди, спящего Пушкина и моментально неконтролируемо протягивает руку к его щеке. У Саши подрагивают ресницы, и ломаются брови, Коля гадает, что ему снится. Момент идиллии нарушает резкое осознание того, что вообще-то он как бы должен быть дома. По ощущениям уже одиннадцать часов и внутреннее время не подводить юношу. На дисплее телефона шесть пропущенных от мамы и три гневных сообщения. Коля старается как можно аккуратнее выпутаться из сладких объятий, наскоро трясущейся рукой оставляет записку, ещё пару минут любуется спящим Пушкиным, проводит ладонью по его волосам и пулей вылетает из дома, надеясь успеть на автобус. Автобус уезжает прямо перед его носом, и Коле хочется плакать от негодования. Буквально пять минут назад он находился в месте, в котором хотел провести остаток своей жизни и человеком, который его бы с радостью разделил. Ну что ж раз получит люлей, так хотя бы надышится перед смертью, поэтому идёт не спеша, наслаждаясь ранней весной. Он доходит до дома примерно в районе нулей. Дома ожидаемо спят все кроме матери. Она встречает его в тëмном коридоре в этом глазовыдирательном малиновом халате, который почему-то единственный ассоциацируется у Коли с детством. Мать сверкает в темноте большими свинцовыми глазами с немым вопросом. Коля топчется на месте, опуская голову, пытаясь закрыться от всего мира густой занавесой кудрей. Гоголь видит, как шлепают босые ноги матери о кафельный пол, она подходит ближе, и ему невольно приходится поднять голову. Первым делом она жестами спрашивает почему от него так сильно пахнет табаком. Коле хочется мысленно хлопнуть себя по лбу, потому что о факте существования дымящего Пушкина как-то подзабылось. Внятного ответа она так и не получает. Ну а что он скажет? Правду? И как он это объяснит? Николай слишком хорошо знает свою мать, чтобы наверняка быть уверенным в том, что ничего хорошего из этого не выйдет. Сказать, что сам курит? Не поверят, проходили. Женщина неожиданно забывает об этом, тяжело вздыхая, и повторяет изначальный вопрос, который она задала, как только сын вошёл в дом. Вот на это Коля уже может дать ответ. В библиотеке, где же ещё. Где же ему ещё быть, правда? Мать сжигает его взглядом будто бы изнутри. Гоголь не может выдержать, отворачивается. Он чувствует, как в груди бьётся его бешенное сердце и боится, что мать услышит этот рваный стук. На переферии зрения парень замечает короткое судорожное движение. Она вытирает глаза. Она плачет. Коля отшатывается, немеет, застывает с вскинутой левой рукой и огромными испуганными глазами. А потом позорно сбегает в комнату. Николаю было хорошо, стало страшно, надо было что-то с этим делать. Чёртов эгоист. Руки сами тянутся к сообщениям в телефоне. Блин, Николаш, надо было меня разбудить, я бы тебя проводил. Хотя уверен, что даже если бы попросил, ты бы этого не сделал. Упрямец. Коля глядит на экран, улыбаясь. А затем вдруг видит стекающие по ровным буквам капли. Наверное со стороны это выглядит жутко. Ты чего не отвечаешь? Что-то не так? Господи, да что же он делает не так в этой жизни. Прости, прости. Задумался. О чем? Надеюсь, в твоих мокрых фантазиях есть местечко для меня.)) Саш Забери меня отсюда. Коля не знает, зачем пишет это. Знает только что всё это гниëт внутри него. Эти стены, пол, потолок, нелепый хрустальный сервиз, которому так и не суждено быть использованым, вечные косые взгляды родственников, оконные петли, отживаюшие последние годы, болтовню, грохот посуды и стук рюмки о стол, когда стрелка часов перегибает полночь, каждый человек, считающий своим долгом напомнить, что он не такой, плачущая мать. Он знает, что сейчас придётся всё выкладывать, долго писать, рыдать, продолжать. Потому что Пушкин будет ждать ответа, ему хочется конкретно понять, что не так, а не бегать за Колей с мольбами. И Гоголю придётся переступить через себя, чтобы не потеряться. Как же всё это надоело. Как же просто хочется... Кидай адрес Через полчаса буду. Коля трет глаза. У него уже галлюцинации на фоне нервного истощения, или Саша действительно так написал? Возьми всё необходимое, заночуешь у меня, если захочешь можешь хоть всю жизнь у меня гостить. Спасибо, я не знаю, как тебя благодарить Брось, я уже понял, что тебе хреново. Коля обнимает себя обеими руками. И в какой момент ему так повезло?

***

Николай высовывается в окно и видит плывущую в темноте кучерявую макушку, медленно широким шагом приближающуюся к нему. Он машет рукой. Саша снова улыбается «так» и, подхватывая его за талию, опускает на землю из окна первого этажа. Гоголь обнимает его так сильно, как только может, вжимается в его плечо и вдыхает успокаивающий ягодный запах. Пушкин даёт ему время прийти в себя, перебирая иссиня-черные волосы. Всю дорогу домой Саша держит его за руку и ничего не пишет, не хочет рушить момент. Коля поглядывает на небо и россыпь серебристых звёзд, украшающих тëмно-синий шëлк. Эта ночь явно имеет своё волшебство. Хаотичное, странное. И тем не менее не даëт отвести взгляд. Очаровывает. Дальше он помнит всё как во сне. Счастливом таком, сладком. Щелчок двери, поворот налево, знакомая постель. Горячая ароматная чашка чая в руках. Мягкий плед. И руки. Везде эти очаровательные смуглые Сашины руки. Просто объятья, а такое чувство, что на израненное сердце накладывают швы и щедро смазывают прохладным гелем. Саша целомудренно целует его в лоб, заправляет пряди за уши, прикасается губами к виску и мажет по скуле. Гоголь закрывает глаза. К чёрту всё. Правда, к чёрту. Кому нужны дурацкие мысли, когда есть «это», что даже словами не опишешь и не передашь прелесть такого момента. Коля успевает прочитать последнюю фразу в заметках: «..Всë у нас будет хорошо.» И засыпает. Второй раз в жизни счастливо.