Шрамы

       — Выпьем ещё кофе? — это не вопрос. Это приглашение, от которого невозможно отказаться. Или, может быть, приказ.       Да и смогла бы она сказать «нет»?       Они идут по вечернему Парижу — медленно, без цели, будто в этом и есть смысл. Разговаривают о пустяках: о погоде, о книгах, о том, как сложно найти приличное вино. Но чаще просто молчат.       Молчание не тяготит. Оно живое, полное дыхания, воспоминаний, того, что между ними всегда было.       Гермиона смотрит на него украдкой, как будто всё ещё учится узнавать заново.       Господи, как же она скучала.       Сумерки сгущаются. Ветер поднимается с Сены, путает её волосы, и он, не говоря ни слова, подворачивает воротник её пальто. Простое движение. Старое. До боли знакомое.       Она почти улыбается.       — Я не против. Давай, — произносит она тихо, почти шепчет, будто боится спугнуть это хрупкое равновесие.       Он лишь коротко кивает — как будто знает, что ответ был предрешён. И Гермионе хочется заглянуть внутрь его мыслей, хоть на секунду, понять, зачем он это делает. Почему именно сейчас.       Они петляют между старых домов, мимо облупленных фасадов, увитых плющом. На подоконниках — глиняные горшки с томатами. Где-то в окне старик курит, выпуская дым в прохладный воздух. На первом этаже кто-то жарит картошку, и запах масла с луком смешивается с ароматом свежего хлеба. А издалека доносится старая песня — «Le mot de passe». Гермиона когда-то заслушала её до потёртости, и сейчас сердце предательски сжимается, будто это знак.       Странное ощущение: прошло столько лет, а неловкости нет. Словно не было этих лет. Словно всё осталось там, где оборвалось.       Третий всегда лишний — даже если этим «третьим» становится время. Они оба знали: между ними всегда что-то было. С самого начала. С самого первого взгляда в школьном коридоре. Что-то первобытное, простое, непрошибаемо живое. Слишком сильное, чтобы быть просто симпатией. Слишком хрупкое, чтобы выжить.       Они оба когда-то пытались притворяться врагами. Делали вид, что всё это — случайность, что им просто показалось. Но это никогда не было ложью, а лишь плохо сыгранной ролью. Слишком много эмоций. Слишком мало воздуха.       Так они и дошли до его квартиры. Случайно. Или нет — кто теперь знает. Квартал от кафе, всего несколько поворотов, и вдруг — его дверь, лёгкий запах магического воска. Слишком много совпадений для одного вечера.       Он открывает дверь, и Гермиона входит первой. Квартира встречает её холодом и тишиной. Не заброшенной — просто чужой.       Спальня, ванная, кухня, объединённая с гостиной. Старые, высокие потолки. Белые стены, чуть выцветшие, с тонкой лепниной. Паркет, натёртый, но поцарапанный временем.       Предметы интерьера будто с музейных витрин: кресло, трюмо, абажур с тенью прошлого века. На сером диване — плед, идеально сложенный, ни единой складки.       Она бы, пожалуй, не удивилась, если бы узнала, что этот диван когда-то принадлежал Виктору Гюго. Но всё здесь казалось слишком правильным. Слишком чистым. Без запаха жизни.       Никаких следов присутствия. Как будто он здесь не живёт. Как будто просто приходит ночевать — иногда. Она обводит взглядом комнату и вдруг ловит себя на мысли: всё здесь похоже на него. Безупречно. Закрыто. И смертельно устало.       Гермиона не понимает, почему он назвал это место домом. Дом — это ведь не стены, не потолок и не мебель. Это запах утреннего кофе, забытая на кресле книга, уютное беспорядочное тепло, которое зовёт расслабиться и почувствовать себя в безопасности. А здесь — ничего. Даже воздуха как будто нет. Только стерильная чистота и мёртвая тишина.       Она искала глазами хоть что-то, что выдало бы в нём живого человека. Ни книг, ни газет, ни фотографии. Ни одной мелочи, которая могла бы рассказать о его владельце. Даже колдо — и то не видно.       А ведь одной из причин, почему она согласилась подняться, было именно желание узнать его заново — через дом. Понять, изменился ли он. Какие книги теперь читает? Всё так же чистит зубы мятной пастой? Его любимый цвет всё ещё чёрный?       — Это твоя квартира? Или съёмная? — спрашивает Гермиона, стоя у панорамного окна, выходящего прямо на воды Сены.       Картина за стеклом завораживает. От созерцания прекрасного перехватывает дыхание.       Солнце уже село, оставив на горизонте тонкую апельсиновую полосу, тающую в серой пыльце ночи. Воды Сены отражают её, дрожа от ветра.       Люди внизу — словно живые огоньки: кто-то идёт в одиночестве, кто-то вдвоём, кто-то смеётся, кто-то молчит. Жизнь кипит, пока они здесь — в стеклянном аквариуме на высоте.       — Купил вчера, — отвечает Драко, подходя ближе и протягивая ей чашку. — Не выношу отели.       — Я думала, У Малфоев везде есть резиденции.       Она делает небольшой глоток, американо, как она и любит.       Он усмехается краем губ.       — И в Париже тоже имеется. Но здесь — иначе. Это место я выбрал сам, а не мне его навязали.       — Ты всегда следовал себе.       Он смеется, и отрицательно качает головой, скорее всего считая полной нелепицей её рассуждения. Наивными и детскими. Гриффиндорскими.       — Практика показывает, что не всегда.       Кофе остывает, слова — тоже. За окном ночь уже обнимает город, и им больше нечего сказать.       Наконец Гермиона отходит от окна, идёт на кухню и почти машинально ставит чашку в раковину. Её жест — домашний, слишком привычный для чужой квартиры.       Она чувствует его взгляд — колючий, пронизывающий, словно он что-то выжидает.       — Увы, — говорит она с натянутой улыбкой, поворачиваясь к нему. — Спасибо за кофе, но мне уже пора.       Уходить вовсе не хочется. Но и остаться она не может.       Она обязательно проиграла бы в игре на правду, если бы призналась, что думала — хотя бы на секунду — театрально упасть, разыграв подвернутую ногу. Или сразу две. Просто чтобы остаться. Остаться с ним не на вечер — на осень, на жизнь.       Гермиона машинально одергивает рукав свитера. Браслет привычно холодит запястье. Как и тот, кто его подарил.       — Я думал, ты выбросила его, — негромко говорит Драко.       Она опускает глаза, рассматривая розу, вплетённую в серебряное плетение.       Джинни тогда была категорична — избавься от всего, что напоминает о нём.       Гермиона часто возвращалась к этой фразе. Избавиться от воспоминаний… Разве кто-то вообще знает, как это делается? Она сохранила всё. Всё, что пахло им, дышало им, болело им.       — Не смогла бы, — тихо отвечает она. — Даже если бы мне приставили палочку ко лбу. Это… напоминание, что всё было реально. Глупая мысль, конечно. Но я так и не смогла от неё отвязаться.       Воздух будто стал плотнее. Рядом с ним дышать легче — и тяжелее одновременно. Всё остальное — ненужное, лишнее, растворяется. С ним она словно снова собирается из осколков — живая, простая, целая. С ним хочется смеяться, говорить ерунду, просто быть.       — Я хочу, чтобы ты осталась, — резко, с тем самым наклоном головы, который она помнит.       Гермиона мотает головой — нервно, растерянно. Сама не понимает, что делает.       Его взгляд скользит медленно, без спешки — от её губ к подбородку, затем ниже, к шее. Он будто рисует её. Осязаемо. Красным маркером вычерчивая линии, которые потом можно было бы увидеть в зеркале, прикоснуться, повторить . Если хватит смелости посмотреть.       Бегать друг от друга — бессмысленно. Особенно если оба знают, чего хотят.       Он делает шаг вперёд — и будто возвращается в её жизнь. Больше всего он боится, чтоб это не было очередным сном, больной фантазией его воображения. Её образ не давал ему спокойно жить. Трахая Асторию, он всегда представлял Гермиону.       Это была какая-то патологическая верность ей. Но она была рядом: трепещущая, божественная, воплощённая женственность, сладостная и трагическая. Его любовь заключена в ней. Её кудри и вздёрнутый вверх острый подбородок. Маленькая острая грудь и россыпь веснушек на плечах. Он знал каждый её изъян, который был на её теле. Он их все знал и любил в стократ больше идеального тела бывшей жены. И все семь лет он только и мог думать, как бы отсюда выйти. Семь лет прожил с ней, а так и не привык.       — Ты всё та же упрямица, — произносит он, и в голосе — что-то между усмешкой и мольбой.       На её лице вспыхивают знакомые эмоции — нежность, растерянность, осторожная злость.       Он когда-то знал их все напамять.       Закрываясь в ванной, он постоянно прокручивал их на повторе, пока его рука скользила по стоящему члену. Он кончал только от её лица, воскрешенного в своей голове.       Драко приподнимает её за талию, усаживая на столешницу. Ложка падает на пол, звеня, как сигнал тревоги.       — Неумеха, — выдыхает она, не отводя взгляда.       Гермиона ловит блеск в его глазах, но он быстро канул в других эмоциях, немаловажных. Её ладонь скользит по прессу. Её пальцы трогают, ласкают, дразнятся.       Кровь ударяет в лицо Гермионы, аж щёки печёт. Гермиона прикусывает губу, скрывая дрожь.       — Я так скучал по тебе. Не забыла ещё? — и он мог поклясться именами всех мертвых, которых знал, что не забыл, как звучат её стоны, когда она находилась под ним.       Не удержавшись, она лизнула языком его кадык. И он тяжело сглотнул.       Это походило на сумасшествие под тяжелыми психотропными. Мир был больше не в ракурсе, а они были далёко отсюда. И его руки сами тянутся к её телу. На что он рассчитывал, приглашая её к себе?       — Что за игры, Драко? — шепчет она между поцелуями, но он только усмехается, будто знает, что вопрос задан слишком поздно.       Он целует её в губы. Крепко, долго, напряженно.       Скользит ниже, облизывая соленую кожу. Ей чертовски хочется его. Она царапает, он кусает. Нагнетают наслаждение, доводят себя до предела. Она стонет. Как тогда. Сладко, протяжно, до ярких взрывов перед глазами. Драко дёргает вверх подол её платья. Раздвигает её ноги, становясь между. Гладит её через ткань колготок, доставляя удовольствие.       От томительного ожидания сносит крышу, главная причина поспешного избавления от одежды.       — Гермиона, — его голос пропитан возбуждением.       Он накрывает её грудь ладонью, сжимает, чертит языком круги. Стоны, стоны, стоны. Драко сгрёбает её в охапку. Несет в комнату, оставляя хаотичные поцелуи на плече, шее, щеке.       Гермиона вздыхает, от прохлады шелка.       И по взгляду Драко, она понимает, прелюдии закончились. Его пальцы настойчиво ласкают клитор, подпаливая её заживо.       Она закусывает губы, чтобы не потеряться в ощущениях. Как давно она не чувствовала ничего подобного. Только Драко был тем, кто знал, что ей нужно. Только он мог дать ей то, что ей нужно.       Тело дрожит, когда его палец медленно проникает внутрь неё. Она сжимает в кулаках постельное, до хруста.       — Ты достойна большего, — тихо, хрипло.       Она подаётся вперёд, усиливая глубину проникновения.       Гермиона обхватывает его член. Драко откидывает голову назад, стонет, сквозь стиснутые зубы.       Гермиона шире разводит ноги, давая Драко рассмотреть её, она помнила, как ему это нравилось. И ей нравилось принадлежать только ему.       — Ты такая красивая.       В то же мгновение он входит в неё. Гермиона шипит, откидываясь на спину. Он задает такой бешенный темп, что было ясно — они долго не продержатся. Она теряется от переизбытка эмоций и чувств.       Драко наклоняется, оставляя нежный поцелуй в волосах. Искра нежности в их аморальной истории любви.       Взрыв.       Словно кто-то бесстрашный или попросту слетевший с катушек выдергивает чеку в гранате, и вместо того, чтоб зашвырнуть её куда подальше, он сжимает её крепко-накрепко в ладони. Обезумев скалится, предвкушая коллапс. И мир вмиг сужается лишь до ощущений перед тем, как всё взорвется, разнеся их на ошмётки. Спазмы прокатывались по их сплетенным телам. Они шумно дышат, почти задыхаясь от того, как их трясёт.       — Расскажешь мне утром о том, что тебе приснится? — спрашивает Драко, укрывая её.       — Хорошо, я останусь, — шепчет Гермиона, прижимаясь к нему еще ближе.